Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом

После всего. После дома Воронцовых. После его молчания. После Яны. После этой беседы. После признания, в котором даже не хватило мужества стать честным до конца.

Я подошла к кровати, взяла подушку и плед, потом повернулась к нему.

– Сегодня спишь в гостевой.

Руслан усмехнулся коротко, неверяще.

– Это уже смешно.

– Нет. Смешно было в доме Воронцовых. Здесь – нет.

– Лера, не перегибай.

– А ты не стой здесь так, будто всё ещё можешь командовать.

Он сделал шаг ко мне.

Я не отступила.

И, наверное, именно это удивило его сильнее всего.

– Ты забываешься, – тихо сказал он.

– Нет, Руслан. Я впервые за долгое время всё очень хорошо помню.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. В этом взгляде уже не было брака. Только два человека, один из которых привык владеть ситуацией, а второй внезапно перестал играть по старым правилам.

Он первым отвёл глаза.

Взял плед у меня из рук резким движением и пошёл к двери.

На пороге остановился.

– Завтра поговорим нормально.

– Завтра, – ответила я.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно села на край кровати.

Вот теперь руки начали дрожать.

Совсем чуть-чуть. Поздно. Когда уже никого нет рядом.

Я легла, но сна не было. Перед глазами всплывал вечер – бокалы, чужие лица, его холодный голос, взгляд той женщины у бара. А потом, как назло, вспоминался совсем другой взгляд. Спокойный. Тяжёлый. Внимательный.

Максим.

Я резко перевернулась на другой бок, будто от одной мысли можно было отмахнуться.

Нет.

Это не про него. Не про влечение. Не про фантазии. Не про запретное. Просто мой мозг цеплялся за единственного человека в той комнате, рядом с которым я не чувствовала себя грязью.

Но и это уже было опасно.

Я закрыла глаза.

В ту ночь я так и не уснула по-настоящему. Лежала в темноте и слушала тишину квартиры, которая ещё вчера была нашей общей, а сегодня уже делилась на территории. Его комната. Моя комната. Его ложь. Моё знание. Его спокойствие. Моя пустота.

И где-то под утро, между усталостью и злостью, я вдруг поняла вещь, от которой стало холодно даже под одеялом.

Я больше не боялась потерять мужа.

Я боялась только одного – снова простить его и остаться прежней.

Глава 3. Его лучший друг

Утро началось не с боли.

С ясности.

Это оказалось куда страшнее.

Я открыла глаза ещё до будильника и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в серый потолок. В квартире было тихо. Не той домашней тишиной, в которой кто-то спит в соседней комнате, а другой – холодной, настороженной, словно стены уже знали, что здесь треснуло что-то важное и теперь надо привыкать к новому порядку вещей.

Я села на кровати, нащупала телефон.

Ни одного сообщения.

Руслан не написал ночью. Не написал утром. Не сделал даже формального жеста, которым мужчины иногда прикрывают собственную вину: поговорим вечером, не накручивай себя, ты всё не так поняла. Ничего.

Как будто мы не прожили ночь после катастрофы.

Как будто катастрофой это было только для меня.

Я встала, накинула халат и вышла из спальни. Дверь в гостевую была приоткрыта. Постель внутри уже была пустой и аккуратно заправленной. Значит, он встал раньше. Ушёл, не попрощавшись. Даже в этом было что-то обидно будничное. Мужчина уничтожает в тебе что-то важное, а потом спокойно едет по делам, потому что у него график, встречи и уверенность, что жена всё равно останется на месте.

На кухонном столе лежала короткая записка, написанная его быстрым резким почерком.

Буду поздно. Вечером поговорим без истерик.

Я посмотрела на эти слова и вдруг улыбнулась.

Не от веселья.

От того, насколько точно он себя выдал. Мужчины вроде Руслана всегда уверены, что управляют реальностью через формулировки. Если назвать предательство «недоразумением», оно будто становится меньше. Если назвать боль женщины «истерикой», её можно не уважать. Если оставить записку деловым тоном, значит, всё под контролем.

Я взяла листок, разорвала пополам, потом ещё раз, и выбросила в мусорное ведро.

После этого сварила себе кофе.

