Любовь которая убивает

Даша достала из сумки фото с мамой — то самое, где они смеются, прижавшись щеками. Поставила снимок на тумбочку и на секунду прикрыла глаза: да, она всё ещё связана с домом.

Алина попыталась разрядить тишину:

— Слушай, тут даже воздух другой. Как будто если глубоко вдохнуть, станешь чуть талантливее. Или хотя бы чуть менее нервной.

Даша улыбнулась.

Шкафчик у стены выглядел потрёпанным: краска облупилась, петли скрипели, дверца держалась на честном слове. Даша потянула её — дверца хрустнула и отвалилась, едва не прилетев Алине по колену.

Алина расхохоталась:

— Ну вот. Официально: это знак. Нам предстоит ремонт. Надо сделать это место нашим. Не просто комнатой, а крепостью.

Даша кивнула: ремонт — это что-то настоящее, что можно потрогать руками.

Осторожно постучали в дверь. Даша замерла, пальцы вцепились в край свитера. Алина приподняла бровь:

— Тишина длилась ровно семь минут. Рекорд, кстати.

Стук повторился — чуть увереннее. Даша глубоко вдохнула и распахнула дверь.

На пороге стояли парень и девушка. Парень — высокий, в джинсовке с закатанными рукавами. Он сразу улыбнулся легко и открыто.

— Я Даня, а это Диана, — он чуть развернулся, чтобы её тоже заметили.

Диана стояла рядом — смелая, яркая, с длинными розовыми кудрями. Она держала папку, чуть покачивая.

— Привет, — она наклонила голову. — Староста сказал собрать всех, кто прошёл прослушивание. В кафе внизу. Там уже почти все. Если бы Даня не пошёл, я бы пошла сама — терпеть не могу, когда кто-то сидит один и переживает.

Алина шагнула вперёд:

— А я Алина, а это Даша. Мы как раз собирались.

Даша осталась чуть позади, но теперь ей было легче стоять в проёме. Она кивнула Дане и Диане — тихо, но с благодарностью.

Они двинулись по коридору. Даня шёл впереди, время от времени оглядываясь. Диана шла рядом с Алиной, и та тут же начала рассказывать про дрожащие руки и доброе лицо в зале, которое придало сил.

Даша шла следом, ловя обрывки фраз и смех. «Можно ли уже называть их друзьями?» — мелькнуло в голове. «А если пока просто „новыми людьми, с которыми хочется быть рядом“ — этого хватит».

Лестница вниз будто стёрла лишние слова. С каждым пролётом тревога становилась тише.

Даня уверенно свернул в узкий переулок, где воздух был гуще от запахов выпечки и кофе.

— Почти пришли, — бросил он через плечо, и в этом «почти» было столько спокойствия, что Даша впервые за вечер выдохнула по-настоящему.

Кафе оказалось тихим местом с большими окнами. Внутри пахло свежим хлебом и корицей, свет был мягким.

Даня придержал дверь, пропуская всех внутрь. Внутри уже собралась компания студентов: кто-то спорил о сцене, кто-то листал сценарий, кто-то просто улыбался.

Кто-то махнул рукой:

— О, вот и последние! Сюда, тут как раз есть место для тех, кто ещё не верит, что прошёл.

Алина шагнула вперёд. Диана мягко подтолкнула Дашу локтем:

— Идём. Тут не кусаются. Тут просто все немного волнуются, но делают вид, что всё под контролем.

Даша улыбнулась и пошла следом. Не как чужая, не как «ещё одна новенькая», а как та, кто нашёл свою дверь и решился её открыть.

Внимание Даши привлекла блондинка — яркая, с живыми глазами.

— Вы те самые, что были на прослушивании? — спросила она. — Я видела, как вы шли по коридору. У вас такой вид, будто вы только что вышли из шторма, но ещё не верите, что выжили.

Даша неловко улыбнулась, а Алина подхватила:

— Мы выжили. Пока что. Но шкафчик в комнате нас чуть не победил.

Все рассмеялись, и напряжение начало таять.

Разговор быстро свернул к будущему прослушиванию, к страхам и мечтам. Полина — так звали блондинку — тихо сказала:

— Знаете, я тут заметила одного преподавателя — Кирилла Дмитриевича. Он был в комиссии. Он не старается всех очаровать. Наоборот — будто вообще не думает о том, какое впечатление производит. Но когда он говорит, все замолкают. Не потому что боятся, а потому что хочется услышать каждое слово. Думаю, это и есть настоящий талант: не кричать, а звучать так, что тебя слышат.

