скачать книгу бесплатно
– Ну-ка, Михалыч, друж-ней! Друуж-ней! – Мокин уперся ногами в землю, закряхтел. Раздался треск – стойка Мокина переломилась, и каланча, едва не задев председателя, медленно рухнула, развалилась на гнилые брёвна.
– Ну вот и проверили на прочность, – тяжело дыша, проговорил Мокин. Кедрин вытер о полу выпачканные трухой руки, прищурился на громоздящиеся брёвна.
Председатель стоял, опустив мокрую голову. С мешковатого ватника капала грязь и вода.
Кедрин сунул руки в карманы:
– Ну что, брат, стыдно?
Тищенко ещё ниже опустил голову, всхлипнул.
– Даааа. Дожил ты до стыда такого. Тебе какой год-то?
– Пятьдесят шестой, – простонал председатель.
– А ума – как у трёхлетнего! – Мокин, склонившись над макетом, что-то рассматривал.
– Точно, – сощурившись, Кедрин выпускал дым, – и кто ж тебя выбрал такого?
– Нннарод…
– Народ? – Секретарь засмеялся, подошёл к Мокину: – Ну как с таким говорить?
– Да никак не говори, Михалыч. Оставь ты этого мудака. Лучше мне помоги.
– А что такое?
– Да вот недолга. – Сдвинув кепку на затылок, Мокин скрёб плоский лоб. – Не пойму я одного. У нас каланча со щитом упали, а тут они – стоят себе целёхоньки. Что ж делать?
Кедрин присел на корточки, наморщил брови.
От крохотной каланчи на крашеные опилки падала треугольная ребристая тень. Рядом стоял красный щит. На нём можно было разглядеть микроскопический огнетушитель, багор, топор и даже черенок лопаты.
Кедрин долго сидел над планом, задумчиво попыхивая папиросой, потом порывисто встал и по-чапаевски махнул рукой:
– А ну-ка вали их, Петь, к чёртовой матери! Молиться на них, что ли?
– Точно! – Мокин нагнулся и щелчком снёс сначала каланчу, потом щит. Красный огнетушитель запрыгал по макету, скатился на полированную поверхность реки.
– А вот тут мы тебя и к ногтю, падлу! – ощерился Мокин и ловко раздавил его выпуклым прокуренным ногтем.
Кедрин бросил окурок, сплюнул и посмотрел через поле.
Правление горело. Клочья жёлтого пламени рвались из окошка и двери. Вокруг домика стояли редкие зеваки.
– Ну вот, годится, – Мокин подхватил под мышку ящик, – теперь можно и дальше. Пошли, Михалыч?
– Идём, Петь, идём. – Кедрин хлопнул его по плечу и мотнул головой понуро стоящему Тищенко:
– Иди вперед, пожарник…
Председатель послушно поплёлся, с трудом перетаскивая обросшие грязью сапоги.
Возле мехмастерской они столкнулись с босоногой бабой и двумя небритыми, пропахшими соляркой мужиками.
Баба загородила Тищенко дорогу:
– Петрович! Чтой-то там горит-то?
– Правление, – сонно протянул председатель.
– Да неуж?
Тищенко молча отстранил её и зашагал дальше. Но баба засеменила следом, поймала его грязный рукав:
– Да как же, ды как… правление?! Загорелося?!
– Загорелось…
– Оооох, мамушка моя, – пропела баба и прикрыла рот коричневой рукой. Тищенко вздохнул и побрёл по дороге. Мужики оторопело смотрели на него – мокрого, сутулого и грязного. Баба охнула и, часто шлёпая босыми ногами по грязи, снова догнала его:
– Да как же, Петрович, мож, оно не само, мож, поджёг кто, а?
– Отстань…
– Чо ж отстань-то? – Она растерянно остановилась, провожая его глазами. – Кто ж поджёг правление?
– Он сам, живорез, и поджёг, – проговорил Мокин, обходя бабу.
Кедрин шёл следом.
Баба охнула. Мужики удивлённо переглянулись.
Кедрин повернулся к ним и сухо проговорил:
– Вместо того чтоб глаза пялить – шли бы пожар тушить. А кто поджёг и зачем – не ваша забота. Разберёмся.
Железные ворота мехмастерской были распахнуты настежь.
Тищенко первым вошел внутрь, огляделся и, не найдя никого, втянул голову в плечи:
– Тк вот это мастерская наша…
Мокин с Кедриным вошли следом. В мастерской было холодно, сумрачно и сыро. Пахло соляркой и промасленной ветошью. Посередине, поперёк прорезанного в бетонном полу проёма стояли трактор со спущенной гусеницей и грузовик без кузова с открытом капотом. Рядом на грязных, бурых от масла досках лежали части двигателей, детали, тряпки и инструменты. В глубине мастерской возле большого, но страшно грязного, закопчённого окна лезли друг на дружку три длинные, похожие на насекомых сеялки. Вдоль глухой кирпичной стены теснились два верстака с разбитыми тисками, токарный станок, две деревянные колоды и несколько бочек с горючим. Повсюду валялась разноцветная стружка, куски железа, окурки и тряпки. Кедрин долго осматривался, сцепив руки за спиной, потом грустно спросил:
– Это, значит, мастерская такая?
