Самая страшная книга. DARKER. Твари и хвори

– У м-меня… внутри… горит…

– В подвал, – сипло уронил Лёха. – К хирургу.

Хирург

Мишка уснул. А еще говорят, дворники бухают много. Ничё, мы щас водочки стаканчик хряпс – и живем-поживаем, да-да.

Ой, кого нелегкая принесла? Ага, девочка, два мальчика. М-м-м, инфицированная.

Сейчас мы тебя, красавка, на кушеточку; блузочку чик, лифчик тоже, ай да грудки – розовые, крепкие, как портвешок-массандра. М-м-м, куколка-принцесска.

А щас мы водочки хряпс – и приступим, да; а тебе пока тряпочку подышать, спи-засыпай.

Кавалеры ейные у входа курят, ботинками шаркают – ничё, у Мишки вечно накурено, хуже не будет…

Ага, скальпелем вжик, щипчики-зажимчики ляп-ляп, вот он, весь ливер девочки-красоточки, трепещет, как на ладошке, – липкий, тепленький, ненаглядный, аж поцеловал его, сладенький какой.

Ну портвешок-массандра, честно-слово!

Угум, желудочек надрежем, а вот и яйки таракашкины, прям гроздочкой, как виноградик. А я их под водочку – хряпс! И лопаются во рту, как пузырьки, все подчищу, все доем, теплое и сладкое все из этой девочки.

Стежок-стежок – а кожа нежная, тонкая, не шитье, а песня! Ну, готово. Зову кавалеров. Один постарше, второго впервые вижу.

– Месяц, – говорю, – без физнагрузок и на ночь стакан водки. А то будет через год посудные губки жрать.

У младшенького глаза на лоб, ой, смешной такой. Старший кивает:

– Передадим.

– Оплата, – говорю, – на месте. Кого отдаете?

И скальпелем то в одного, то в другого целюсь, жду.

Младшенький глазами забегал – не сказали ему, значит. Соображает теперь, как быть.

А старший топчет бычок и говорит:

– Ага. Сосунка забирай.

Ну я и забрал. Вспорол младшему скальпелем горло, кровушку хлебаю, трахею грызу – а она жестковата у него, у девочки ихней помягче была б да послаще, но ничё, я щас водочки хряпс – и нормально пойдет.

А тот, старший, девчонку на руки берет да несет на выход. Ну, дело молодое-красивое – скажет, что малого комендант пожрал или карлики утащили. А она ему потом столько благодарностей начавкает, ой, хорошо как, право-слово!

Парнишка-то не промах, пятую ночь пережил, на выпуск идет.

А я за его здоровье щас водочки – хряпс!

Роберт

Я всегда стеснялся сказать – хи-хи! – что зачем нам водка, если есть стихи, что не стоит бегать, не зная меры, в самый черный час по общаге с верой в то, что есть шанс спастись от смерти, что, возможно, твист не станцуют черти, что с утра забудется привкус крови, комендант утихнет и вход откроют…

Я сижу на толчке в полумраке утра. Долбит в уши пульсом, набухли вены. Кто бы знал, что просраться настолько трудно, когда жук скребет ткань кишечных стенок…

Стиснув зубы, тужусь, раздвинув булки, и щекочут лапки сухую кожу, панцирь режет анус, и все же, булькнув, таракан ныряет; пронзает дрожью, я встаю к окну с закровившей жопой и, кряхтя, курю, и трясутся пальцы. Замеревших стен утихает шепот, таракан плывет через трубы к братцам.

За забором карлик – один остался – тоже тихо курит, усталый кроха. Умирает ночь, соскочив с дистанций. Предрассветных сумерек тает кромка.

Я сижу у окна. А диплом все ближе.

Через годик – ночь. Повторить. И выжить.

Тварь № 12. Алексей Гибер. Самая крутая на свете рампа для самых убойных трюков

Пролог. Стрит

Ветер бил в лицо, от побережья тянуло бризом. Прижавшись к краю «пешеходки», я объехал женщину с коляской – та что-то прокричала мне вслед. Я непроизвольно улыбнулся.