Она запнулась и быстро добавила тише:

— И да… я, кажется, в него влюбилась. Ну, не всерьёз, наверное. Просто когда он кивнул после моего монолога, мне казалось, что я могу теперь вообще всё. Даже летать.

Алина толкнула Дашу локтем и прошептала:

— Знаешь, я рада за неё. Пусть будет хоть одна простая радость — кому-то понравиться. Или просто почувствовать, что тебя заметили.

Даша смотрела на Полину — на то, как та уткнулась в чашку, будто хотела спрятать эту откровенность, и в груди становилось теплее. Здесь можно было выдохнуть, признаться в чём-то маленьком и личном, и никто не станет смеяться.

За окном город окончательно стёр границы между днём и вечером: фонари зажигались один за другим, а свет из кафе ложился на стол тёплыми квадратами. Даша обхватила ладонями горячую чашку. Пусть впереди ещё сотни страхов — сегодня они сидели здесь, вместе, и город за окном казался уже не таким чужим.

Когда они разошлись по комнатам, коридор почти стих. Алина упала на кровать и почти сразу уснула.

Даша не легла. Она села у окна, подтянув колени к груди, и смотрела на ночной город. Он не спал: мелькали фары, горел одинокий свет в окне. Город казался огромным и немного чужим, но теперь в нём было место и для неё. Даша вдыхала прохладу и чувствовала, как напряжение дня медленно оседает.

Она не думала ни о чём конкретном — просто позволяла глазам скользить по огням, по теням домов, по редким прохожим. В голове тихо крутилась фраза Алины: «Мы это сделали». Этого было достаточно, чтобы сидеть вот так, у окна, и просто быть.

На следующий день у них был выходной. Утром они получили добро на ремонт — не капитальный, а «чтобы привести в порядок». Для Даши и Алины это значило куда больше: зелёный свет на то, чтобы сделать комнату своей.

Они отправились по магазинам. Сначала шли быстро, будто боялись, что разрешение отменят, а потом замедлились — вокруг было столько всего: витрины, вывески, запахи свежей выпечки.

Обои выбирали долго. Алина хотела что-то яркое, Даша — спокойные, тёплые оттенки. В итоге сошлись на бежево‑кремовых с едва заметной текстурой.

С мебелью было сложнее. Нашли небольшой стеллаж с открытыми полками, две одинаковые настольные лампы с тёплым светом, мягкий плед.

Пакеты и коробки росли. К середине дня Даша чувствовала, как пальцы немеют от ручек, а спина просит пощады. Но они не сдавались: спорили, смеялись и шли дальше.

Когда они вышли из последнего магазина, нагруженные так, что почти не видели дороги, из‑за угла вывернули Даня и Стас.

— Стас, смотри, армия грузчиков уходит в закат, — рассмеялся Даня. — Вы что, решили за один день обставить всю общагу?

Алина, из‑под пакета виднелась только макушка, выдохнула:

— Почти. Осталось только дотащить это до комнаты и не уронить по дороге.

Стас тут же шагнул вперёд, ловко перехватил самый тяжёлый пакет:

— Давай сюда. Я как раз тренируюсь быть полезным.

Даня подхватил коробки, подмигнул:

— Мы тут мимо шли, а тут вы — как ходячий пункт выдачи заказов. Нельзя же бросать людей в такой ситуации.

Идти стало легче. Даня рассказывал, как однажды пытался собрать книжную полку и в итоге построил «что-то среднее между лестницей и скульптурой», Стас закатывал глаза и добавлял свои версии, а Алина смеялась так, что даже тяжёлые пакеты будто становились легче.

Даша шла чуть позади, слушая болтовню, и вдруг поймала себя на мысли, что ей не хочется ничего добавлять. Достаточно просто идти рядом и знать, что если пакет начнёт сползать, кто-то тут же его подхватит.

До общежития добрались быстрее, чем думали. Пока поднимались по лестнице, Даня всё время оборачивался, проверяя, не отстали ли девушки, а Стас подбадривал:

— Ещё один пролёт. Ты держишь. Мы держим. Всё держим.

В комнате свалили пакеты у порога. Комната будто сразу наполнилась жизнью — шуршанием упаковок, смехом, торопливыми «куда это поставить».

