Он мне изменил, и я отомстила ему с его лучшим другом

Я посмотрела на него так, как никогда раньше не смотрела.

Без просьбы. Без любви. Без привычки. Без страха.

Просто как на человека, которого мне придется однажды перестать жалеть.

– Ничего, – ответила я. – Пока ничего.

И именно в этот момент я поняла, что наш брак уже разделился на две части.

До этого вечера и после.

Потому что женщина, которая утром отвозила его пиджак в химчистку, еще была женой.

А женщина, которая сейчас стояла перед ним на своей кухне и впервые не захотела, чтобы ее успокоили, уже начинала становиться кем-то другим.

Той, кого он еще не знал.

Той, кто больше не собирался спасать ему лицо – даже если пока именно лицо и оставила.

Глава 3. Унижение всегда бытовое

На следующее утро я проснулась раньше него.

Не потому, что плохо спала. Наоборот – я почти не спала вовсе. Ночь была не тяжелой, а какой-то стеклянной. Я лежала рядом с Артёмом, слышала его ровное дыхание и думала о том, как легко человек может спать около тебя после лжи. Как спокойно тело предателя живет своей физиологией: ест, зевает, принимает душ, ищет носки, смотрит прогноз погоды. Будто ничего в мире не случилось.

А во мне уже случилось.

Я осторожно выбралась из постели, чтобы не разбудить его. Пол под ногами был прохладный. В спальне стоял тот серый утренний свет, который не украшает ничего: ни лицо, ни отношения, ни правду. Я накинула халат и пошла на кухню.

Пока закипал чайник, я смотрела на нашу квартиру так, словно впервые попала сюда после долгой болезни и теперь не могла понять, почему в знакомых вещах стало столько чужого.

Чашки стояли ровно в том порядке, в каком я всегда их ставила. Его любимая – темно-синяя, толстостенная, с маленькой сколотой кромкой, из которой он почему-то отказывался пить что-либо, кроме кофе. Моя – белая, с тонкой ручкой. Сахарница. Доска. Ножи. Магниты на холодильнике из поездок, которые когда-то казались мне доказательством нашей общей жизни.

Удивительно, как быстро совместное превращается в декорацию.

Я открыла шкафчик, достала кофе и вдруг поймала себя на том, что насыпаю две ложки в турку, как всегда. На автомате. Для нас. Для утра. Для брака, который еще вчера казался мне треснувшим, но существующим, а сегодня уже был просто плохо прибранным местом преступления.

Я высыпала кофе обратно.

Сделала одну чашку. Для себя.

От этого мелкого жеста у меня странно перехватило горло.

Иногда женщина понимает, что все кончилось, не в большой сцене и не в громком признании. А в том, что впервые перестает варить мужчине его утренний кофе.

Я села за стол и услышала, как в спальне зазвонил его телефон.

Не мой. Его.

Раньше я бы не прислушалась. Или прислушалась бы только как жена: не опаздывает ли, не проспал ли, не забыл ли важное. Теперь любой его звук проходил через меня, как игла. Я не пошла в комнату. Не потому, что была благородной. А потому, что после вчерашнего мне было уже не нужно рыться. Моя интуиция наконец получила слишком много поводов, чтобы перестать просить доказательства.

Через несколько секунд звонок стих.

Потом послышались шаги, шорох постели, вода в ванной.

Его обычное утро.

Господи, как же меня унижала эта обычность.

Я раньше думала, что самое страшное в измене – узнать, с кем, где и сколько раз. Но нет. Самое страшное – увидеть, что после этого мужчина все равно берет свою зубную щетку, стоит в трусах перед зеркалом, бреется, ищет галстук, ворчит на слишком горячую воду и спрашивает, где лежат чистые носки. Как будто он имеет на это право. Как будто ваш дом по-прежнему его территория, а не место, куда он каждый день приносил свою ложь, снимая обувь в прихожей.

Артём вышел на кухню уже одетый наполовину: рубашка застегнута, брюки, ремень, еще влажные после душа волосы. Красивый, собранный, тот самый мужчина, рядом с которым женщины любят стоять на общих фотографиях и думать, что им повезло.

– Ты чего так рано? – спросил он и подошел к кофемашине.

Я подняла чашку.

– Проснулась.

Он глянул на турку, на мою чашку, на пустой стол.

