После измены. Муж отдал любовнице мою главную роль

— Относится к моей работе.

— Мой брак тоже относился к твоей работе, пока его можно было показывать журналистам.

Варвара взяла один чемодан. Я подняла второй и остановилась в прихожей.

— Остальные вещи позже перечислит Анна Михайловна. Без Вари.

— Ты можешь хотя бы не втягивать дочь в юридический спектакль?

Варвара развернулась раньше меня.

— Пап, я приехала по собственной воле. И больше передавать ваши сообщения не буду. Ни ее тебе, ни твои ей.

Он открыл рот, потом кивнул.

— Хорошо. Я услышал.

У лифта Варвара долго нажимала кнопку, хотя она уже горела.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари меня за то, что я не дала вам остаться вдвоем. Я сделала это для себя тоже.

— Понимаю.

— И я буду видеться с папой.

— Это ваши отношения.

— Даже если он останется с Алисой?

Мне хотелось ответить быстро и безупречно. Вместо этого я выбрала правду, которая требовала усилия.

— Мне может быть неприятно. Но я не стану устанавливать тебе правила. Только не рассказывай мне о них, если я не спрошу.

— Справедливо.

Мы отнесли чемоданы к ней в машину и поехали в театр. Там я попросила у администратора копию трудового договора, справку о начислениях и список утвержденных спектаклей до конца октября.

Заведующая труппой Лидия Аркадьевна закрыла дверь кабинета и сняла очки.

— Владислав еще не приезжал. Ты уверена, что хочешь подавать заявление сегодня?

— Да. Я отработаю спектакли, на которые уже проданы билеты, если театр письменно подтвердит даты и замену начнут готовить сейчас.

— Он может не согласовать увольнение так быстро.

— По договору я предупреждаю заранее. Все, что выходит за срок, возможно только по отдельному соглашению.

Она взяла мой лист и прочитала дважды.

— Здесь нет ни слова о вчерашнем.

— Это заявление об уходе, не интервью.

— Тебя будут спрашивать.

— Я отвечу, когда решу.

Лидия Аркадьевна положила документ на стол.

— Ты была лицом театра десять лет.

— Я была актрисой театра двадцать. Лицо оказалось временной должностью без договора.

Она вздохнула и предложила оставить копию у секретаря с отметкой о получении. Я так и сделала. Потом мы подписали предварительный перечень шести спектаклей переходного периода: четыре в сентябре и два в октябре. Если театр готовил замену раньше, меня освобождали без штрафов. Ни одного устного обещания.

В коридоре висели афиши с моими фотографиями. Снимать их никто не бросился. Театр продолжал продавать билеты, пока его ведущая актриса уходила от владельца, и это было честнее многих слов Владислава: учреждение защищало расписание.

Варвара ждала у служебного входа.

— Поедешь со мной к адвокату? — спросила я.

— Нет. У меня примерка. И, кажется, это тот разговор, куда мне как раз не надо.

— Согласна.

Она обняла меня быстро, не дав превратить прощание в семейную сцену.

Офис Анны Михайловны находился в старом деловом центре возле Цветного бульвара. В приемной не было кожаных диванов и фотографий с известными клиентами. На стене висела лицензия, на столе лежали три одинаковые синие папки.

Анна оказалась женщиной примерно моего возраста, с короткой стрижкой и спокойным голосом. Она не сказала, что понимает, как мне тяжело. Сначала проверила паспорт, потом спросила, есть ли несовершеннолетние дети и согласен ли супруг на развод.

— Дочь взрослая. Согласия, судя по вчерашнему разговору, он не даст.

— Тогда обращаемся в суд. Его несогласие может увеличить срок, но не дает ему права сохранить брак бессрочно. Суд вправе назначить время для примирения. Если вы подтвердите решение после этого, брак расторгнут.

— Имущество делится там же?