— Ну вот, — сказала Алина, оглядываясь. — Теперь это официально наша крепость. Осталось только собрать всё это.

Даша подошла к окну и на секунду снова посмотрела на город. Теперь он уже не казался таким чужим.

Стас и Даня стояли в дверях, оглядывая комнату.

— Ну, — протянул Даня, потирая руки, — выглядит как вызов. Или как квест, где главный приз — чтобы это всё перестало выглядеть как склад.

Стас чуть нахмурился и сделал шаг назад:

— Я бы с радостью, но у меня сегодня ещё пара дел. Да и в ремонте я не спец: один раз пытался полку повесить — в итоге у меня была полка, три дюбеля в стене и чувство, что я оскорбил все строительные нормы.

Алина упёрла руки в бока:

— Ты не должен быть мастером. Ты должен быть человеком, который просто держит край, пока мы пытаемся не испортить всё окончательно. Даже если ты просто будешь стоять и говорить «да, тут ровно», это уже будет помощь.

Стас вздохнул, но в этом вздохе уже не было отказа:

— Ладно. Но если что — я предупреждал.

Алина расплылась в улыбке:

— Ура! У нас есть мужская поддержка. И даже с оговорками — это лучше, чем вообще без неё.

Пока девушки доставали из коробок рулоны и раскладывали инструменты, парни сверяли края полотен, прикидывали, где будет стык, а где придётся подрезать.

— Главное — не торопиться, — наставлял Стас. — Обои любят терпение. И ровные руки.

Даша кивнула, стараясь выглядеть уверенной, но пальцы чуть подрагивали.

Они начали с самой простой стены. Даня держал полотно ровно, Стас аккуратно разглаживал его широким шпателем, сгоняя воздух вниз, а Даша с Алиной подавали инструменты и следили за краями.

В какой-то момент Даша взялась за следующий лист сама. Клей нанесла щедро, приложила полосу к стене. Всё шло хорошо ровно до середины: потом край пошёл волной, а в углу собрался в мелкую гармошку.

— Ой, — тихо сказала Даша.

Стас хмыкнул без злости:

— Ничего. Это мы снимем. А ты пока займись чем-то, где не нужен точный расчёт. Например, окна. Они у вас будто в сеточке — через них город не разглядеть.

Даня поддержал:

— Точно! Окна — это важно. Это как прожектор для сцены: если стекло мутное, даже лучшая декорация выглядит дёшево.

Даша вздохнула и кивнула:

— Ладно. Окна так окна.

Она взяла скребок, тряпки и средство с запахом лимона и ушла туда, где можно было просто тереть стекло и не думать о том, что всё криво.

А в комнате кипела работа. Даня включил бодрый плейлист, и под ритмичный бит они со Стасом быстро сняли остатки старых обоев, прошлись по стенам грунтовкой и начали клеить новые — ровно, без спешки.

Алина разбирала коробки, сортировала вещи, прикидывала, как лучше расставить мебель. Кровати поставили у своих стен, рабочее место отделили стеллажами — лёгкими, сквозными. На полках сразу нашлись места для всего важного: учебники встали ровными рядами, фото — на видное место, между ними примостились маленькие сувениры.

Рабочие места устроили у окна — так, чтобы свет падал ровно. Два стула, две лампы, узкие полки по бокам: всё просто, но с расчётом на то, что здесь будут жить не только конспекты, но и маленькие привычки. Алина поставила на край стола маленький горшок с зеленью и улыбнулась: комната теперь по-настоящему их.

Когда последние рулоны были убраны, а остатки клея смыты, Стас отступил на шаг и удовлетворённо кивнул:

— Ну вот. Теперь это не просто комната. Теперь это крепость.

Даня хлопнул его по плечу:

— И крепость чистая. Особенно окна — Даша их так оттёрла, что теперь видно даже, как на том доме напротив кто-то занавеску поправляет.

Даша смущённо улыбнулась:

— Зато без пузырей.

Стас и Даня задержались ещё на полчаса — помогли расставить последние мелочи, проверили, чтобы ничего не шаталось, и засобирались.

— Ну, мы пойдём, — сказал Стас. — Завтра у вас первый учебный день. Так что сейчас — только отдыхать.

Даня подмигнул:

— А если что — мы рядом. И да, если вдруг решите клеить ещё что-нибудь — зовите. Но лучше не сегодня.