– А мне не сварила?

И сказал это не упреком. Просто как человек, у которого мир устроен предсказуемо и мелкие радости должны стоять на своих местах.

Я посмотрела на него.

– Не успела.

Он кивнул и отвернулся. Даже не обиделся. Сам налил себе воды, засыпал кофе. Удивительно, как быстро мужчины вспоминают, что у них есть руки, когда жена вдруг перестает обслуживать их автоматически.

Я наблюдала за его спиной и думала: сколько раз он пил кофе в другом месте? В другом доме? В гостинице? В квартире той женщины? Поднимался с чужой постели, умывался, шутил, застегивал ту же рубашку, а потом ехал ко мне как ни в чем не бывало?

И еще одна мысль ударила неожиданно и больно: возможно, он нигде не был особенно другим. Возможно, он и там был таким же – спокойным, удобным, уверенным. Те же руки, тот же голос, та же манера смотреть чуть мимо, когда не хочет вдаваться в лишние эмоции.

Некоторые мужчины изменяют не потому, что в них просыпается страсть. А потому, что им везде должно быть хорошо.

– Сегодня поздно вернешься? – спросила я.

Он поставил чашку на столешницу.

– Пока не знаю. Почему?

– Просто спрашиваю.

– Скорее всего, да. Там завал перед концом месяца.

Там.

Где именно было это “там”, я уже не уточнила. Не из страха. Из брезгливости.

Он подошел к холодильнику, достал сыр, машинально открыл хлебницу. И я вдруг поняла, что унижение всегда бытовое именно потому, что предательство живет не в красивых сценах, а в этих утренних движениях. Он не стоял передо мной как герой драмы. Он делал бутерброд. Мужчина, который тебя предал, сначала откусывает хлеб с сыром, а уже потом идет обманывать дальше. И от этого хочется не плакать, а смести со стола все тарелки.

Но я не смела.

Не потому, что была слабой. Просто ярость еще не нашла себе форму. Пока она жила у меня внутри, как горячий металл без отливки: обжигает, но ничего конкретного не напоминает.

– У тебя сегодня что? – спросил он, намазывая масло на хлеб. – Встреча с дизайнером?

Он даже помнил мои дела. Какая трогательная вовлеченность.

– Перенесла.

– Из-за чего?

– Не захотела.

Он усмехнулся.

– Завидую. Я бы тоже многое перенес, если бы можно было просто не захотеть.

Я чуть не сказала: у тебя, кажется, и так прекрасно получается переносить моральные границы.

Но промолчала.

Он сел напротив меня, откусил хлеб, листая новости в телефоне. Вот так и выглядит конец любви в реальности: человек, разрушивший твою внутреннюю жизнь, жует бутерброд и читает новости про нефть, курс валют и пробки на кольце.

– Что у тебя сегодня? – спросил он, не отрывая глаз от экрана.

– Не знаю.

– В смысле?

– В прямом.

Он поднял голову.

– Ты опять странная.

Я усмехнулась.

– Мне начинает нравиться это слово.

– Марин, ну правда. Что с тобой?

Я отставила чашку.

– А какой ты хочешь ответ?

– Нормальный.

– Нормальный – это какой? Чтобы тебе было спокойно?

Он нахмурился.

– Я вообще-то просто переживаю.

Вот это всегда было его сильной стороной. Он умел произносить правильные слова ровно в той тональности, после которой женщина чувствует себя почти виноватой за то, что сомневается. Не извиняется, не оправдывается, не говорит ничего конкретного – просто занимает позицию приличного человека. А попробуй потом докажи, что тебя предали, если с тобой разговаривают именно таким голосом.

– Не переживай, – сказала я. – Со мной все в порядке.

И сама услышала, как это звучит.

Не как успокоение.

Как предупреждение.

Он тоже это услышал. На секунду у него в лице мелькнуло что-то настороженное. Не раскаяние. Не страх. А неприятное ощущение, что под привычным полом что-то начало двигаться.

– Ладно, – сказал он после паузы и встал. – Я вечером постараюсь пораньше.

Постараюсь.

Как будто мы обсуждали семейный ужин, а не трещину, в которую уже можно было провалиться с головой.

Он подошел ко мне, наклонился, собираясь поцеловать в макушку, как делал обычно по утрам. Я не отшатнулась. Но и не подняла лицо. Его губы едва коснулись моих волос.