— Можно объединить требования, но в вашем случае разумнее развести процессы. Сначала заявление о расторжении брака. Параллельно соберем сведения об имуществе и предложим нотариальное соглашение. Если переговоры не дадут результата, подадим отдельный иск.

Она не обещала закончить все за месяц и не называла Владислава проигравшим. Передо мной лежала процедура, а не сцена возмездия.

Я передала ей копию подготовленного заявления о мирном расставании и открыла почту с письмами Владислава о роли.

— Это важно для развода?

— Для самого расторжения — почти нет. Для защиты от ложных публичных утверждений может иметь значение. Перешлите оригиналы писем с техническими заголовками, ничего не редактируйте. И сохраните запись презентации из открытого источника.

— Я хочу понять, что делать со счетами.

— Сначала составить перечень. Ваши личные, его личные, общие накопления, доли в компаниях, недвижимость, автомобиль. Не переводить общие деньги без консультации и не пытаться получить доступ к его кабинетам или устройствам. Мы работаем только с тем, к чему у вас есть законный доступ, а остальное запрашиваем официально.

— У меня около двух миллионов восьмисот тысяч на вкладах и текущем счете. Деньги заработаны в браке.

— Значит, учитываем их. Квартира у Сокола?

— Наследство от матери.

— При обычных обстоятельствах это ваше личное имущество. Нужны документы о наследовании. Квартира в Хамовниках приобретена в браке?

— Да. Большую часть первого взноса внес Владислав, но ипотеку платили из общих доходов.

— Закажем независимую оценку. Вы хотите там жить?

— Нет. Хочу получить справедливую стоимость своей доли и не зависеть от его компании.

Анна записала ответ.

— Тогда сразу предложим выкуп с понятным графиком и обеспечением платежей. Если он откажется, будем рассматривать продажу доли или судебный раздел. Важно: до оценки не называйте сумму и не обещайте отказаться от претензий в обмен на быстрое согласие на развод. Это разные вопросы.

— Он попытается связать их.

— Многие пытаются. Наша задача — не поддерживать эту связь документами.

Мы заполнили заявление. В графе о невозможности сохранения семьи я написала сухо: совместная жизнь прекращена, примирение невозможно. Четырнадцать месяцев измены в формулировку не вошли. Суду не требовалась драматургия, чтобы принять мое решение всерьез.

Анна назначила помощнику подачу документов на понедельник и дала мне перечень нужных выписок. Я оплатила аванс со своего счета. Сумма оказалась ощутимой, но понятной: конкретная работа за конкретные деньги.

На улице я увидела пять пропущенных от Юлии.

— Только не говори, что передумала работать, — сказала она вместо приветствия. — У меня для тебя роль и очень плохое совпадение.

— В таком порядке звучит терпимо. Я еду к тебе.

Юлия снимала небольшой офис рядом с киностудией. На столе рядом с ноутбуком лежали распечатанные сцены и открытая пачка крекеров.

— Шестисерийная драма, — сказала она. — Рабочее название «Чужая версия». Женщина приезжает на похороны сестры и узнает, что вся семья двадцать лет жила по ложному свидетельству. Главная роль, сорок — пятьдесят. Режиссер Инга Рябцева.

— А плохое совпадение?

Юлия развернула ноутбук. Внизу кастингового письма стояло: генеральный продюсер — Роман Градов.

Девять лет назад я согласилась на его фильм, прошла финальные пробы и вышла из проекта за четыре дня до подписания договора. Владислав убедил меня, что финансирование сомнительное, график разрушит сезон, а режиссер использует наше имя для поиска денег. Я отправила официальное письмо через агента и не позвонила Роману сама. Через месяц проект закрыли.

— Он меня не возьмет.

— Решает не он один. Открытые пробы проводит кастинг-директор, Инга смотрит материал. Заказчик просит несколько кандидаток.

— Градов может снять мою фамилию еще до просмотра.

— Может высказать мнение. Но письмо пришло по общей рассылке, и критерии подходят. Ты хочешь роль?