Когда дверь за ними закрылась, в комнате повисла тишина — не пустая, а наполненная чем-то новым. Даша провела ладонью по чистому стеклу и посмотрела на город: фонари, огни витрин, редкие машины.

Алина раскладывала на столе тетради, ручки, расписание.

— Завтра первый день, — тихо сказала она. — И знаешь, что самое странное? Мне уже не страшно. Ну, почти не страшно.

Даша села на кровать, подтянула к себе плед и кивнула:

— Мне тоже. Наверное, потому что теперь у нас есть не только аудитория и расписание. У нас есть это место. И люди, которые знают, что у меня не получается ровно клеить обои, но всё равно улыбаются.

Алина улыбнулась, поставила на полку маленькую лампу и щёлкнула выключателем. Тёплый свет лёг на стены, на новые обои, на круглый коврик посреди комнаты, и комната будто окончательно стала их.

— Давай готовиться, — сказала она. — Завтра будет утро, будильник, сборы, первые пары. Но сегодня — мы просто сидим тут, в нашей крепости, и знаем, что всё на своих местах.

Они начали: листали страницы, делали пометки, обсуждали, какие лекции будут самыми сложными, а какие — самыми интересными. Время текло медленно, но не тягостно — так течёт вечер, когда день был долгим, но хорошим.

Когда стрелки часов подобрались к полуночи, Алина зевнула, потянулась и закрыла тетрадь:

— Всё. Больше не могу. Завтра голова должна быть ясной.

Даша кивнула, убрала конспекты, выключила лампу и посмотрела в окно в последний раз. Город не спал, но теперь в его шуме и огнях не было угрозы — только обещание: впереди много дней, много сцен, много ошибок и побед. И она была готова к ним — не одна, а вместе с теми, кто рядом.

Глава 3

Даша не смогла уснуть. На телефоне горело 23:17 — цифры будто напоминали, что ночь давно перестала быть временем отдыха. В коридоре кто‑то тихо смеялся, потом хлопнула дверь, и снова настала тишина. Алина спала спокойно, а Дашу давила эта тишина — ей нужно было уйти туда, где можно не прятать свои мысли.

Она накинула кофту, схватила со стола папку со сценарием и бесшумно вышла в коридор. Пахло старым деревом и хлоркой, тусклые светильники отбрасывали длинные тени. Зал был приоткрыт — словно приглашал войти. Внутри стояла густая тишина, будто сцена хранила отголоски чужих страхов и надежд. Даша села на край сцены, положила сценарий на колени и начала читать — сначала шёпотом, потом громче, будто обращаясь к пустому залу. Она жила в этих строках, позволяя себе быть неидеальной, но настоящей. Когда прозвучала последняя фраза, Даша вздрогнула: в дверях стоял Кирилл Дмитриевич.

— Вы знаете, что студентам запрещено находиться в зале после 23:00? — его голос звучал непривычно тихо.

Даша прижала к себе папку, словно щит.

— Знаю. Но днём тут всегда кто‑то есть. А мне нужно, чтобы никто не смотрел.

Он шагнул внутрь, не включая верхний свет.

— Смотреть — это не всегда про осуждение. Иногда это про поддержку.

— А иногда про приговор, — тихо ответила она.

Он кивнул, не споря.

— Тогда пусть сегодня никто не судит. Просто сыграйте ещё раз. Для себя.

И она сыграла — без пафоса, без желания понравиться. Когда закончила, тишина в зале стала другой: внимательной, будто зал наконец её услышал.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что не стали делать вид, что вам не страшно.

Даша подняла на него глаза и поняла: он тоже здесь не по расписанию.

— Почему вы здесь так поздно? — неожиданно спросила она.

Он чуть усмехнулся:

— Иногда тишина бывает дороже сна.

Между ними возникло хрупкое согласие: оба пришли сюда, чтобы быть настоящими. Кирилл Дмитриевич предложил разобрать одну сцену — не для оценки, а чтобы Даша почувствовала, где голос ищет опору. Она сжала папку и кивнула.

— Начнём с одной фразы. С чего‑то маленького, но настоящего, — спокойно сказал он.

Даша прошептала:

— «Я не хочу быть удобной…»

— Ещё раз, — попросил он. — Не прячьте эту фразу. Пусть она будет дверью, которую вы открываете.