Никогда раньше я не думала, что нежность может быть такой оскорбительной.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась сидеть неподвижно еще минут пять.

Потом встала и пошла в ванную.

Его зубная щетка стояла в стакане рядом с моей. Темно-зеленая, с черной прорезиненной ручкой. Новая. Я купила две недели назад, потому что старая растрепалась, а он вечно забывал купить себе сам.

Я смотрела на эту щетку так, будто именно она виновата во всем.

Потом взяла свой стакан с косметическими дисками и резко передвинула на другую сторону раковины. Поставила так, чтобы между нашими вещами появилось расстояние. Маленькое, глупое, почти детское.

Но мне стало легче.

Следом я убрала его бритву с полки над зеркалом в нижний ящик тумбы. Потом сняла его полотенце с крючка и повесила на дальний. Потом собрала его носки, оставленные на краю корзины, и отнесла не в стирку, как делала всегда, а просто бросила к остальным его вещам.

Я не устраивала погром.

Я переставляла границы.

И в какой-то момент вдруг ясно поняла: женщина после предательства сначала не уходит. Сначала она начинает отселять мужчину внутри себя. По сантиметру. По полке. По крючку. По чашке. По запаху. По месту в шкафу. По тону голоса, которым больше не отвечает ему как раньше.

Я вышла в прихожую и увидела его туфли.

Темно-коричневые, дорогие, аккуратно поставленные носами к двери.

Сколько раз он снимал их здесь, переступая порог после другой женщины?

От этой мысли у меня наконец сжались зубы по-настоящему.

Я схватила их и небрежно отшвырнула к стене.

Они глухо ударились о плинтус и завалились набок.

Вот и все.

Вот так выглядит моя первая сцена.

Не крик. Не пощечина. Не истерика.

Две мужские туфли, брошенные в угол чужой уже квартиры.

Я стояла посреди прихожей, тяжело дыша, и почти смеялась от горькой бессмысленности этого жеста. Ну и что? Что изменилось? Он от этого не перестал быть предателем. Я – не перестала быть униженной. Наш брак – не перестал вонять ложью, хоть в квартире по-прежнему пахло стиральным порошком, кофе и его парфюмом.

Телефон зазвонил неожиданно.

Я вздрогнула.

На экране высветилось имя: Глеб.

Лучший друг моего мужа.

Я смотрела на экран несколько секунд, не двигаясь.

Глеб звонил мне редко. Очень редко. Если и обращался – обычно по общим поводам: поздравить, спросить про совместный ужин, передать что-то Артёму, уточнить, придем ли мы на день рождения кого-то из их бесконечного мужского круга. Он был не из тех мужчин, которые легко разговаривают с чужими женами. Всегда вежливый, всегда немного в стороне. И именно поэтому его звонок в это утро показался мне странным почти до суеверия.

Телефон продолжал вибрировать в руке.

Я ответила.

– Да?

На том конце на секунду повисла пауза.

– Марина, привет.

Голос у него был низкий, хрипловатый, будто он или мало спал, или много курил, или просто слишком давно привык говорить только по делу.

– Привет, – ответила я.

– Не разбудил?

– Нет.

Снова пауза.

Я вдруг отчетливо услышала не слова, а то, как человек молчит. И это было не обычное молчание. Не бытовое. Не случайное. Так молчат, когда не знают, имеют ли право продолжать.

– Все нормально? – спросил он наконец.

Простой вопрос.

Обычный.

Но сказан он был так, что у меня в спине побежал холодок.

Потому что Глеб не спрашивал из вежливости.

Он проверял.

И в ту секунду я поняла: либо он что-то знает, либо догадывается, либо видел вчера мое лицо и понял больше, чем должен был.

Я прислонилась плечом к стене.

– А почему ты спрашиваешь?

Он выдохнул в трубку.

– Потому что ты вчера была… не очень похожа на себя.

Вчера.

Значит, он действительно заметил. На том ужине. На том самом вечере, где я уже знала, а мой муж еще нет. Значит, хотя бы один человек в их мужском мире умеет видеть женщину не только тогда, когда она улыбается удобно.

– У меня просто плохой день, – сказала я.

– Понял.

Нет, не понял. Или наоборот – понял слишком хорошо.