– Тк да вот… такая, – отозвался Тищенко.
Секретарь вздохнул, тоскливо посмотрел в глаза Мокину. Тот набычился, крепче сжал ящик:
– А где ж твои работнички?
– Тк на пожаре, верно, иль обедают…
Кедрин многозначительно хмыкнул, подошёл к машине, заглянул в капот. Заглянул и Мокин. Их внимательно склонённые головы долго шевелились под нависшей крышкой, фуражки сталкивались козырьками. Вдруг секретарь вздрогнул и, тронув Мокина за локоть, ткнул куда-то пальцем. Мокин тоже вздрогнул, что-то оторопело пробурчал. Они медленно распрямились и снова посмотрели в глаза друг другу. Лица их были бледны.
Тищенко с трудом сглотнул подступивший к горлу комок, прижал руки к груди и забормотал:
– Тк вот готовимся, товарищ Кедрин, к посевной и технику, значит, исправляем, и чтоб в исправности была, чтоб справная, стараемся, чиним, и всё в срок, всё по плану, вовремя, значит, стараемся…
Кедрин оттопырил губы, покачал головой.
Мокин обошёл трактор и остановился возле бочек:
– А это что?
– Бочки. С соляркой и бензином.
Рыжие брови Мокина удивлённо полезли вверх – под кожаный козырёк.
– С бензином?!
– Угу.
Мокин растерянно посмотрел на секретаря. Тот протянул чуть слышное «дааа», вздохнул и вышел вон.
Мокин подбежал к бочкам:
– И што ж, прям с бензином и стоит?
– Тк стоит, конешно, а как же нам… – встрепенулся было председатель, но Мокин властно махнул рукой:
– Которая?!
– Тк, наверно, крайняя справа.
Мокин быстро вывинтил крышку, наклонился, понюхал:
– Так и есть. Бензин.
Он шлёпнул себя по коленям, ошалело хохотнул и повернулся к председателю:
– У тебя стоит бензин?
– Стоит, конешно…
– В бочке?
– В бочке.
– Просто?!
– Тк конешно…
– Да как – «конечно»? Как – «конечно», огрызок ты сопатый, раскурица твоя мать?! Ведь вот подошёл я, – он порывисто отбежал и театрально подкрался к бочке, – подошёл, значит, и толк! – Поднатужившись, он толкнул ногой бочку, она с грохотом опрокинулась, из отверстия хлынул бензин, – и готово!
Тищенко раскрыл рот, растопырив руки, потянулся к растущей луже:
– Тк зачем же, тк льётся ведь…
Но Мокин вдруг присел на широко расставленных ногах, лицо его окаменело. Он вобрал голову в плечи и, скосив глаза на сторону, выцедил:
– А нннну-ка. А ннну-ка. К ееебееене матери. Быстро. Чтоб духу твоего… пппшёооол!!!
И словно пороховой гарью шибануло из поджавшихся губ Мокина: ноги председателя заплелись, руки затрепетали, он вылетел, чуть не сбив стоящего у ворот Кедрина. Тот цепко схватил его за шиворот, зло зашипел сквозь зубы:
Куууда… куда лыжи навострил, умник. Стой. Ишь, шустряк-самородок.
И тряхнув пару раз, сильно толкнул. Тищенко полетел на землю. Из распахнутых ворот раздался глухой и гулкий звук, словно десять мужчин встряхнули тяжёлый персидский ковер. Внутренности мастерской осветились, из неё выбежал Мокин. Лицо его было в копоти, губы судорожно сжимали папиросу. Под мышкой по-прежнему торчал ящик.
– Вот ведь, едрён-матрён, Михалыч! Спичку бросил!
Кедрин удивлённо поднял брови.
Тищенко взглянул на рвущееся из ворот пламя, вскрикнул и закрыл лицо руками. Мокин растерянно стоял перед секретарем:
– Вот ведь оказия…
Тот помолчал, вздохнул и сердито шлёпнул его по плечу:
– Ладно, не бери в голову. Не твоя вина.
И, прищурившись на оранжевые клубы, зло протянул:
– Это деятель наш виноват. Техника безопасности ни к чёрту. Сволочь.
Тищенко лежал на земле и плакал.
Мокин выплюнул папиросу, подошёл к нему, ткнул сапогом:
– Ну ладно, старик, будет выть-то. Всякое бывает. – И, не услыша ответа, ткнул сильнее: – Будет выть-то, говорю!
Председатель приподнял трясущуюся голову.
Кедрин, поигрывая желваками скул, смотрел на горящую мастерскую.
– Эх маааа, – Мокин сдвинул фуражку на затылок, поскрёб лоб, – во занялось-то! В один момент.