Она закрыла глаза и повторила уже громче:

— Я не хочу быть удобной!

В этом крике прорвалось всё: страх, усталость, желание быть собой. Кирилл Дмитриевич едва заметно кивнул — в этом кивке было больше одобрения, чем в любых аплодисментах. Дальше он подсказывал короткими жестами: чуть опустить подбородок, сделать паузу, дать фразе повисеть в воздухе. Когда Даша запнулась, он шагнул ближе — не вторгаясь в её пространство, а словно говоря: «Ты не одна». Случайно их рукава коснулись — лёгкое прикосновение, от которого стало чуть менее страшно.

— Не бойтесь паузы, — тихо сказал он. — Пауза — это место, где рождается правда. Дайте ей время.

Она сделала паузу — и голос нашёл новую опору. Когда дочитала сцену, в зале повисла наполненная тишина.

— Вы не пытались быть идеальной, — произнёс Кирилл Дмитриевич. — Вы пытались быть настоящей. А это редкость.

Даша слабо улыбнулась — к горлу подступал комок благодарности.

— Спасибо, что не прогнали.

— Спасибо, что не побоялись остаться, — чуть наклонил голову он.

— Вам пора отдыхать, — мягко добавил он. — Завтра будет новый день и новые сцены.

Даша кивнула, аккуратно закрыла сценарий. Он задержался на пороге, будто хотел что‑то сказать, но лишь чуть приподнял руку — и вышел.

Когда она вернулась в комнату, Алина всё так же спала, а мир казался чуть менее пугающим. Даша легла, прижала к себе сценарий и впервые за долгое время почувствовала: сегодня она сделала что‑то настоящее.

***

Утром Даша шла на пары, стараясь держать спину прямо — не театрально, а так, чтобы не согнуться под тяжестью сомнений. После той ночи внутри что‑то сдвинулось, и этот сдвиг ощущался как слишком тесная одежда: она чувствовала себя другой, а мир вокруг оставался прежним. В коридорах шумели студенты, и каждый случайный взгляд казался оценивающим: «А ты точно этого достойна?» Даша хотела стать незаметной, раствориться в суете. Но стоило закрыть глаза — и перед ней тут же вставал Кирилл Дмитриевич: его внимательный взгляд, в котором не было ни насмешки, ни равнодушия. Она повторяла про себя его фразы, словно обереги: «Не бойся паузы — в ней рождается правда», «Пусть злость будет честной», «Ты не обязана быть удобной».

У аудитории Даша остановилась, расправила плечи и вспомнила его слова: «Ты можешь быть разной. Можешь бояться. Но не прячь правду». Чуть улыбнувшись краешком губ, она толкнула дверь. В аудитории пахло мелом и осенней сыростью. Студенты рассаживались, шуршали тетрадями. Даша села, сжала ручку и решила: сегодня она не будет казаться уверенной. Она будет настоящей — такой, какой он её видел той ночью.

Кирилл Дмитриевич вошёл привычно собранный. На секунду их взгляды встретились — всего на мгновение, но в нём было столько, что у Даши перехватило дыхание. Он чуть наклонил голову — как человек, который помнит ту ночь. И этого хватило, чтобы внутри что‑то тихо щёлкнуло на место. Даша знала: сегодня он спросит именно её.

— Дарья, — голос Кирилла Дмитриевича прозвучал ровно, без лишних эмоций. — Давайте разберём ваш этюд с прослушивания. Посмотрим, что сейчас хочется в нём подчеркнуть.

Зал замер. Даша встала, чувствуя на себе взгляды. Она начала говорить, но слова звучали деревянно. Кирилл Дмитриевич слушал, пока она не дошла до кульминации, и остановил одним жестом:

— Стоп. Ещё раз. Не пересказывайте текст — проживайте его. Где боль? Где стыд? Где злость? Сейчас в вашем исполнении нет ни одного живого нерва.

С каждым словом внутри поднималась волна злости. «Он меня топит, — думала Даша. — Хочет, чтобы я сломалась». Пальцы впивались в край стула, грудь сжималась от обиды. Он продолжал разбирать работу — жёстко, безжалостно, вычленяя каждую фальшь: «Здесь вы сгладили угол — а угол и есть правда», «Вы сделали паузу, чтобы перевести дыхание, а не чтобы дать фразе повиснуть». Обида жгла изнутри. Даша резко рванула к выходу. Дверь хлопнула за ней, отозвавшись эхом в опустевшем проходе.

