скачать книгу бесплатно
Он отступил и сильно ударил в стену ногой. Две нижние доски сломались.
– Вот это даааа! – Кедрин засмеялся, сокрушительно покачал головой. – Смотри, Петь!
Мокин оттолкнул Тищенко, вошёл в клеть:
– Мать моя вся в саже! Да её ж пальцем пропереть можно! Ты что ж, гнида, и на досках экономил, а?
Он повернулся к Тищенко. Тот отпрянул в тьму.
– Чо пятишься, лысый черт! А ну иди сюда!
Чёрная куртка Мокина угрожающе заскрипела. Он схватил Тищенко, втащил в клеть:
– Полюбуйся на свою работу!
Председатель засопел, забился в угол.
Кедрин ещё раз пнул стенку. Кусок нижней доски с хрустом отлетел в сторону. В тёмном проёме среди земли и червячков крысиного помёта что-то белело. Кедрин нагнулся и вытащил аккуратно сложенный вчетверо кусочек бумаги. Мокин подошёл к нему. Секретарь расправил листок. Он был влажный и остро пах крысами.
В середине теснились частые строчки:
Сумерки отмечены прохладой,
Как печатью – уголок листка.
На сухие руки яблонь сада
Напоролись грудью облака.
Ветер. Капля. Косточка в стакане.
Непросохший слепок тишины.
Клавиши, уставши от касаний,
С головой в себя погружены.
Их не тронуть больше. Не пригубить
Белый мозг. Холодный рафинад.
Слитки переплавленных прелюдий
Из травы осколками горят.
По мере того как входили в Кедрина расплывшиеся слова, лицо его вытягивалось и серело. Мокин напряжённо следил за ним, непонимающе шаря глазами по строчкам.
Кедрин перечитал ещё раз и посмотрел на Тищенко. Лицо секретаря стало непомерно узким. На побелевшем лбу выступила испарина. Не сводя широко раскрытых глаз с председателя, он дрожащими руками скомкал листок. Тищенко – белый как полотно, с открытым ртом и пляшущим подбородком, двинулся к нему из угла, умоляюще прижав руки к груди. Кедрин размахнулся и со всего маха ударил его кулаком в лицо. Председатель раскинул руки и шумно полетел на пол – под грязные сапоги подскочившего начальника районного ГБ.
Мокин бил быстро, сильно и точно; фуражка слетела с его головы, огненный чуб рассыпался по лбу:
– Хы бля! Хы бля! Хы бля!
Тищенко стонал, вскрикивал, закрывался руками, пытался ползти в угол, но везде его доставали эти косолапые, проворные сапоги, с хряском врезающиеся в живот, в грудь, в лицо.
Кедрин горящими глазами следил за избиением, тряс побелевшим кулаком:
– Так его, Петь, так его, гада…
Вскоре председатель уже не кричал и не стонал, а свернувшись кренделем, тяжело пыхтел, хлюпал разбитым ртом.
Напоследок Мокин откочил к дверце, разбежался и изо всех сил пнул его в ватный живот. Тищенко ухнул, отлетел к стене и, стукнувшись головой о гнилые доски, затих.
Мокин прислонился к косяку, тяжело дыша. Лицо его раскраснелось, янтарный чуб приклеился к потному лбу:
– Все, Михалыч, уделал, падлу…
Кедрин молча хлопнул его по плечу.
Мокин зло рассмеялся, провёл рукой по лицу:
– Порядок у него! Для порядку! Сссука…
Секретарь достал «Беломор», щёлкнул по дну, протянул Мокину. Тот схватил вылезшую папиросу, громко продул, сунул в зубы. Чиркнув спичкой, Кедрин поджёг скомканный листок, поднёс Мокину. Тот прикурил, порывисто склонившись:
– А ты, Михалыч?
– Не хочу. Накурился, – сдержанно улыбнулся секретарь, бросил горящий листок на сломанные доски и вытянул из кармана смятый вымпел.