Я прочитала сцену. Героиня допрашивала старого семейного врача, но не ловила его на оговорке. Она слушала, как человек выбирает между правдой и привычной ложью. В тексте не было просьбы вызвать слезу на третьей странице. Был партнер и действие.

— Да.

— Тогда записываем самопробы сегодня. Если откажут, у нас останется отказ по работе, а не твоя догадка.

— У меня спектакль вечером.

— Уложимся за два часа. Свет поставлен. Партнера позвала.

Я посмотрела на себя в зеркало у шкафа. После бессонной ночи лицо выглядело старше рекламной фотографии на сайте театра. Для героини это подходило. Для моего самолюбия — тоже.

— Дай десять минут прочитать обе сцены.

Юлия кивнула и протянула карандаш.

Вторая сцена была тише первой: женщина просила взрослого племянника не подтверждать ее версию из жалости. Я дважды споткнулась о длинную реплику, потом поняла, что ее нельзя произносить как исповедь. Персонаж устанавливал правило разговора. Я перестала искать красивую интонацию.

Партнером оказался выпускник театрального института Сергей, которого Юлия представляла на небольших ролях. Он не пытался мне понравиться и честно перебил там, где его герой должен был потерять терпение.

Первый дубль я остановила сама.

— Я показываю, что мне больно, раньше, чем он успевает причинить боль. Еще раз.

— Камера пишет, — предупредила Юлия.

— Пусть пишет. Отправим то, что выдержит просмотр.

На втором дубле я слышала Сергея. На третьем убрала паузу, которую слишком хорошо знала по сцене. Юлия просмотрела материал и выбрала второй.

— Представление в начале, — напомнила она.

Я встала на метку. В театре перед выходом меня объявлял администратор, имя печатали на афише крупнее названия пьесы. Здесь требовалось самой назвать себя в объектив, рядом с ростом, возрастом и доступными датами.

Фамилия Астахова двадцать два года была моей рабочей фамилией. Владислав не подарил мне ее вместе с ролью и не мог забрать вместе с браком. Вернусь ли я к Савельевой, решу после развода, когда это станет моим выбором, а не жестом в ответ на измену.

Юлия включила запись.

— Готова?

— Да.

Я посмотрела прямо в камеру.

— Марина Астахова, сорок пять лет. Рост сто шестьдесят восемь. Свободна для очных проб восьмого сентября.

Юлия остановила запись и сразу отправила файл. Кнопка не изменила мою жизнь и не обещала роль. Она только зафиксировала, что в день после ухода я снова попросила оценивать мою работу.

ГЛАВА 3. Проба без скидок

Восьмого сентября я приехала в «Контур» за сорок минут до назначенного времени и двадцать из них просидела в машине. Раньше ранний приезд означал дисциплину. В тот день он означал, что дома я не могла больше читать одну и ту же сцену.

За выходные произошло немногое. Помощник Анны подтвердил подачу заявления, театр прислал подписанный перечень переходных спектаклей, а в газетах мое имя еще дважды соединили с фотографией Алисы. Один заголовок сообщал, что я «уступила дорогу молодой звезде». Второй уверял, что Владислав готовит «новую семейную главу». Я не открыла ни один текст полностью.

Студия занимала два этажа бывшего издательского корпуса. На проходной меня попросили паспорт, выдали карточку гостя и направили в зал ожидания. Никаких портретов Романа Градова на стенах не было. В коридоре стояли складные стулья, кулер и табличка с просьбой отключить звук телефонов.

Передо мной пробовались четыре женщины. Двух я знала по театру, одну видела в сериале, четвертая показалась моложе указанного диапазона. Мы поздоровались без вопросов о Владиславе. Профессиональная вежливость иногда была лучшей формой сочувствия.

Ко мне подошла женщина с планшетом.

— Марина Сергеевна? Я Татьяна Корнеева, кастинг-директор. Пройдемте сначала в переговорную.