Мы оба молчали. И в этом молчании было больше правды, чем во всех словах Артёма за последние сутки.

– Если что, – сказал Глеб наконец, – ты можешь мне позвонить.

Я закрыла глаза.

Смешно. Именно в тот момент, когда мой брак начинал разваливаться на чашки, полотенца и лживые утренние поцелуи, в моей жизни впервые за долгое время прозвучала фраза без второго дна. Без удобства. Без игры в приличие.

Если что, ты можешь мне позвонить.

Простая мужская фраза.

И почему-то от нее у меня впервые за два дня по-настоящему подступили слезы.

– Хорошо, – ответила я тихо.

Он хотел что-то добавить, но не стал.

– Ладно. Держись.

И отключился.

Я еще долго стояла с телефоном в руке.

Потом медленно посмотрела на себя в зеркало в прихожей.

Лицо у меня было спокойное. Слишком спокойное. Из таких лиц потом вырастают решения, после которых жизнь уже нельзя собрать обратно в прежнем виде.

Я провела пальцем по нижней губе и вдруг поняла одну страшную вещь.

Меня унижала уже не только измена.

Меня унижало то, что все вокруг, кажется, давно что-то чувствовали, замечали, считывали – а я продолжала жить внутри своей правильно заправленной постели, своей ровной кухни, своей взрослой удобности.

Я была последней не только в знании.

Я была последней в правде о себе.

И именно тогда во мне впервые поднялось не горе, не шок и даже не ревность.

А злость.

Настоящая. Тихая. Женская. Та самая, которая не швыряет сразу посуду, а сначала садится внутри ровно, будто ей приготовили место.

И я вдруг поняла: плакать я, возможно, буду позже.

А сейчас мне хочется совсем другого.

Мне хочется, чтобы хоть кто-то в этой истории перестал выходить сухим.

Глава 4. Друг, который слишком долго молчал

Через два часа после звонка Глеба я уже ненавидела себя за то, что вообще придала ему значение.

Не потому, что звонок был лишним. Наоборот. Он был слишком точным. Слишком своевременным. Слишком не похожим на все, что я слышала от мужчин в последние сутки.

И именно это раздражало.

Я не хотела, чтобы меня утешал лучший друг моего мужа. Не хотела, чтобы в моей истории появился еще один мужчина с внимательным голосом и удобной фразой “если что”. Я вообще никого не хотела. Ни свидетелей, ни спасателей, ни сочувствующих.

Но хуже всего было другое: я думала о нем.

Не в том смысле, в каком женщина думает о мужчине, который ей нравится. До этого было еще слишком далеко. Я думала о нем как о человеке, который, возможно, видел больше, чем я. И молчал.

Вот это жгло сильнее звонка.

Я весь день не могла сосредоточиться ни на чем. Открывала ноутбук, смотрела в почту, листала сообщения от дизайнера, которому так и не ответила, зачем-то разбирала ящик с документами, переставляла баночки в ванной, протирала и без того чистую столешницу на кухне.

Быт всегда лезет наружу, когда внутри начинается катастрофа.

Он как будто говорит: смотри, все по-прежнему. Вот тряпка. Вот кружка. Вот крошки на столе. Вот список продуктов. Живи. Делай. Не сходи с ума слишком заметно.

Но я уже сходила.

Не внешне. Внешне я оставалась той же Мариной: собранной, тихой, ровной. Только внутри у меня будто кто-то сдирал старую краску со стен, и я впервые видела, на чем вообще держалась моя жизнь.

К четырем часам дня я поймала себя на том, что снова держу в руке телефон.

Открыт чат с Глебом.

Последнее сообщение от него было еще с Нового года. Что-то нейтральное, почти деловое: “Артём сказал, вы будете к восьми. Ждем.”

Я тогда ответила смайликом и фразой про салат, который не успевает остыть. Господи. Какая же у людей огромная часть жизни состоит из пустой вежливости, которая потом лежит мертвым грузом в переписках.

Я закрыла чат.

Открыла снова.

Потом набрала: “Ты хотел что-то сказать?”

Смотрела на сообщение секунд десять.

Удаляла.

Снова набирала.

“Почему ты сегодня звонил?”

Удаляла и это.