– Образцовое хозяйство! – Мокин икнул и отрывисто захохотал.
Секретарь брезгливо тряхнул шёлковый треугольник, что-то пробормотал и осторожно положил его на горящий листок. Шёлк скорчился, стал прорастать жадными язычками.
Кедрин осторожно придвинул доски к проломленной стене. Пламя скользнуло по грязному дереву, заколебалось, неторопливо потянулось вверх. Доски затрещали.
Мокин улыбнулся, шумно выпустил дым:
– Ишь. Горит…
– Что ж ты хочешь, имеет право, – отозвался Кедрин.
– Имеет, а как же. – Мокин нагнулся, ища свалившуюся фуражку. Она, грязная, истоптанная, валялась возле ноги мертвеца.
– Фу ты, ёб твою… – Мокин брезгливо приподнял её двумя пальцами. – Вишь, сам же и затоптал. Ну не мудило я?
Кедрин посмотрел на фуражку, покачал головой:
– Даааа. Разошёлся ты. Чуть голову не потерял.
– Голову – ладно! Новая отрастёт! – Мокин засмеялся. – А эту больше не наденешь. Вишь! Вся в говне. Не стирать же…
– Это точно.
Мокин взял фуражку за козырёк, помахал ею:
– Придётся, Михалыч, тут оставить. Жмурикам на память.
Он шагнул к мертвецу, с размаха нахлобучил фуражку ему на голову:
– Носи на здоровье!
Две доски над проломом уже занялись – неяркое, голубоватое пламя торопливо ползло по ним. Клеть наполнялась дымом. Он повисал под грубым потолком мутными, вяло шевелящимися волокнами.
Секретарь сунул руки в карманы:
– Ну что, пошли?
– Идём, – ответил Мокин, отмахиваясь от дыма, – а то уж глаза щипит. Как в бане. Доски-то сырые. – Он вышел в коридор, поднял лежащий возле двери макет. Кедрин шагнул вслед за ним, но на пороге оглянулся, посмотрел на мертвеца. Он сидел в той же позе – раскинув ноги, выпятив распухший зелёный живот. Из-под косо нахлобученной фуражки торчали грязные волосы. Дым плавал возле лица, оживляя его заячьи черты. Кедрину показалось, что мертвец скупо плачет и, тужась, давясь мужскими слезами, мелко трясёт лохматой бородой.
Тищенко по-прежнему неподвижно лежал возле стены.
– Пошли, Михалыч, – раздался по коридору голос удаляющегося Мокина, – чо там смотреть? Всё ясно…
Кедрин повернулся и зашагал вслед за ним.
Выйдя из ворот, они долго щурились на непривычно яркое солнце, терли глаза, привыкшие к темноте.
Кедрин закурил.
– Слава яйцам, на воздух выбрались! – рассмеялся Мокин. – А то я уж думал – век вековать будем в этой вонище.
Кедрин сумрачно молчал, гоняя папиросу по углам скупого рта. Скулы его напряглись, бугрились желваками. Мокин хлопнул его по плечу:
– Ну, что насупился, Михалыч? Эта падла тебя расстроила? Да плюнь ты! Плюнь! – Мокин тряхнул его. – И так день да ночь голову ломаешь – лица на тебе нет. Побереги себя. Ты ж нам нужен. – Он улыбнулся, захлопал поросячьими ресницами и тихо, вкрадчиво добавил: – Мы ж без тебя никак.
Секретарь вздрогнул, взглянул на Мокина и, скупо улыбнувшись, обмяк, обнял его:
– Спасибо, Петь, спасибо.
И, растерянно почесав щеку, кивнул ему:
– Ты отметь на макете.
– Что, пора, ты думаешь?
– Конечно. – Обернувшись, секретарь посмотрел в распахнутые ворота фермы. Там в глубине наполнявшегося дымом коридора уже скупо поблескивало пламя.