В комнате были только стол, три стула и бутылки воды. Татьяна села напротив, не предлагая мне расслабиться.

— Самопробы смотрели Инга Валерьевна и редакторская группа. По актерской части вопросы будут в зале. Я должна уточнить график и риски. До конца октября у вас шесть спектаклей?

— Да. Даты здесь.

Я передала распечатанный перечень.

— Возможны замены?

— Театр готовит другую исполнительницу. Если она войдет раньше, меня освободят письменно. Пока считаем эти даты занятыми.

— Судебные заседания назначены?

— Нет. Заявление подано. О дате я уведомлю агента сразу после повестки.

Татьяна подняла взгляд от планшета.

— Вопрос личный, но для производства необходимый. Есть вероятность, что ваш супруг попытается препятствовать работе через театр, прессу или партнеров студии?

— Через театр он может усложнить согласование, поэтому у меня есть письменный график. За прессу я отвечать не могу. Моих договорных обязательств он не контролирует.

— Вы готовы участвовать в продвижении сериала?

— В продвижении сериала — да. Обсуждать детали развода как часть рекламной кампании — нет.

— Это понадобится закрепить отдельно, если дойдет до договора.

— Именно поэтому я говорю сейчас.

Она поставила отметку.

— И последнее. Девять лет назад вы отказались от проекта этой студии за несколько дней до финального оформления.

— Знаю.

— Причина может повториться?

— Нет.

— Что изменилось?

— Тогда решение за меня фактически сформулировал муж, а я согласилась и передала отказ через агента. Сейчас я сама проверяю график, договор и финансирование. Если приму предложение, отвечать за него буду я.

— Вы считаете старый отказ ошибкой?

— Способ отказа — да. Насчет самого решения у меня тогда не было всей информации.

Татьяна закрыла планшет.

— Спасибо. В зале будет Роман Андреевич. Он может вернуться к этой теме.

— Я предполагала.

Пробный зал оказался небольшим. На полу лежали две метки, камера стояла в трех метрах от стула. За монитором сидели Инга Рябцева, Роман и мужчина, которого представили как редактора заказчика. Инга была в темной рубашке с закатанными рукавами. Роман встал, когда я вошла.

За девять лет он почти не изменился внешне: стал короче стричься, прибавил седины, отказался от очков. Я помнила его тридцатилетним продюсером, который сам носил коробки с пробными дисками и знал стоимость каждого съемочного дня. Сейчас он выглядел человеком, которому коробки приносили по расписанию, но цены он по-прежнему помнил.

— Добрый день, Марина Сергеевна, — сказал он.

— Добрый день, Роман Андреевич.

Инга показала на стул.

— Начнем со второй сцены, с племянником. Партнер будет за камерой. Не смотрите в объектив, метка справа.

Я села и положила руки на колени. На сцене предмет в руке помогал распределить внимание. Перед камерой лишнее движение становилось отдельной репликой, и я это знала теоретически. Практика оказалась жестче знания.

Партнер начал. Я вошла в сцену с заранее подготовленной паузой, дала поворот головы на ключевой фразе и точно рассчитала момент, когда голос должен стать тише. Через две страницы Инга подняла руку.

— Стоп. Спасибо.

Я не спросила, достаточно ли ей. По тону было ясно: достаточно, чтобы увидеть проблему.

— Вы уже знаете, где мы должны вас пожалеть, — сказала она. — А женщина в сцене еще пытается добиться от племянника ответа. Уберите результат. Слушайте, что он вам говорит.

— Поняла.

— Не совсем. Вы делаете сильную театральную сцену. Мне нужна женщина, которая не знает, удастся ли ей удержать разговор. И еще: не берегите лицо. Камера его не потеряет.

Я встала, размяла пальцы и снова села.

— Можно начать с его первой реплики без объявления?

— Можно.

На втором дубле я убрала поворот и запланированную паузу. Первые три реплики стали суше, зато я услышала, что партнер не обвиняет меня, а просит разрешения солгать. Это меняло задачу. Я не защищалась. Я не давала ему взять на себя мою вину.