Плевать. Скоро все это будет неважным.

Попытался сделать олли – запутался, чуть не упал, едва устоял на ногах, вцепившись руками в ближайшее дерево и ободрав ладони. Скейт поплыл вниз по улице, подскочил на камне, свернул, ударился о бордюр.

Ноги дрожали. Я осмотрел ссадины и пошел за декой, сиротливо лежащей у сетки асфальтных трещин.

Над морем раскаленным подшипником зависло закатное солнце. Нужно было торопиться.

I. Олли

Маму отправили на юг по распределению в восьмидесятых, когда ей едва стукнуло двадцать. Сказали, мол, так и так, стране нужны специалисты в разных областях. «Вы что-то, Анечка, совсем бледная, как раз позагораете». В итоге, имея за плечами два года учебы в техникуме и ноль близких после выпуска из интерната, мама, не думая, поехала.

Возвращаться не стала – контора, направившая ее сюда, скоропостижно закрылась, как и много других в те годы. Мама с помощью каких-то схем урвала за бесценок двухэтажную квартиру с видом на море и обзавелась друзьями. А потом у нее родился я.

Про отца мама вспоминала с неохотой. В моем детстве отмалчивалась, показывала в сторону моря, говорила, что он моряк. «Даст бог, в том году с ним увидимся». Вечерами я до рези в глазах глядел на бликующую водную гладь, силясь высмотреть яхту, большой корабль – да пусть даже одноместную лодку! – с машущим мне рукой бородатым мужчиной, но все было зря. Лодки, корабли, яхты, фрегаты – все это виднелось на горизонте, заплывало в местный порт, с палуб сходили люди, обнимались, смеялись. Но ни в одной фигурке я не мог распознать отца.

Да и лицо его я видел лишь единожды, в старом фотоальбоме. На фотографии мама, совсем молодая, стояла в объятиях коротко стриженного мускулистого мужчины в белой футболке и улыбалась. Тот смотрел в камеру серьезно, зажав в зубах сигарету. Когда я, мелкий, подцепил этот отголосок прошлого из файлика и принес маме на кухню, она внезапно разозлилась, отобрала фото и наказала, запретив выходить из комнаты до вечера. За закрытой дверью я слышал мамин плач. Той фотографии я больше никогда не видел.

К четырнадцати годам меня перевели в другую школу – старая закрылась. Жабу, нашего директора, повязали за хищение крупной суммы, процесс затянулся, потом вскрылось еще что-то, и к первому сентября учебные двери так и не распахнулись. Уже после, проходя мимо, я видел, как окна заколачивались досками, а на стенах появлялись граффити – словно незаконченный альбом с раскрасками, из которого ты давно вырос, использовали для проверки ручек и каких-то почеркушек.

В новой школе меня приняли прохладно, но почти сразу повезло: соседом по парте оказался Ярик, веснушчатый раздолбай, с которым мы нашли общий язык. Помогало и то, что жили мы совсем рядом – прямо после Фрунзенской, где стоял мой дом, нужно было пройти пару кварталов, и там уже находился дом Ярика. С тех пор мы не отлипали друг от друга – вместе шли в школу и из нее; бесконечно гуляли, обсуждая одноклассников, комиксы, фильмы, музыку, игры; убегали от гопарей, теряясь в лабиринтах переулков, которые я за эти годы выучил как свои пять пальцев.

А потом Ярику подарили скейт.

Отец его, оперативник, раскошелился на подарок сыну ко дню рождения. Возможно, Ярик тогда хотел комп – а комп в те годы хотели все, – но потом выяснилось, что скейт даже лучше.

– Зацени! – вышел Ярик ко мне очередным летним днем, держа под мышкой доску. На ней был изображен горящий череп. – Охренеть как круто, да?

– Зашибись, – только и сказал я тогда. – Зашибись просто.