Запах был крепким, горьким, почти злым. Я стояла у окна с чашкой в руках и смотрела на мокрый двор, на машины, на людей, которые шли по своим обычным делам. У всех вокруг была какая-то жизнь. Чьи-то планы, детские сады, офисы, завтраки на бегу. И только у меня всё будто зависло между вчера и тем моментом, когда я наконец скажу себе правду до конца.

У моего мужа есть любовница.

И он считает, что проблема не в этом, а в том, что я посмела назвать вещи своими именами.

Я не плакала и сейчас. Внутри по-прежнему было тихо. Только временами по этой тишине проходил холод, как трещина по стеклу.

Около полудня позвонила Инна, моя старшая сестра.

Я смотрела на экран, пока телефон вибрировал, и не брала трубку. Инна слишком хорошо меня знала. По одному слову поняла бы, что что-то случилось. А я пока не была готова произнести это ещё раз вслух. После двух таких признаний, сделанных себе ночью, казалось, что третий раз уже изменит саму реальность окончательно.

Телефон замолчал.

Почти сразу пришло сообщение от неё:

Ты живая?

Я ответила коротко:

Да. Просто не хочу говорить.

Через минуту она прислала:

Ладно. Но ты мне не нравишься даже по буквам.

Я усмехнулась и отложила телефон.

В другой день это могло бы меня согреть. Сегодня – только напомнило, как сильно я устала быть понятной для всех, кроме собственного мужа.

Ближе к вечеру я поймала себя на том, что хожу по квартире без цели. Подхожу к шкафу. Закрываю его. Иду в ванную. Возвращаюсь. Сажусь на диван. Встаю через минуту. Это было похоже на внутреннюю лихорадку при внешнем спокойствии. Телу нужно было движение, потому что душа застряла.

Я почти весь день не ела. Только кофе и вода. В какой-то момент поняла, что руки слегка подрагивают, и заставила себя нарезать яблоко. Половину так и оставила на тарелке.

В шесть вечера в дверь позвонили.

Я вздрогнула так резко, будто меня поймали на месте преступления.

Первой мыслью было: Руслан забыл ключи. Второй: он всё-таки решил вернуться раньше и поговорить. Третья – самая неприятная – была о том, что я не хочу видеть его лицо.

Я подошла к двери и посмотрела в глазок.

Максим.

Несколько секунд я просто стояла.

Высокий, в тёмном пальто, с привычно спокойным лицом. Без цветов, без глупого повода, без попытки изобразить случайность. Он стоял так, как стоят мужчины, которые уже приняли решение и не собираются отступать от него только потому, что ситуация неловкая.

Я открыла.

– Что ты здесь делаешь?

Голос прозвучал суше, чем я ожидала.

Максим скользнул по мне взглядом – по домашней кофте, по собранным кое-как волосам, по лицу без макияжа – и, кажется, понял даже больше, чем я хотела показать.

– Приехал проверить, что ты в порядке.

– Это уже вчера было, помнишь?

– Помню.

– Тогда поздновато для благородства.

Он чуть опустил глаза, словно пропустил мою колкость мимо.

– Возможно.

Я не приглашала его войти. Он не напрашивался. Между нами повисла короткая, неловкая тишина, в которой слишком многое было понятно без слов.

– Руслан попросил? – спросила я.

Максим поднял на меня взгляд.

– Нет.

Почему-то именно этот ответ заставил меня напрячься сильнее всего.

Если бы Руслан прислал его, всё было бы проще. Тогда это было бы про мужскую солидарность, про попытку замять ситуацию, про дежурную проверку состояния неудобной жены. Но Максим пришёл сам. И в этом было что-то опаснее.

– Зачем тогда? – спросила я тише.

Он помолчал секунду.

– Потому что вчера ты ушла одна. А сегодня я не смог сделать вид, что этого не было.

Я отвела взгляд. На дверь. На его плечо. Куда угодно, только не в лицо. Мне вдруг стало очень неуютно от того, как прямо он это сказал. Без красивых фраз. Без попытки облегчить мне задачу.

– Со мной всё нормально, – произнесла я.

– Нет.

Это короткое слово ударило сильнее, чем если бы он начал утешать.

Я снова посмотрела на него.

– Ты всегда такой честный?

– Не всегда. Но сейчас лучше так.

Я могла закрыть дверь. Должна была, наверное. Это было бы правильно. Логично. Безопасно. Лучший друг мужа не должен стоять на моём пороге на следующий день после того, как я уличила мужа в измене. Всё в этой сцене уже было не так.