Слишком прямо. Слишком растерянно. Слишком похоже на женщину, которая уже просит правду у чужого мужчины, потому что свой оказался слишком занят ложью.

В итоге я просто бросила телефон на диван и пошла в ванную.

Иногда женщине надо посмотреть на себя в зеркало, чтобы не развалиться совсем.

Я умылась холодной водой, вытерла лицо, подняла глаза на отражение – и вдруг отчетливо увидела ту версию себя, которую мужчины особенно любят. Спокойную. Не истеричную. Не скандальную. Из тех, кто “понимает сложные периоды”, “не выносит мозг”, “умеет быть взрослой”.

Наверное, именно на таких и женятся.

И именно таким изменяют особенно уверенно.

Телефон зазвонил, когда я вытирала руки полотенцем.

На экране снова было его имя.

Глеб.

Я ответила почти сразу, как будто ждала.

– Да?

– Я рядом, – сказал он без приветствия. – Могу заехать на пять минут?

Я застыла.

– Зачем?

Он помолчал.

– Затем, что по телефону это звучит хуже.

Я сжала полотенце в руке.

Вот оно.

Значит, было что-то, что надо говорить вживую. Значит, моя интуиция не устроила мне спектакль на пустом месте. Значит, он действительно что-то знал. Или знал раньше. Или догадывался слишком давно, чтобы теперь изображать невинную вежливость.

– А Артём знает, что ты мне звонишь? – спросила я.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я звоню тебе, а не ему.

Голос у него был ровный, но в этой ровности уже чувствовалось напряжение. Не то чтобы он волновался. Скорее, принял какое-то неприятное для себя решение и теперь шел до конца.

Я подошла к окну.

Во дворе женщина в красной куртке тащила ребенка за руку, тот упирался и волок за собой ранец. Рядом кто-то хлопнул дверью машины. Жизнь снаружи продолжалась с тем же безразличием, с каким продолжалась вчера. Мир вообще удивительно неуважителен к частным трагедиям.

– Хорошо, – сказала я. – Заезжай.

Он приехал через пятнадцать минут.

Я открыла дверь не сразу. Сначала зачем-то посмотрела в глазок, как будто ждала увидеть там не Глеба, а какую-то новую, еще более унизительную версию своей жизни.

Но это был он.

Темное пальто, короткая стрижка, чуть напряженное лицо, руки в карманах. Высокий, собранный, тот тип мужчин, про которых не скажешь “красивый” сразу, но на которых взгляд почему-то задерживается дольше, чем нужно. Он всегда выглядел так, будто пришел не в гости, а по делу. Даже на праздниках.

Я открыла.

– Привет.

– Привет.

Он вошел, снял обувь, машинально поставил ее ровно у стены. Это почему-то сразу кольнуло. Мужчины в чужих домах часто ведут себя осторожнее, чем в собственных дружбах.

– Проходи, – сказала я.

Он кивнул и пошел за мной на кухню.

Я не предложила чай. Он не попросил. Мы оба, кажется, понимали, что пришел он не за этим.

Глеб остановился у стола, но не сел сразу. Сначала посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно для просто знакомого мужчины. Так смотрят, когда пытаются решить, сколько правды человек способен выдержать прямо сейчас.

– Ты плохо выглядишь, – сказал он наконец.

Я усмехнулась.

– Спасибо.

– Я не это имел в виду.

– Я знаю.

Он сел. Я осталась стоять.

Мне не хотелось принимать позу, в которой со мной можно разговаривать мягко. Стоя человек злее, собраннее, опаснее. А мне нужно было быть опасной хотя бы для себя самой, чтобы не расплакаться раньше времени.

– Говори, – сказала я.

Он медленно выдохнул, переплел пальцы.

– Ты уже что-то знаешь?

Я посмотрела на него и впервые за эти дни почувствовала почти физическую ненависть.

Не к нему одному. Ко всей этой мужской системе недосказанности. К этим осторожным формулировкам. К этим фразам с краю. Что-то знаешь. Что-то случилось. Что-то не так.

Мужчины всегда пытаются оставить себе коридор для отступления даже в момент чужой боли.

– А ты? – спросила я. – Ты уже что-то знаешь?

Он выдержал мой взгляд.

– Да.

Вот так.

Одно слово.

Спокойное. Тяжелое. Честное.