В тот день наша прогулка прошла не по обычному сценарию. Ярик уезжал вперед, спотыкался, падал, сдирал колени и ладони, вставал, смеялся, пробовал прыгать и прокручивать доску в воздухе, затем снова падал и пробовал снова, и так до бесконечности.

Уже вечером я вымаливал у мамы скейт.

Она была категорически против. Не помогали ни обязательства о круглогодичном мытье посуды, ни обещание стать отличником, ни выступившие на глазах слезы. Мама злилась, ругалась и ни за что не хотела покупать мне доску.

– Расшибешься! А не расшибешься – забросишь, деньги насмарку! Так и будет стоять в шкафу, пылиться! Нет, я сказала!

– Ну мам… – пытался возражать я, «нумамкая» до последнего. Впервые в жизни я столкнулся с таким нежеланием что-то мне купить. – Ну пожалуйста…

– Все, я сказала! Лёша, хватит капать на мозги, и так денег мало, на работе урезают, еще и ты со своими скейтами! Нет, и точка!

– Мам…

– Не мамкай! Только через мой труп! Нет денег, и все! Закрыли тему!

Я обиженно хлопнул дверью в свою комнату, крикнув что-то обидное под конец разговора. Усевшись на подоконник, привычно начал вглядываться в горизонт. Вот бы сейчас приплыл отец – он бы точно разрешил мне, может, даже научил бы кататься… Вот почему у Ярика есть отец-полицейский, который дарит ему скейт, а у кого-то в жизни все несправедливо?

На душе было погано. От солнечного света – точно от него! – в глазах защипало, захотелось заплакать. Тогда я отвел взгляд, чтобы не разрыдаться, и наткнулся им на шкаф с фарфоровой свиньей-копилкой, в которую клал остатки карманных денег. Весь ком в горле сразу как-то рассосался. Я улыбнулся.

Раз уж мама не хочет покупать мне скейт… Кто сказал, что я не могу купить на свои?

* * *

Уже с утра я стоял в «Спортмастере» – единственном на весь город – и судорожно пересчитывал свои накопления. Отложенного с карманных не хватало даже на самый дешевый скейт – да и тот был розовым, лакированным и неприятно переливался в бледном свете магазинных ламп. Я обошел стойку с досками по кругу, надеясь найти вариант получше и побюджетнее, но все было тщетно.

– Гоняешь? – раздался над ухом голос. Я дернулся и чуть не выпустил из рук деньги. Рядом со мной стоял парень в поло с логотипом магазина. – Слушай, скажу честно, у меня друг шарил – деки здесь полная хрень.

– А… А где тогда покупать? – поборов стеснение, решился спросить я. Желание начать кататься овладело мной целиком. – Еще спортивные магазины есть?

– Брось! – усмехнулся он. – В спортмагазах только фуфлыжники покупают. Тут Китай сплошной. Сильно кататься хочешь?

– Очень.

– Ладно, так уж и быть, помогу молодому скейт-дарованию. – Парень посмеялся собственной шутке. – Жди здесь.

И он ушел куда-то вглубь магазина.

В ожидании я еще раз взглянул на экземпляры на стенде – теперь они казались мне даже не фанерой, а куском хлипкой пластмассы, который надломится от малейшего удара.

– Держи. – Парень вновь появился из ниоткуда и протянул мне листок с каким-то адресом, выведенным корявым почерком. – Рынок наш знаешь где? «Заторник» который?

– Да.

– На бумажке тебе написал, кого там найти. Кент катался раньше, говорит, мужик свое дело знает. Может, найдешь там себе комплит какой-нибудь.

– Комплит?

– Готовую доску. Чтоб встать и поехать. Двигай, короче. Вам подсказать что-нибудь?

Тут же позабыв обо мне, парень направился к женщине, стоящей у стенда с кроссовками.

А я сжимал в руке заветную бумажку с кривыми буквами и молился всем, кого знал, чтобы тот мужик оказался на месте.

Рынок пах пирожками и руганью. Кричали армяне у обувного отдела, везла огромную телегу облаченная в куртку – на такой-то жаре! – полная тетка. Кто-то, рискнув встать на картонку, мерил штаны. Торгаши уверяли: «Отлично сидит, вот тут подрезать немного, и вообще сказка будет, лучше цены не найдете!»