Но вместо этого я отступила в сторону.

– Заходи.

Максим вошёл без лишних движений, спокойно, будто прекрасно понимал, насколько тонкий лёд сейчас под ногами. Снял пальто, повесил на крючок сам, без вопросов. Я отметила даже это – мужчин, которые не ждут, что женщина будет их обслуживать, я в последнее время почти перестала замечать. Или просто слишком долго жила с одним конкретным мужчиной.

– Кофе? – спросила я, потому что нужно было занять руки.

– Если тебе не сложно.

– Мне сейчас всё сложно, но кофе – меньшее из зол.

Уголок его рта едва дрогнул. Это нельзя было назвать улыбкой, но я вдруг с удивлением почувствовала, как воздух в квартире стал чуть легче.

На кухне я включила чайник, достала вторую чашку, насыпала кофе и всё время чувствовала его присутствие за спиной. Не давящее. Не мужское вульгарно. Просто очень ощутимое.

– Он был дома? – спросил Максим.

Я не оборачивалась.

– Ночью. Утром ушёл.

– Понятно.

– Что именно тебе понятно?

– Что он не умеет признавать вину, если считает, что его вынуждают.

Я резко повернулась.

– Ты так спокойно об этом говоришь, как будто это не впервые.

Максим выдержал мой взгляд.

– Не впервые.

– Ты знал?

Слово вырвалось жёстко, раньше, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ.

Он не отвёл глаз.

– Догадывался.

У меня внутри всё сжалось.

– И молчал.

– Да.

Чайник щёлкнул за моей спиной, но я не двинулась.

– Как удобно, – сказала я тихо. – Один изменяет. Второй знает. И оба мужчины считают, что жена переживёт.

– Не говори со мной так, будто я такой же, как он.

– А разве нет?

Он сделал шаг ближе. Не резко. Но так, что между нами стало меньше воздуха.

– Нет, Лера.

Я должна была отступить. Вместо этого осталась стоять на месте.

– Тогда скажи, в чём разница, – произнесла я.

На его лице впервые за всё это время появилось что-то похожее на напряжение. Не злость. Боль, смешанная с сдержанностью.

– В том, что я не имел права лезть в ваш брак с подозрениями без доказательств. В том, что я надеялся ошибаться. В том, что вчера, когда всё стало очевидно, я всё-таки пошёл за тобой, а он остался в зале.

Я молчала.

Потому что это было правдой.

И потому что от этой правды становилось только хуже.

Я отвернулась, налила кипяток в чашки. Пальцы дрогнули, и немного воды пролилось на стол.

Максим молча взял салфетку и вытер лужицу.

Так просто. Так естественно. Так не похоже на Руслана, который в подобной ситуации только раздражённо сказал бы: ну аккуратнее можно?

– Спасибо, – пробормотала я.

– Не за что.

Мы сели за стол друг напротив друга. Между нами стояли две чашки, сахарница и моя недоеденная половина яблока на тарелке. Сцена была почти домашней, и именно от этого мне хотелось вскочить и всё разрушить.

– Он всё ещё с ней? – спросила я, глядя в кофе.

Максим помолчал.

– Я не знаю.

– Не ври мне хотя бы ты.

– Я не вру. Я действительно не знаю, продолжается ли это сейчас. Но вчерашний вечер был не случайностью.

Вот и всё.

Последняя иллюзия, если она ещё жила, умерла окончательно.

Я поставила чашку на блюдце слишком резко. Звякнул фарфор.

– Какая же я была дура.

– Нет.

– Не надо меня жалеть.

– Я и не жалею.

Я подняла на него глаза.

– Тогда что ты делаешь?

Он посмотрел прямо, тяжело, спокойно.

– Сижу рядом с женщиной, которой больно.

У меня сжалось горло.

Глупо. Нелепо. После всего, что я выдержала за последние сутки, именно эта простая фраза вдруг оказалась почти невыносимой.

– Не надо так, – сказала я шёпотом.

– Как?

– Как будто ты меня видишь.

Он не ответил сразу.

Потом тихо сказал:

– А я тебя вижу.

Я встала так резко, что стул скрипнул по полу.

– Хватит.