Когда сцена закончилась, Инга не остановила запись сразу.

— Теперь первая, — сказала она. — Стоя. Врач будет слева.

Редактор заказчика наклонился к Роману и что-то тихо произнес. Я не различила слов и не стала придумывать их смысл.

Первая сцена требовала давления. Моя героиня задавала врачу вопросы о свидетельстве о смерти сестры. На самопробе я вела ее как человека, который уже заметил ложь. Инга попросила начать с доверия.

— Если вы приходите разоблачать, нам нечего смотреть пять минут, — объяснила она. — Допустите, что он может дать разумный ответ. Вы же хотите его получить.

Я попробовала. На середине сцены партнер перепутал слово и исправился. Раньше я бы удержала свой рисунок. Здесь оговорка заставила меня переспросить, и вдруг возникла нужная трещина: героиня увидела страх, спрятанный за ложью.

— Стоп, — сказала Инга. — Еще раз с момента про журнал приема. Сохраните вопрос, но не повторяйте найденную реакцию.

Третий проход получился менее эффектным и точнее. После него мне предложили выйти в коридор на десять минут.

Я выпила воды и написала Юлии: «Сыграла крупнее, чем нужно. Дали исправить». Она ответила: «Если дали, ты еще в комнате».

Татьяна позвала меня обратно. Редактор заказчика ушел, оператор выключил камеру. За столом остались Инга и Роман.

— По материалу на сегодня все, — сказала Инга. — Я хочу обсудить доступность на партнерскую пробу, но сначала у Романа Андреевича есть вопрос.

Роман не посмотрел на бумаги.

— Девять лет назад вы подтвердили участие в «Пределе», прошли примерку и ушли за четыре дня до договора. Что помешает вам сделать это снова, если ваш нынешний семейный конфликт усилится?

— Ничего, кроме моего решения и подписанного обязательства. Абсолютной гарантии поведения другого человека я вам не дам.

— Вы называете это поведением другого человека. Письмо об отказе подписали вы.

— Да.

— Тогда почему в анкете написали, что обстоятельства не повторятся?

— Потому что девять лет назад я позволила Владиславу оценить проект вместо меня. Он сказал, что финансирование не подтверждено, график сорвет сезон, а мое имя используют в презентациях. Я не проверила это у вас и передала отказ через агента. Сейчас переговоры веду сама.

Роман сложил руки на столе.

— Финансирование было подтверждено.

— Теперь я это знаю.

— Тогда вы могли спросить.

— Могла. Я не позвонила. Это было непрофессионально.

Инга наблюдала за нами, не вмешиваясь. Разговор не относился к семейной исповеди. Продюсер проверял, можно ли поставить мой выход в расписание и не потерять деньги. Его недоверие было неприятным, но законным.

— Владислав сейчас контролирует ваш театр, — продолжил Роман. — У вас шесть дат. Если он изменит график?

— У меня письменное соглашение. Любое изменение должно пройти через агента и юриста проекта. Я не буду принимать его по телефону.

— Если пресса начнет связывать сериал с разводом?

— Я выполню согласованные рекламные обязательства и не стану рассказывать о браке ради охвата. Это нужно зафиксировать в договоре.

— Вы еще не получили роль, но уже редактируете договор.

— Я отвечаю на ваш вопрос о надежности.

Уголок его рта едва изменился. Это не было улыбкой, скорее признанием точного ответа.

Инга перелистнула сценарий.

— Вернемся к работе. Марина Сергеевна, почему на первом дубле вы сразу показали, что героиня знает правду?

— Я пыталась создать внутреннее действие и подменила его результатом. На сцене зритель сидит далеко, и я привыкла обозначать поворот раньше. Здесь это лишнее.

— Как будете исправлять?

— Разберу, чего она требует в каждом куске, и буду реагировать на партнера, а не на собственный план. Если получу материал заранее, запишу тест крупным планом без света и посмотрю, где оставляю сценические акценты.