И я вдруг поняла, что до этой секунды еще продолжала где-то глубоко внутри надеяться, что все-таки ошибаюсь. Что номерок из кармана – случайность. Что лицо женщины в химчистке – мое воображение. Что звонок Глеба – просто странное совпадение.

Нет.

Не ошибалась.

И если бы он сейчас начал юлить, смягчать, говорить “не все так однозначно”, я бы, наверное, вышвырнула его из дома.

Но он сказал просто: да.

– Давно? – спросила я.

– Не знаю точно, как давно у них это началось.

У них.

Слово ударило так, что я впервые за разговор оперлась ладонью о спинку стула.

Значит, не интрижка, не один вечер, не “пьяная ошибка”, которой мужчины так любят объяснять свое дерьмо.

У них.

Форма существования. Почти грамматика другой жизни.

– Я не об этом спросила, – сказала я. – Давно ты знаешь?

Он опустил глаза на секунду.

– Несколько недель.

Я засмеялась.

Не громко. Безрадостно. Так смеются женщины, которым наконец приносят правду, но приносят ее уже почти после похорон.

– Несколько недель, – повторила я. – Какая точность.

– Марина…

– Нет, подожди. Дай я правильно пойму. Несколько недель ты знал, что мой муж мне изменяет, и молчал?

– Я не знал наверняка сначала.

– А потом?

– Потом знал.

– И молчал.

Он поднял голову.

– Да.

Вот это было уже почти невыносимо.

Не ложь – правда. Слишком прямая, слишком поздняя, слишком мужская в своей уверенности, что честность в последний момент еще может выглядеть достойно.

Я села напротив него, потому что ноги вдруг стали ватными.

– Почему?

Глеб провел ладонью по лицу. Медленно, будто заранее устал от этого разговора.

– Потому что это был не мой брак.

– Какая удобная формулировка.

– Это не формулировка, это факт.

– Нет, Глеб. Факт в другом. Ты выбрал молчать. Вот факт.

Он не спорил.

И это бесило еще сильнее.

Если человек оправдывается – его хотя бы можно атаковать. А когда он принимает удар молча, приходится слышать себя слишком ясно.

– Ты его прикрывал? – спросила я.

– Нет.

– Врал за него?

– Нет.

– Предупреждал?

– Нет.

– Тогда что именно ты делал все эти недели? Думал о мужской этике?

Он впервые за весь разговор чуть жестче посмотрел на меня.

– Я пытался решить, что вообще имею право делать.

– А сейчас решил?

– Да.

– Почему?

Он ответил не сразу.

– Потому что вчера увидел твое лицо.

И от этих слов у меня внутри все вдруг сжалось куда сильнее, чем от признания про измену.

Не потому, что в них было что-то красивое. А потому, что это была правда, которую невозможно было подделать.

Вчера он увидел мое лицо.

Не мои удобные фразы. Не накрытый стол. Не роль жены. Лицо женщины, которая уже все поняла и еще никому не разрешила ее пожалеть.

– И что ты в нем увидел? – спросила я тихо.

Глеб долго смотрел на меня. Потом сказал:

– Что ты уже знаешь. И что если я снова промолчу, то буду такой же мразью, как он.

Тишина после этих слов стала густой, почти плотной.

На кухне тикали часы. За окном кто-то смеялся. В батарее щелкнул металл. А я сидела и впервые за эти двое суток чувствовала не только боль, но и что-то еще – страшную ясность.

Муж меня предал.

Его лучший друг не остановил это вовремя.

И теперь я сижу напротив мужчины, который наконец принес мне правду, но правда эта все равно пахнет опозданием.

– Ты давно знал, что у нас все плохо? – спросила я.

Он чуть нахмурился.

– Да.

Я коротко кивнула.

– Все знали, да?

– Не все.

– Но ты знал.

– Да.

– И тоже молчал.

– Да.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок.

Господи. Какая же это была унизительная форма существования – жить внутри брака, который со стороны уже давно читался, а самой продолжать сервировать ужины и покупать новые полотенца.

– Я тебе сейчас очень не нравлюсь? – спросил он вдруг.

Я перевела взгляд на него.

– Что?

– Ты смотришь так, будто хочешь выгнать меня. И правильно хочешь. Я просто спрашиваю: ты мне сейчас очень не веришь или очень меня ненавидишь?