Максим тоже поднялся, но остался на месте.

– Лера…

– Нет. Не надо. Ты не должен быть здесь. Я не должна сидеть с тобой на кухне и говорить об этом. Ты его лучший друг.

– Я знаю.

– Тогда зачем ты смотришь на меня так, будто всё это уже не только про него?

Слова повисли в воздухе.

Секунда.

Другая.

И в эту страшную короткую паузу я поняла, что сказала нечто, что уже нельзя вернуть обратно. Не потому, что он признался. Не потому, что я призналась. А потому, что оба мы услышали в этих словах то, чему ещё не было имени.

Максим медленно выдохнул.

– Поэтому я и не должен был приходить.

Сердце у меня ударило где-то под рёбрами так сильно, что стало больно.

– Тогда уходи, – сказала я.

Он кивнул сразу. Без спора. Без давления. Это было почти жестоко – насколько легко он уважил мою просьбу после того, как сам разрушил своим присутствием хрупкий порядок в моей голове.

Он взял пальто, надел его, подошёл к двери. Я стояла в двух шагах, не двигаясь.

Уже на пороге он повернулся.

– Если он снова будет говорить с тобой так, как вчера, позвони мне.

Я горько усмехнулась.

– И что ты сделаешь? Набьёшь ему лицо?

– Нет, – ответил он. – Но ты не должна оставаться с этим одна.

Он ушёл.

Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.

А я ещё долго стояла в прихожей, глядя в пустое место, где секунду назад был он.

Мне следовало почувствовать облегчение.

Вместо этого я почувствовала опасность.

Потому что в квартире снова стало тихо.

Но теперь эта тишина была другой.

В ней уже был не только запах предательства.

В ней появилось нечто гораздо хуже.

Память о мужчине, рядом с которым мне впервые за долгое время не хотелось уменьшаться.

И именно поэтому вечером, когда в замке снова повернулся ключ и домой вернулся мой муж, я уже знала: что бы он ни сказал дальше, всё между нами стало ещё безнадёжнее.

Глава 4. Вечер, который нельзя было пережить одной

Когда Руслан вернулся, я уже не металась по квартире, как днём.

Я сидела в гостиной с книгой, которую не читала. Открыла на середине, уставилась в одну страницу и за последние сорок минут не поняла ни одной строчки. Просто мне нужно было что-то держать в руках, кроме собственной злости.

Ключ в замке повернулся ровно в девять.

Я не встала.

Он вошёл в прихожую, поставил на пол портфель, снял пальто и, судя по тишине, сразу понял: я не собираюсь выбегать навстречу, подавать ужин, спрашивать, как прошёл день. В браке много вещей рушится постепенно, но есть момент, когда мужчина впервые чувствует не скандал, а потерю привычного сервиса. И почему-то именно это ранит их особенно сильно.

Руслан появился в дверях гостиной уже без пиджака, с ослабленным галстуком, усталый, красивый и по-прежнему слишком уверенный в себе.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

Я подняла глаза от книги.

– Ты вчера это уже говорил.

– Значит, давай хотя бы сегодня обойдёмся без театра.

– У тебя удивительная способность называть театром всё, что тебе неприятно.

Он сдержанно выдохнул и прошёл в комнату. Не сел сразу. Постоял у кресла, как человек, который хочет выбрать правильную позицию для разговора. Так ведут себя не мужья, а переговорщики.

– Лера, я не хочу, чтобы один неприятный вечер превращался в катастрофу.

– А я не хочу, чтобы измену называли неприятным вечером.

Руслан помолчал.

– Ты опять говоришь так, будто всё уже доказано.

– А ты опять говоришь так, будто меня можно увести в сторону формулировками.

Он сел напротив. Закинул одну руку на подлокотник. В другой момент я бы отметила, как хорошо он умеет выглядеть собранным даже после тяжёлого дня. Сейчас меня тошнило от этой его выверенной мужской цельности. От того, как он умеет не разваливаться, когда развалил другого.

– Хорошо, – сказал он. – Давай прямо. Ты хочешь знать, была ли между мной и Яной связь?

Я медленно закрыла книгу и положила её на стол.

– Наконец-то.

– Была.

Слово прозвучало так просто, что на секунду я даже не почувствовала удара.

Потом почувствовала.