Мокин положил ящик на землю, отодрал длинную копию фермы, передал Кедрину. Тот повертел в руках аккуратный домик, осторожно переломил его пополам и заглянул внутрь:
– Ты смотри, и клети даже есть. Как он в них клопов не рассадил? Айвазовский…
Секретарь швырнул обе половинки в коридор:
– Пусть горят вместе с настоящей.
– Точно! – Мокин подхватил ящик и шлёпнул Кедрина по плечу: – А теперь, Михалыч, пошли отсюда к едрене Фене.
Секретарь обнял скрипучие плечи Мокина, тот, в свою очередь, его. Они зашагали было по залитому солнцем выгону, но слабый стон сзади заставил их обернуться.
На пороге фермы, обхватив косяк, стоял Тищенко. Ватник его тлел, исходя дымом. Лицо председателя было изуродовано до неузнаваемости.
– Очухался, – удивлённо протянул Кедрин.
Мокин оторопело посмотрел на председателя, хмыкнул:
– Я ж тебе говорил, Михалыч, они как кошки живучи.
– Дааа, – покачал головой побледневший Кедрин и ненатурально засмеялся: – Силён, брат!
Покачиваясь и стоная, Тищенко смотрел на них заплывшими глазами. Кровь из разбитого рта текла по его подбородку, капала на ватник. Сзади из прогорклой тьмы коридора наползал дым, клубился, и, медленно переваливаясь через притолоку, исчезал в солнечном воздухе.
Улыбка сошла с лица Кедрина. Он помрачнел, сунул руки в карманы:
– Ну что, Аника-воин, отлежался?
Председатель по-прежнему пошатывался и стонал.
– Чего бормочешь? – повысил голос секретарь. – Я спрашиваю – отлежался?
Тищенко кивнул головой и всхлипнул.
– Вот и хорошо, – Кедрин облегченно вздохнул, надвинул на глаза кепку, – давай топай за нами. Живо.
И повернувшись, зашагал к изгороди.
Мокин погрозил председателю кулаком и поспешил за секретарём. Тищенко отпустил косяк, качнулся и поплёлся следом.
Через час, хрустя мокрыми, слабо дымящимися головешками, Кедрин забрался на фундамент правления, поправил кепку и молча оглядел собравшихся.
Они стояли кольцом вокруг пепелища – бабы со скорбными лицами, в платках, в плюшевых пиджаках и фуфайках, кудлатые окаменевшие мужики в ватниках и белобрысые ребятишки.
Кедрин махнул рукой. Толпа зашевелилась, и Мокин вытолкнул из неё Тищенко. Председатель упал, растопырив руки, тяжело поднялся и полез через головешки к секретарю. Кедрин ждал, сцепив за спиной руки.
Вскарабкавшись на крошащиеся кирпичи, Тищенко стал в трёх шагах от Кедрина – грязный, опалённый, с чудовищно распухшим лицом. Секретарь помедлил минуту, скользнул глазами по выжидающе молчащей толпе, потом поднял голову и заговорил:
– Корчевали. Выжигали. Пахали. Сеяли. Жали. Молотили. Мололи. Строгали. Кололи. Кирпичи клали. Дуги гнули. Лыки драли. Строили… И что же? – Он прищурился, покачал головой. – Кадушки рассохлись. Плуги сломались. Цепи распались. Кирпичи треснули. Рожь не взошла…
Маленькая баба в долгополом пиджаке, стоящая возле набычившегося Мокина, всхлипнула и заревела.
Кедрин вздохнул и продолжал:
– Вздумали крышу класть шифером – дор сгнил. Захотели класть дором – шифер потрескался…
Высокий седобородый старик крякнул и сокрушительно качнул головой.
– Заложили фундамент – дом осел. Высушили доски – покривились. Печь затопили – дым в избу пошел. Ссыпали картошку в подпол – вся помёрзла…
Другая баба заплакала, закрыв лицо руками. Белобрысый сынишка ткнулся в её зелёную юбку, заревел.