Я протиснулся сквозь толпу возле павильона с объявлением «УЦЕНКА/ВСЕ ПО 100 Р./СКИТКИ». Продавец вертел в руках кепку и поочередно нахлобучивал ее на голову покупателям, попутно общаясь с кем-то через плечо и в то же время выкрикивая лозунги. Я вспомнил, как мама однажды урвала мне на подобном рынке сборник «Монастырских сказок». Там тоже были «скитки» (или скиты?) – маленькие деревушки, в которых жили монахи. Однажды юный ученик пришел за советом к отшельнику, и тот поделился с ним тайным знанием, которое молодой монах осознал только с возрастом. Я тогда не понял смысла сказки, попытался выяснить у мамы, но она ответила как-то неразборчиво. В мои четырнадцать ситуация не изменилась, да и сказка успела подзабыться.

Еще немного поплутав в обувном-одежном лабиринте, я вышел к нужному мне ларьку. Он притаился на окраине рынка – соседние лавочки либо были закрыты, либо почти не пользовались спросом. Только грузная продавщица курила на табуретке около вешалок с детской одеждой, ругаясь с кем-то по телефону. Я еще раз на всякий сверился с бумажкой и подошел к павильону.

Несмотря на жаркий день, внутри меня обдало прохладой. Я поежился и осмотрелся.

Лавка напоминала барахолку, уменьшенную до размера метр на два. Казалось, здесь торгует Плюшкин. Выцветшие кастрюли соседствовали с остановившимися часами; на полке скалился плюшевый заяц с оторванным ухом, на прилавке под ним лежала треснутая гитара; довершала картину куча упаковок с благовониями и «звенелки» на дверь, легонько тренькающие от ветра.

Скейты обнаружились совсем рядом – ручной работы, выстроились на полу, поблескивая на солнце.

– Тебе чего? – вырос из ниоткуда мужчина лет пятидесяти с длинной мшистой бородой и в широкой рубахе. – Не заблудился, малой?

В тот момент я подумал, что, должно быть, отшельники выглядят именно так.

– Я… – Запнувшись, я не нашел, что сказать. Протянул бумажку, промямлил: – Скейт хочу.

– Скейт? – Мужик потер бороду. – А денег хватит? Ручная работа, беру дорого.

– В-вот… – Я глупо протянул ему всю свою мелочь. Мужик только окинул меня взглядом. – Мне в магазине сказали, что у вас… И…

– Ты лучше подкопи и тогда приходи, – усмехнулся продавец. – Все, иди давай, не мешай работать.

Я замер, не в силах поверить, что мою единственную надежду растоптали и Ярик так и будет кататься на подаренном отцом скейте, а я останусь унылым пешеходом. В носу засвербело.

– Ну, зареви мне еще тут. Как звать? – смягчился мужик.

– Л… Лёха.

– Слушай, Лёха, я… – начал он, но тут же застыл. – Лёха, говоришь? А фамилия?

– Шилов.

– Ши-и-илов… – протянул мужик, распробовав слово. – Обожди-ка.

Он тут же отошел вглубь ларька и стал копаться в хламе. Шерудил блохой по одной стенке, по другой, что-то мычал себе под нос, пока, наконец, не развернулся ко мне:

– Сколько с собой есть?

– Полторы.

– Давай сюда.

Я послушно выудил из кармана уже убранную мелочь с редкими купюрами, протянул ему. Мужик, не пересчитывая, убрал деньги в большую борсетку на поясе, которая все это время пряталась под рубахой. Затем отвернулся – и повернулся обратно уже со скейтом в руках. Скейты на продажу остались нетронутыми.

– Вспомнил, есть тут один экземпляр. Считай, почти даром. Ручная работа! – заулыбался он желтыми зубами. – Немного большеват для тебя, конечно, но ничего, на вырост, до института хватит. Держи. Катайся на здоровье!