Не болью. Не слезами. А чем-то резким, будто у меня внутри разошёлся шов, который я ещё вчера пыталась удерживать из последних сил.

– Давно? – спросила я.

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет.

Он отвёл взгляд. Впервые за весь разговор.

– Несколько месяцев.

Я кивнула.

Вот и всё.

Несколько месяцев.

Не случайный срыв. Не пьяная ошибка. Не одна ночь, о которой потом жалеют. Несколько месяцев моей жизни, в течение которых я продолжала складывать его рубашки, покупать домой продукты, ждать его к ужину, говорить с ним о ремонте ванной и о том, какой подарок выбрать его матери на юбилей. Несколько месяцев, пока мой муж жил двойной жизнью, а я всё ещё называла это семьёй.

– И ты собирался мне сказать? – спросила я.

– Я собирался это закончить.

– Как благородно.

– Не начинай.

– А что мне начинать, Руслан? Ты уже всё начал без меня.

Он потёр переносицу, будто у него болела голова.

– Я не хотел ломать дом.

Я посмотрела на него и вдруг тихо засмеялась.

Не громко. Не истерично. От неверия.

– Ты серьёзно? Ты спал с другой женщиной месяцами и сейчас говоришь, что не хотел ломать дом?

– Не передёргивай. Я говорю о последствиях. Да, это была ошибка.

– Несколько месяцев подряд?

– Не цепляйся к словам.

– А ты не трахайся на стороне, тогда и не придётся.

Он резко поднял на меня глаза.

Вот теперь я попала туда, куда нужно. Не в совесть – её там, кажется, и не было. В мужское раздражение. В неприятную для него прямоту.

– Следи за языком, – сказал он холодно.

– Нет. Это ты следи за тем, что сделал.

Мы замолчали.

Где-то на кухне тикали часы. За окном проехала машина. Обычная жизнь снаружи продолжалась, а внутри нашей гостиной сидели двое людей, между которыми больше не осталось ни тепла, ни доверия, ни даже привычной лжи, которая раньше склеивала нас по швам.

– Я действительно хотел это прекратить, – произнёс Руслан уже тише. – И сохранить то, что у нас есть.

– У нас ничего нет.

Он посмотрел на меня с тем усталым раздражением, которое я раньше принимала за взрослую сдержанность.

– У нас есть брак. Общая жизнь. Дом. Имя. Репутация. История.

– Это список имущества, а не причин оставаться вместе.

– Ты говоришь как подросток.

– Нет. Как женщина, которой наконец стало мало мебели вместо любви.

Руслан откинулся на спинку кресла. На секунду прикрыл глаза.

– Чего ты хочешь?

Вот он. Самый мужской вопрос после предательства. Не что ты чувствуешь. Не как я мог это исправить. А деловое: чего ты хочешь? Словно мы обсуждаем не измену, а условия нового контракта.

– Правды, – ответила я.

– Я уже сказал правду.

– Не всю. Ты её любишь?

Он открыл глаза.

И снова – эта доля секунды, в которой мне всё стало ясно раньше, чем он ответил.

– Нет.

Я не поверила.

Не потому, что хотела романтизировать его измену. А потому, что слишком хорошо знала Руслана. Такие мужчины редко уходят к любовницам из любви. Чаще – из жадности. Из желания иметь и новое тело, и старую удобную жизнь. И от этого становилось только грязнее.

– Тогда зачем? – спросила я.

Он пожал плечами. Почти незаметно.

– Потому что с тобой давно всё стало слишком… правильно.

Я смотрела на него молча.

– Правильно? – переспросила я наконец.

– Предсказуемо, Лера. Спокойно. Без огня. Ты сама это знаешь.

Вот теперь стало по-настоящему больно.

Не потому, что он нашёл другую. А потому, что сейчас он пытался сделать из своей подлости естественное следствие моего удобства. Моей предсказуемости. Моего спокойствия. Того самого спокойствия, которое он сам годами из меня выжигал, когда всякая эмоциональность объявлялась утомительной, всякий спор – лишним, всякое несогласие – истерикой.

– То есть виновата всё-таки я, – сказала я.

– Я этого не говорил.

– Нет, ты просто очень аккуратно к этому подвёл.

Руслан встал.

– Бесполезно. Ты всё равно слышишь только то, что хочешь слышать.

Я тоже поднялась.