Алина метнулась следом, схватив сумки.

— Даш, стой! Куда ты?

Даша остановилась у окна, пытаясь восстановить дыхание.

— Он меня уничтожает, — прошептала она, и голос сорвался. — Специально выставляет слабой. Вчера говорил, что я настоящая, а сегодня разносит меня при всех!

Алина растерянно смотрела на неё.

— Подожди… «вчера»? Ты имеешь в виду ту ночь в зале?

— Ну да, — горько усмехнулась Даша. — Я репетировала, он слушал, мы разбирали сцену. Он был другим — спокойным, будто понимал, как мне страшно. А теперь снова строгий преподаватель, который хочет, чтобы я провалилась.

— Может, он жёсткий как раз потому, что знает, на что ты способна? — осторожно сказала Алина.

— Хватит оправдывать его! — вспыхнула Даша и тут же испугалась собственной резкости. — Прости. Просто мне кажется, он играет со мной: то даёт надежду, то выбивает почву из‑под ног.

Дверь аудитории распахнулась — вышел Кирилл Дмитриевич. Остановился, увидев их, и на секунду в его лице мелькнула неловкость.

— Лисицына, подождите. Я хотел кое‑что сказать.

Даша вскинула голову, готовая защищаться.

— Мне нечего слушать. Я и так всё поняла.

Он чуть наклонил голову, не отступая.

— Тогда просто услышьте одну вещь. Я записал вас на конкурс — кастинг для короткометражного фильма. Над ним я работаю как режиссёр. Мне нужен тот нерв, который вы показали ночью: попытка быть, а не казаться.

На мгновение всё замерло.

— Что? — глухо переспросила Даша.

— Конкурс через три недели. Там будут мастера, отбор, камеры. Это шанс быть услышанной по‑настоящему.

— Зачем? — прошептала она, и в этом «зачем» смешались обида, страх и крошечная надежда.

Взгляд Кирилла Дмитриевича чуть смягчился.

— Затем, что вы можете. И я не хочу, чтобы вы спрятали ту правду, которую вчера не побоялись показать.

Алина тихо выдохнула:

— Ты снимаешься в фильме? С ним?

Даша смотрела на преподавателя, пытаясь понять: это не шутка, не испытание, а настоящий шанс.

— Я… не уверена, что готова, — наконец произнесла она уже без резкости.

— Вы будете готовы, — спокойно ответил он. — Мы будем работать. Каждый день, если понадобится. Но вы не будете делать это в одиночку.

Даша медленно кивнула — внутри что‑то щёлкнуло на место, достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

— Хорошо, — сказала она, выпрямляя спину. — Давайте работать.

Кирилл Дмитриевич едва заметно улыбнулся — как человек, который знает, сколько сил стоит за этим коротким «хорошо».

— Возвращаемся. Начнём с той фразы: «Я не хочу быть удобной». Сегодня пусть она звучит не как извинение, а как заявление.

Даша глубоко вдохнула, посмотрела на Алину — та ободряюще кивнула. И пошла следом за ним обратно в аудиторию. Теперь она шла не как студентка, которую вот‑вот разоблачат, а как актриса, которой дали роль, слишком большую, чтобы от неё отказаться.

Они вернулись. Кирилл Дмитриевич не стал сразу требовать этюд. Подошёл к доске и мелом вывел фразу: «Правда тяжелее лжи, но только она держит на сцене».

— Запомните это, — тихо сказал он, не оборачиваясь, будто обращался лично к ней. — Если будете цепляться за удобство — проиграете. Если будете цепляться за правду — даже если она колет, — выиграете, даже если проиграете.

Даша кивнула. Алина незаметно толкнула её локтем и прошептала: «Ты справишься». Даша слабо улыбнулась.

Дни слились в плотный ритм: утренние пары, потом дополнительные репетиции в том самом зале. Теперь он не казался пугающим — он стал её территорией. Кирилл Дмитриевич работал с Дашей иначе, чем с остальными: не приказывал, а подсказывал. Не говорил: «Сделай вот так», а спрашивал: «Что ты чувствуешь в этой строчке? Куда смотрит твоя злость?»

Однажды после репетиции Даша задержалась, чтобы собрать листы. За окном темнело, зажигались фонари, город становился похожим на красивую, но чужую декорацию.