Я дрожащими руками перехватил у него доску. Увесистая, черная сверху и бежевая снизу, она приятно холодила ладони.

– Спасибо… – прошептал я.

– Да не за что. У меня племянник есть, тоже Лёшей звать, да и ты вроде пацан нормальный. Так что со скидкой продаю. Катайся в удовольствие, да.

– Спасибо еще раз. Огроменное.

С рынка я уходил с радостно-наглым видом, держа доску под мышкой. Когда покидал ряд с продавцом скейта, обернулся – тот улыбался мне желтой улыбкой и махал вслед.

Скейт я еще до прихода мамы с работы закинул под кровать. Пылесосил в своей комнате я сам лет с десяти, поэтому не боялся, что мама обнаружит мое сокровище. Я лежал на матрасе, чувствовал спиной, что подо мной находится самая крутая вещь на свете, и кайфовал. Кайфовал от теплых дней, от скейта, от жизни, совершенно позабыв о грусти по отцу и о ссоре с мамой. Впереди было целое лето, наполненное новым увлечением. Лето, когда я буду предоставлен сам себе.

Ночью несколько раз просыпался и, свесив руку с кровати, щупал шершавую поверхность доски – скейт покорно стоял, ожидая первого заезда. Я удовлетворенно вздыхал и снова проваливался в сон.

Лето ждало.

* * *

Следующие несколько месяцев мы с Яриком не вылезали с улицы. Я дожидался маминого ухода, выбегал под палящее солнце, подхватывал друга, и мы ехали по пустынному знойному городу, учась прыгать на бордюры и мутить первые трюки.

– Трахохват, – кивнул мне Ярик в один из таких дней.

– А?

– Скейт неправильно держишь. За подвески его держать трахохватом называется. Так только лохи держат. И позеры. Ты ж не позер.

– Это ты откуда взял?

– К отцу на работу ходил, он меня пустил за комп. В интернете посмотрел. Ты прикинь, целые форумы скейтеров есть! Еще и видосов дофига. Я глянул, мы с тобой только олли пытаемся. А еще есть флипы всякие, ванэйти, до фига всего…

И мы продолжали учиться делать олли.

Уже через несколько недель я знал наизусть, что доска называется декой, подвески – траками (отсюда и трахохват), перила – рейлами, а самокатчики – худшие враги скейтеров на спотах с рампами. Ни спотов, ни рамп у нас в городе не было, но мы с Яриком продолжали общаться на этом кажущемся инопланетным языке, и в груди приятно теплело от чувства, что мы уникальны и знаем нечто, неподвластное другим.

Мы катались до вечера, падали, набивали шишки и сдирали кожу об асфальт, но все было нипочем перед желанием слиться со скейтом, стать с ним единым целым. Я обожал, когда маму задерживали на работе, и не мог усидеть на месте в выходные. Теплыми ночами, дожидаясь, пока мама уснет, я тихо выходил во двор и катался, катался, катался, практикуясь.

А потом скейт начало вести.

В конце августа я, скатываясь по улице, внезапно свалился с деки и больно ударился локтем. Спустя секунду подъехал Ярик.

– Ты как? Не сломал ничего? Завтыкал, что ли? – расспрашивал он, помогая мне подняться.

А я молча смотрел на скейт, откатившийся дальше. В момент, когда я потерял контроль, отчетливо ощутил, что его повело влево. Словно я катался на нем не один, и кто-то посторонний надавил ногой на доску для поворота, хотя поворачивать я не собирался.

С того дня скейт стало все чаще клинить. Нередко я оказывался правее дороги, несмотря на все мои попытки ехать по центру; Ярик едва успевал за мной, ругаясь в спину, когда я заезжал на плохой асфальт; я пытался смазать колеса, осматривал траки, даже хотел разобрать деку, чтобы понять, в чем причина проблемы, но побоялся, что не смогу собрать обратно.

– Ты угораешь? – усмехался Ярик, когда я в очередной раз заезжал в какой-то переулок. – Ты уже третий раз за неделю сюда едешь. Тут асфальта нет почти, Лёх. Хорош уже, поехали на главную.