– А ты вообще давно не слышишь ничего, кроме себя.

Мы стояли друг напротив друга в нескольких шагах. Муж и жена. Формально. По документам. По общим фотографиям. По штампу в паспорте. И абсолютно чужие люди по сути.

– Что дальше? – спросил он.

– Не знаю.

– Развод?

Это слово повисло между нами тяжело, но без грома. Я ждала, что услышав его вслух, испугаюсь. Вместо страха почувствовала странную пустоту.

– А ты этого хочешь? – спросила я.

Руслан посмотрел прямо.

– Я хочу, чтобы ты не принимала решений на эмоциях.

– Это удобно. Сначала предать, потом запретить реагировать эмоционально.

– Я не запрещаю. Я предлагаю не рубить с плеча.

– Руслан, ты уже всё отрубил.

Он подошёл к окну, постоял ко мне спиной. Этот жест тоже был старым, знакомым. Так он всегда вставал, когда хотел показать, что разговор его утомил, но он снисходит до продолжения.

– Нам надо подумать о том, как это будет выглядеть, – произнёс он.

Я даже не сразу поняла.

– Что именно будет выглядеть?

– Если мы решим расходиться. Семьи. Общие знакомые. Работа. Ты прекрасно понимаешь, что это не история двух студентов, которые просто разъехались.

Я смотрела на его спину и чувствовала, как внутри медленно, тяжело поднимается волна такого презрения, какого ещё никогда к нему не испытывала.

Не ко лжи. Не к измене. К устройству его мыслей.

Он действительно стоял сейчас и думал о том, как это будет выглядеть.

Не о том, что сделал со мной.

Не о том, что убил во мне за эти месяцы.

Не о том, что я не спала вторую ночь подряд.

О том, как это будет выглядеть.

– Ты чудовищно пустой человек, – сказала я.

Он обернулся резко.

– Полегче.

– Нет, Руслан. Не полегче. В самый важный момент ты думаешь не о боли, а о фасаде. И именно это страшнее твоей любовницы.

На секунду мне показалось, что я всё-таки задела его. Лицо у него стало жёстче, рот сжался в тонкую линию.

– Я думаю о реальности, в отличие от тебя.

– Нет. Ты думаешь о том, как сохранить лицо.

– А ты хочешь что? Скандал? Чтобы все узнали? Чтобы превратить это в грязь?

– Это уже грязь.

Он шагнул ко мне.

– Тогда не делай её ещё хуже.

– Хуже? – переспросила я. – И что, по-твоему, будет хуже? Если люди узнают, что ты изменял жене? Или если твоя жена наконец перестанет молчать?

Руслан смотрел на меня тяжело, зло и вместе с тем как-то настороженно. Видимо, до него наконец дошло, что я и правда больше не веду себя так, как раньше. Не умоляю. Не цепляюсь. Не уговариваю сохранить. А это уже выбивало его из привычного сценария.

– Тебе надо остыть, – сказал он.

– А тебе уйти из моего дома.

Он усмехнулся коротко.

– Из твоего?

– Да. Моего. Потому что жить здесь так, будто ничего не произошло, я не буду.

– Лера, прекрати этот пафос.

– А ты прекрати командовать.

Он сделал ещё шаг, и я вдруг очень остро почувствовала, как мало воздуха стало между нами. Не от страха. От напряжения. От той опасной близости, которая бывает между людьми на грани окончательного разрыва.

– Ты не в том положении, чтобы выставлять условия, – произнёс он тихо.

И вот после этой фразы что-то во мне щёлкнуло окончательно.

Не треснуло. Не заболело. Именно щёлкнуло – как замок, который слишком долго был закрыт, а потом вдруг открылся.

– Правда? – сказала я. – Тогда слушай внимательно. Ты можешь сколько угодно считать меня женой, которую удобно держать рядом ради красивой картинки. Но я больше не буду женщиной, перед которой ты имеешь право стоять с таким лицом после всего, что сделал. Поэтому сегодня ты уходишь. Куда угодно. В отель. К ней. К друзьям. Мне всё равно.

Он замолчал.

Я видела, как в нём борются злость и расчёт. Ему хотелось надавить сильнее, но он уже понял: привычный нажим сегодня может дать совсем другой результат.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Сегодня я уеду. Но это не значит, что ты победила.