Мой следователь. Служебная проверка

Легковушка с визгом затормозила напротив калитки, готовясь пойти на таран штакетника.

Глава 3. Напарница

В ту же секунду дверца «Нивы» распахнулась настежь. В лучах чужих фар выросла исполинская фигура Коршунова.

Он не кричал. Двумя пружинистыми, стремительными шагами он перемахнул сугроб, перекрывая калитку. В левой руке вспыхнул тяжелый металлический фонарь, ослепив водителя, а правой рукой Вадим с сухим, хищным лязгом дослал патрон в патронник табельного пистолета.

Майор поднял ствол на уровень радиатора «девятки» и сделал твердый шаг вперед. В его ледяном взгляде не было сомнений: еще секунда — и пули прошьют моторный отсек.

Водитель бандитской машины в панике ударил по тормозам. Шипованные колеса взвыли на льду, и легковушка задом, юзом вылетела в темноту оврага, уносясь прочь.

Вадим резко развернулся ко мне. Луч фонаря осветил его жесткое, словно высеченное из камня лицо:

— Вы с ума сошли, Елена Васильевна?! — загремел он, и в его низком голосе звенела неприкрытая тревога. — В одном платке на мороз, под колеса шпаны?! Немедленно в машину!

Он схватил меня за локоть и буквально внес в салон «Нивы», захлопнув за собой дверь.

Я перевела дух, прижимая к груди узелок:

— А вы не сошли с ума, Вадим Николаевич — третью смену без горячего на голодном пайке сидеть? Пейте чай, майор. Это приказ завуча, обжалованию не подлежит.

Коршунов замер. Его серые глаза дрогнули, ледяная броня спала, и в уголках губ проступила скупая, усталая улыбка:

— Слушаюсь, Елена Васильевна.

В салоне было жарко от ревущей печки. Пахло нагретым дерматином, крепким табаком и оружейным маслом. Я отвинтила крышку термоса, наливая темный душистый настой. Мои пальцы все еще мелко дрожали, кипяток плеснул через край на салфетку.

Вадим перехватил термос, поставил его на приборную панель, а затем накрыл мои ледяные пальцы своей широкой, горячей и шершавой ладонью.

Его тепло мгновенно прошило меня до самого сердца. Дрожь утихла.

— Успокойтесь, Лена, — тихо произнес он, и в его басу разлилась глубокая мужская нежность. — Пока я здесь, они к вашей калитке на пушечный выстрел не подойдут. Я за вас отвечаю головой.

Мы пили чай по очереди из одной крышки, передавая ее из рук в руки, делили ломоть хлеба, и я ловила себя на мысли, что мне впервые за много лет спокойно и тепло.

— Вам нужно поспать хотя бы четыре часа перед уроками, — сказал Вадим, взглянув на приборные часы. Он накинул мне на плечи свой тяжелый форменный бушлат и проводил до самых сеней.

У порога он взял с меня обещание:

— Дверь на засов. А на кухне оставьте гореть настольную лампу под абажуром. Пока горит ваш свет — я знаю, что вы в безопасности.

Я закрыла засов, прошла на кухню и зажгла лампу. Сквозь морозные узоры стекла я видела темный силуэт его машины. Мы заключили негласный союз, который был крепче любых клятв.

* * *

Утро встретило поселок морозным сизым туманом. К восьми часам у чугунных ворот лицея собралась плотная толпа: родители, торговцы с рынка, поселковые кумушки. Воздух гудел от возбужденного шепота. Сплетня о том, что у завуча Ясеневой при обыске «изъяли мешок царского золота», уже облетела каждый двор Соснового Бора.

«Нива» Коршунова мягко затормозила у тротуара, сминая грязный наст.

Я потянулась к ручке двери, собираясь выйти первой:

— Вадим Николаевич, останьтесь в машине. Поселок и так шумит, не давайте им повода.

Коршунов щелкнул кнопкой блокировки замков:

— Мы приехали вместе, Елена Васильевна. И прятаться за чужими спинами не будем. Пусть смотрят те, у кого рыло в пуху.

Он вышел, обошел капот и распахнул пассажирскую дверь, галантно подав мне руку.

Едва я ступила на снег, как из толпы вывалилась дородная торговка Глафира — кузина завгара районной администрации:

— Гляньте, люди добрые! — заголосила она на всю улицу, уперев руки в бока. — Идет, морду задрала! Чему воровка наших детей научит?! В тюрьму ее! Ишь, хахаля в погонах наняла, чтоб от суда отмазал!