– Да… Да, поехали, – отвечал я и упорно выруливал на главную улицу.

А скейт продолжало тянуть обратно.

Говорить Ярику, что сюда из раза в раз заезжаю не я, было стремно – все равно не поверит, а то и расскажет всем в школе, что я чокнутый. До сентября оставалось рукой подать.

Однажды вечером мы уже собирались разъехаться по домам, как скейт снова направил меня в неприметный переулок на углу Тищева. Я злился и расстраивался из-за того, что совсем скоро, когда начнется учеба, уже не смогу кататься подолгу, поэтому решил забить и отдаться невидимому направляющему. Только продолжал отталкиваться ногой и старался объезжать крупные камни. Ярик что-то кричал в спину, но мне было все равно.

Скейт встал перед пустырем рядом с частными домами. Не понимая, почему именно здесь, я слез с доски, прошелся по насыпи, а затем уселся на бордюр, ожидая опаздывающего Ярика. Он подъехал почти сразу и тут же набросился с расспросами:

– Чё тебя тянет сюда?! Медом намазано?

– Иди в жопу. – Говорить не хотелось. – Просто сюда езжу, и все. Не хочешь, не катайся со мной.

– Вот так значит, да?.. – захлопал глазами Ярик. – Ну и пожалуйста!

И, вскочив на доску, он поехал обратно, на Тищева.

Я же усмехнулся ему, взял в руки скейт – «И зачем ты меня сюда привез?» – и осмотрелся. Сердце тут же провалилось вниз и будто покатилось вслед за другом.

Из верхушки одной насыпи торчал перемазанный в грязи палец.

– Ярик! Ярик! Стой! – заорал я что есть мочи, выбежав к нему.

Уже добравшись до конца переулка, он развернулся, вздохнул и поехал назад.

– Слушай, ты если…

– Зырь! – перебил я, указывая на находку.

Ярик тут же переменился в лице:

– Охереть. Я… Я ща…

И выудил телефон. Пока Ярик разговаривал с отцом, я не мог оторвать взгляд от пальца. Скейт в руках словно вибрировал – и это пугало не меньше.

Тело откапывали уже в темноте. Отец Ярика, дядя Олег, строго наказал нам не приближаться и вообще хотел сплавить нас домой. Но мы, притворившись, что уехали, окольными путями вернулись в переулок и попали как раз на тот момент, когда обладателя пальца вытащили из земли полностью.

В свете белых фонарей труп выглядел неестественно-бледным: почерневшие глаза, полусгнившее лицо, перерезанное горло с темными подтеками. Образ отпечатался в памяти, как принт на яриковской доске, и я завороженно глядел на тело, пока рядом не гаркнули:

– Охренели совсем?! Я же сказал: валите отсюда! – Дядя Олег уже схватил нас и тряс, ругаясь. – А ну, быстро! Брысь по домам! – И подтолкнул в спины.

До дома мы с Яриком ехали молча. На небе, будто перекатываясь маленьким колесиком, всходила бледная, словно найденное нами тело, луна.

Скейт я спрятал под лестницей в подъезде, где часто оставляли коляски. Дома получил от мамы нагоняй и еще долго не мог заснуть, ворочаясь. Под кроватью не хватало доски. Доски, которая привела меня к трупу.

Тот случай мы с Яриком почти не обсуждали. Спустя несколько дней он обмолвился, что найденный нами труп – пропавший несколько месяцев назад пацан. Мать его бухала, отца не было, а потому искали неохотно – списывали на то, что подался в бега.

– Алкаши зарезали? – поинтересовался я скорее для поддержания разговора.

– Не. Папа с кем-то по телефону говорил, что не похоже. Фиг его знает, Лёх.

Еще с неделю кататься было неприятно – казалось, скейт опять поведет в какую-то промзону и я обнаружу еще чье-нибудь тело. Но после того вечера доска снова стала слушаться меня, и я забил на страхи. Трюки не ждали – я брал от конца лета все.