Приносящий вино

Тишина замерла в квартире. Душная, прокуренная, липкая тишина. Все молча смотрели то на Зильбера, то на Гордеева. Данила, вперившись в Евгена красными глазами, бормотал злорадно:

— Только вот ты не прав. Ты не вырвешься из этого мира, не обхитришь его. Тебя все равно припечатает. Сколько и что бы ты ни говорил. Я это знаю, потому что я здесь царь и бог, я на особом счету, и ты это тоже знаешь. Мне незачем горланить всем про мое вино.

Зильбер вскочил с табурета, опрокинув его ногой. Разведя в стороны руки, побалтывая банку, он смотрел на притихших гостей, сверкая глазами, как сумасшедший. Он уже не выглядел клоуном с собачьей цепью на шее. В тот момент он казался страшным грифом, принявшим волею богов обличье человека.

— Мне это не нужно, видишь? Гляди на этих людей, они меня знают. Знают мою музыку. Мне не нужно слышать её из каждого утюга, чтобы испытывать это правильное чувство. Знаешь главный признак гениальности? Она самодостаточна! Она не требует подтверждения. Она выше толпы. Она, блядь, выходит за рамки правил! — Данила разгорячился, свободной рукой откинул со лба мокрую прядь волос, лицо его исказилось в смешливом бешенстве. — Я могу зарифмовать «кровь-любовь» под два аккорда, и мне это простят. — Он хрипло расхохотался, закашлялся. — А ты?

Он щёлкнул пальцами, помахал указательным и средним. От стены отлепилась фигура в безразмерной майке, сунула ему в руку сигарету, дала огня.

Зильбер затягивался и кашлял, дергая сутулыми плечами. Из красных его глаз текли хмельные слезы смеха.

— А ты? — повторил он. — Ты решил всех уболтать? А не боишься, что и правда вылезешь из андеграунда в мейнстрим? Тебя это убьет.

— Значит, пускай убьет. — Улыбка Гордеева была все еще холодна, как кладбищенский гранит.

Казалось, от его ледяного спокойствия жар зильберовских кривляний вот-вот зашипит. Казалось, комната наполнится от них паром, как турецкий хамам. Казалось даже, что кто-то из них вцепится другому в глотку. Но Зильбер глядел на Гордеева пристально, стуча краем банки о зубы. Спустя несколько секунд этого дрожащего молчания он расхохотался и протянул банку Евгену.

— Ай да Жека, ай да сукин сын! Выпьем за него.

Евген, криво ухмыльнувшись, ударил бутылкой по банке в руке Зильбера, едва ее не выбив. Потом протянул мне, мы тоже стукнулись тарой. Я заметил, что некоторые в комнате выпили не чокаясь. Протянул свой стакан сидящему рядом Вальке. Пухляш замялся на минутку, но все же щелкнул об него своей банкой пива.

Щелчок за щелчком, забулькали вокруг разговоры, зазвенели шутки, заволокло комнату мягким маревом бесшабашной уютной пьянки. Вспышка Зильбера утихла — похоже, нестабильность хозяина местным не в новинку. Вот только Евген очень уж задумчиво хлебал свое винище, да подсевший рядом Вася Мартынов слишком угрюмо на него поглядывал.

Зато Байрама, похоже, ничего не могло смутить. Развалившись на подлокотнике дивана, он поглаживал бедро сидящей у него на колене девицы и тараторил что-то, улыбаясь её смеху. Я прислушался:

— … По-озвольте, мадемуазель, красивые женщины — это мой научный интерес!

— Научный? — Девушка наигранно вскинула брови, поправляя прическу. — Это что же за наука такая?

— Ну, а что, Пушкину можно, значит, искушаться в «науке страсти нежной», а мне, значит, нет? — по-кошачьи щурясь, улыбнулся Байрам и поцеловал девушке пальцы.

Та расхохоталась и проворковала с лукавым придыханием:

— Ну, это, допустим, так… Но знаешь ли, дорогой мой… где ты, а где — Пушкин!

— И правда, о чём это я. Пушкин же в могиле.

…Потом она смеялась ещё громче и обнимала ладонями его лицо, а он, кажется, кусал ее за губу — в общем, мне стало неловко смотреть, и я отвернулся. Никогда так не умел.

Впрочем, мне и не требовалось.

Кольнула в грудь тоска по Свете. Захотелось написать ей что-то нежное, хоть как-то скрасить ночь без меня. Кольнула в мозг совесть — мог бы сейчас обнимать любимую, а ведь поперся на какую-то душную пьянку, побоялся «выпасть из тусовки», как какой-то десятиклассник.

Стакан у меня в руке опустел. Увидев это, Евген вылил в него остатки вина.

— Так а ты…

— Принесу ещё.

Он махнул рукой и поднялся с дивана. Я засмеялся, размышляя, специально ли он это сказал или ляпнул, не задумываясь. Когда он вернулся, на его лице отсвечивала кладбищенская весна. Гранит был ещё холоден, но на ветках набухали почки, а размокшая земля в проталинах начинала парить и чавкать под подошвами…

Так. Откуда у меня это? Почему меня так понесло на поэзию? Почему я хочу положить на музыку это лицо и сыграть об этом кладбище, и спеть об этой теплой земле и холодном граните?..

Бр-р-р.

Тонкая улыбка Евгена выдавала, что до него дошла соль собственной ненарочной шутки. Это было хорошо. За это мы с ним и выпили, и он долил мне в стакан до краев. И я пил. И шум мягко плыл сквозь уши, а Зильбер сидел у стенки почему-то в черных очках, курил и запиливал какое-то затейливое соло на неподключенной электрогитаре… а я пил… и к слову, кажется, евгеновой гитаре…

…Меня трясли за плечо, из белого шума выплывало лицо Игоря.

— Андрюх, живой?

— А? Ага. Да. — Я шевелил резиновыми губами, чувствовал, как щеки медленно плывут вниз, точно теплый воск. В ушах шумело, будто фоном был включен гитарный дисторшен.