Я сжала пальцы, готовая к удару грязи. Но Коршунов плавно шагнул вперед, закрыв меня плечом в форменном кителе.

— Фамилия, гражданка? Быстро, — его голос прозвучал сухо и хлестко, как выстрел. — Статья 128.1 УК РФ — Клевета, соединенная с обвинением в тяжком преступлении. До трех лет лишения свободы. Мой оперативник сейчас оформит протокол. Желаете поехать первой?

Глафира осеклась, побледнела и испуганно попятилась в толпу под ехидные смешки мужиков.

Из рядов родителей вышел автомеханик Кузьма Фомич, отец моих учеников-девятиклассников. Он неловко мял в пальцах ушанку:

— Да погодите вы, товарищ майор… Мы по-людски спросить хотим. Говорят, ценности в школе нашли…

Я вышла из-за плеча Вадима, глядя Кузьме в глаза:

— Кузьма Фомич, я ваших близнецов шесть лет учу чести и слову. Если бы я тронула хоть копейку чужого — провалилась бы на этом месте. Меня пытаются подставить те, кто годами грабит район. Следственный комитет докажет правду. Вы верите мне?

Кузьма помолчал, оглядел собравшихся и решительно нахлобучил шапку:

— Верим, Елена Васильевна. Мы тебя с девчонок помним. Не дадим брехать собакам!

Я повернулась к заднему сиденью машины, чтобы забрать тяжелую кожаную сумку с контрольными тетрадями трех классов. Но рука Коршунова опередила меня: он легко подхватил неподъемную ношу и повесил на плечо рядом с офицерским планшетом.

Вся толпа ахнула. Грозный майор СК на глазах всего поселка нес школьную сумку с детскими тетрадками сельской учительницы, бережно поддерживая ее за локоть на скользких ступенях.

На верхней площадке крыльца трусливо топтался директор Пахомов, делая вид, что говорит по телефону.

— Гражданин директор! — гаркнул Коршунов так, что Пахомов втянул голову в плечи. — Обеспечьте порядок и доступ следственной группы в архивные помещения. И не вздумайте препятствовать работе завуча.

Пахомов заискивающе закивал и лично распахнул тяжелые двери.

В вестибюле нас встретила учительница начальных классов Верочка. Она со слезами бросилась мне на шею:

— Леночка Васильевна! Мы всю ночь не спали, подписи в вашу защиту собирали! Никто не поверил этой мерзости!

Учителя физики и труда подошли ближе, с уважением пожимая руку Коршунову. Лишь завуч Тамара Романовна Шестакова, надеявшаяся выслужиться перед РОНО, злобно поджала губы и поспешила скрыться в учительской. Травля захлебнулась. Школа стала нашей крепостью.

* * *

После трех часов дня школа опустела. Уроки закончились, в учительской сгущались синие мартовские сумерки. На длинном столе под зеленым сукном лежали классные журналы, схемы эвакуации и пожелтевшие планы БТИ. За окнами качались заснеженные сосны, тихо тикали старые настенные часы ходики.

Вадим положил передо мной типовой бланк протокола допроса свидетеля:

— Свидетель Ясенева, предупреждаю вас об ответственности по статьям 307 и 308…

Я невольно сжалась от этих казенных слов. Коршунов посмотрел на мои побелевшие пальцы, поморщился и решительно захлопнул папку:

— К черту канцелярит, Лена. Забудьте статьи. Мы одни. Скажите как человек человеку: что в последние месяцы здесь казалось вам не на своем месте?

Я перевела дух, чувствуя, как отступает скованность:

— Кирилл Тарасов и его бойцы с осени заняли спортзал под видом секции рукопашного боя. Появлялись только по ночам, когда в здании оставался один сторож.

Вадим открыл журнал учета дежурств:

— Даты, часы? Но тут вырваны страницы за конец февраля!

— Страницы вырвать можно, — я раскрыла свой учительский органайзер, — а привычку завуча проверять показания счетчиков не сотрешь. Вот точные даты ночных заездов машин.

Коршунов набросал схему двора:

— Где они могли разгружать ящики? Напротив парадного — круглосуточный фельдшерский пункт, а во внутреннем дворе снег выше пояса.

— Разгрузочный люк угольной котельной в цоколе возле спортзала, — показала я на чертеже. — Туда легко подогнать машину с выключенными фарами.