— Камера не требует ничего не делать, — сказала Инга. — Она требует не показывать работу отдельно от задачи.

— Согласна.

— Я хочу увидеть вас с Павлом Нестеровым. Он пробуется на племянника. Десятого утром сможете?

— Да.

Роман поднял брови.

— У вас репетиция в театре.

— Была. Сегодня мне письменно подтвердили замену на репетиционный период. Спектакль только вечером.

— Быстро.

— Я начала решать график до этой встречи.

Татьяна вошла с календарем. Мы согласовали время и примерную длительность. Я должна была получить новые страницы вечером, без гарантии финального решения.

Когда деловая часть закончилась, Инга первой встала.

— Спасибо. Второй дубль был ближе. Не пытайтесь к следующей пробе стать незаметной. Нам нужна ваша сила, только направленная на партнера.

— Спасибо, Инга Валерьевна.

Роман проводил меня до двери. В коридоре никого не было.

— Ваш супруг звонил мне вчера, — сказал он.

Я остановилась.

— По какому поводу?

— Спросил, действительно ли идет кастинг. Я ответил, что не обсуждаю кандидаток с посторонними продюсерами.

— Он назвал меня?

— Нет. Поэтому я не могу утверждать, что звонок касался вас.

— Но вы решили предупредить.

— Решил проверить, знаете ли вы, что риск не теоретический.

Я достала телефон.

— Я передам информацию агенту и адвокату проекта, если дойду до договора. Сейчас сообщу своему адвокату.

— Вы не спросите, что еще он говорил?

— Это был ваш разговор. Если там есть факт, способный повлиять на мою работу, скажите. Если нет, мне не нужны пересказы.

Роман посмотрел на меня дольше, чем требовал ответ.

— Он заметил, что ваш театральный график нестабилен. Это все.

— Спасибо.

— Марина Сергеевна.

— Да?

— Я не собираюсь мстить вам за старый отказ. Но делать вид, что его не было, тоже не стану.

— И не надо. Если меня не возьмут из-за сегодняшних проб, я приму решение. Если из-за того, что девять лет назад я не позвонила, предпочту услышать это прямо.

— Решение будет по совокупности.

— Удобная формулировка.

— Продюсерская.

На этот раз он действительно усмехнулся, но тут же вернулся в зал.

Я спустилась к машине и позвонила Анне. Она записала информацию о звонке Владислава, попросила не вступать с ним в спор и переслать ей подтверждение театрального графика.

— Сам звонок не нарушение, — сказала она. — Но фиксируем как контекст. Если начнется давление на работодателя, будем реагировать на конкретные действия.

— Он может сказать, что заботился о производстве.

— Может. Мы не будем доказывать мотив там, где достаточно проверить последствия.

После разговора я увидела сообщение от Владислава: «Нужно обсудить театр до того, как ты создашь проблемы всей труппе».

Я переслала его Юлии и ответила одной строкой: «Мой график согласован письменно. Остальные вопросы направляй Анне Михайловне».

Через минуту он позвонил. Я выключила звук.

До спектакля оставалось пять часов. Я поехала домой, разложила новые страницы на мамином обеденном столе и поставила телефон на стопку книг. В кадре помещались лицо и плечи. Я произнесла первую реплику, посмотрела запись и увидела знакомую ошибку: перед важным вопросом я заранее меняла выражение лица.

Во втором проходе ничего не готовила. Слушала запись партнерского текста и отвечала после того, как слышала слова. Получилось беднее привычного и живее.

Юлия приехала перед спектаклем. Мы сидели в гримерной, пока за дверью двигали декорации.

— Татьяна уже запросила твои документы и полный график, — сказала она. — Это не предложение, но хороший знак.

— Роман сообщил о звонке Владислава.

— Мне переслали. Я позвонила в театр и получила подтверждение шести дат. Все изменения только письменно.