Муж по договору, любимый навсегда

Сона Скофилд

Муж по договору, любимый навсегда

Глава 1. День, когда рухнул мой настоящий брак

Я всегда думала, что женщины узнают об измене как-то особенно.

По звонку среди ночи.

По чужой помаде на рубашке.

По фотографии, которую “случайно” присылает добрая подруга с плохими новостями.

По запаху чужих духов, который нельзя перепутать ни с чем.

У меня всё случилось унизительно, буднично и тихо.

В тот вечер я стояла на кухне и резала яблоки для шарлотки. Не потому, что мне ужасно хотелось печь в среду после работы, а потому, что иногда человеку нужен хоть какой-то порядок. Когда жизнь держится на нитках, начинаешь цепляться за мелочи: ровные дольки, чистую форму, привычный аромат корицы. Мне казалось, если я успею поставить пирог в духовку до того, как закипит чайник, вечер ещё можно будет спасти.

Смешно.

Спасать там было уже нечего.

Телефон Максима лежал на столе экраном вниз. Он никогда не оставлял его рядом со мной. Никогда. Даже в туалет уходил с ним, как с внутренним органом, который нельзя отделять от тела. А тут бросил возле сахарницы и вышел на лестничную площадку – якобы поговорить с соседом про парковочное место.

Я ещё тогда подумала: странно.

Не тревожно. Не страшно. Просто странно.

Экран загорелся беззвучно – вспышкой света в полутёмной кухне. Я увидела не имя, а только начало сообщения.

“Я скучаю. Сегодня ты был…”

Нож остановился в моей руке так резко, что яблочная долька выскользнула и шлёпнулась на столешницу. Я смотрела на телефон и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то тяжёлое, холодное и очень старое. Даже не ревность. Не боль. А будто организм раньше меня всё понял и теперь просто ждал, когда до меня наконец дойдёт.

Я не взяла телефон сразу.

Вот что странно: до самого последнего момента человек хочет остаться невиновным. Даже перед правдой. Даже перед собой. Пока ты не открыл сообщение – ты ещё приличная жена, которая уважает личные границы. Пока ты не посмотрел – у тебя всё ещё может оказаться просто глупое совпадение, дурацкая шутка, рабочая переписка с неудачной формулировкой. Пока ты не ткнул пальцем в чужой экран – брак ещё стоит, пусть и на подпорках.

Но я ткнула.

Наверное, потому что устала быть хорошей.

На экране всплыл чат. Без сердечек, без “любимый”, без пошлых псевдонимов. Просто – Лена.

Я даже узнала её не сразу. Лена была из его офиса. Я видела её дважды на корпоративных фотографиях: светлые волосы, слишком белая улыбка, привычка наклонять голову, как будто весь мир должен был подстроиться под удобный ей угол. Ничего особенного. Таких женщин мужчины обычно называют “лёгкими”, а жёны – “опасными” только тогда, когда уже поздно.

Сообщений было много.

Я не читала всё. Не пришлось.

Хватило нескольких.

“Я еле доехала домой после тебя.”

“Она ничего не замечает?”

“Ты вчера был злой. Из-за неё?”

И последнее, свежее, которое я уже видела в уведомлении:

“Я скучаю. Сегодня ты был со мной совсем другим.”

Я перечитала его три раза. Потом ещё один. Не потому, что не поняла. Просто мозг отказывался принимать обычность этих слов. В них не было драмы. Не было даже любви. Только привычка. Повторение. Второй этаж жизни, о котором я не знала, пока на первом мыла кружки, платила коммуналку и покупала его матери подарки к праздникам.

Чайник щёлкнул.

Этот звук я запомнила особенно ясно.

Будто что-то внутри меня тоже дошло до точки кипения – и отключилось.

Я положила телефон на место очень аккуратно. Аккуратнее, чем ставят иконы. Потом вытерла руки полотенцем. Потом посмотрела на яблоки. Потом на тесто. Потом в окно, где в стекле отражалась моя кухня: жёлтый свет, тёмные шкафчики, женщина в домашней футболке, которой через несколько секунд предстояло узнать, что её жизнь закончилась уже давно – просто официальное уведомление пришло только сейчас.

Дверь открылась.

Максим вошёл, слегка поёживаясь от сквозняка, стряхнул с рукава невидимую пыль и спросил так спокойно, будто ничего не произошло:

– Чай готов?

Я повернулась к нему и в этот момент увидела его лицо по-настоящему.

Не красивое, не родное, не уставшее после работы – как я привыкла думать. А чужое. Слишком собранное. Слишком уверенное. Лицо мужчины, который давно живёт в двух реальностях и в одной из них научился врать без запинки.

– Кто такая Лена? – спросила я.

Ни дрожи. Ни слёз. Ни предисловий.

Просто вопрос.

Он застыл. Не сильно. На долю секунды. Но я увидела.

И именно это меня добило.

Не гнев, не попытка возмутиться, не честное признание. А эта короткая пауза человека, который мгновенно пересчитывает варианты, оценивает риски и выбирает удобную ложь. Вот в ту секунду мой брак и рухнул окончательно. Не когда он спал с ней. Не когда писал ей из машины. Не когда возвращался ко мне и ложился рядом. А когда замолчал, решая, кем ему выгоднее быть в ближайшие пять минут.

– Ты лазила в моём телефоне? – спросил он.

Конечно.

Именно это было главным.

Не женщина. Не предательство. Не месяцы лжи. А мой палец на его экране.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне что-то застывает. Навсегда. Без шансов отогреть.

– Кто. Такая. Лена?

Он отвёл взгляд, снял куртку, повесил её на спинку стула и только потом ответил:

– Коллега.

Я даже улыбнулась.

Господи, как же быстро умирает уважение.

Ещё утром я выбирала ему хороший кофе, потому что его любимый закончился. Ещё днём переслала ему фото новой рубашки и спросила, брать синюю или серую. Ещё вчера гладила наволочки и думала, что надо бы в выходные поговорить спокойно – без ссор, без взаимных претензий, как взрослые люди, которые устали, но всё ещё семья.

А сейчас передо мной стоял мужчина, который решил, что меня можно оскорбить словом “коллега” после того, как его любовница написала, что скучает по нему после секса.

– Коллега пишет, что скучает по тебе после работы? – спросила я тихо.

Он поморщился.

Не от стыда. От того, что разговор стал неудобным.

– Не начинай.

Вот это “не начинай” я потом ещё долго вспоминала. Как приговор всем нашим годам. Будто я была не женой, а плохой погодой, которая опять не вовремя испортила ему вечер.

– Я начинаю? – переспросила я. – Серьёзно?

– Давай без истерик.

– А это истерика?

– Алина…

Когда мужчина произносит твоё имя таким тоном, это всегда значит одно: сейчас он будет объяснять тебе твою же боль так, чтобы виноватой вышла ты.

Я подошла к столу и взяла его телефон. Разблокировать он уже не успел бы – я держала экран перед ним, как улику.

– Она спрашивает, ничего ли я не замечаю. Это давно?

Он шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу.

– Не надо устраивать спектакль.

Спектакль.

Я кивнула.

Конечно. Спектакль. Значит, его роман – это жизнь, а моя реакция – постановка для бедных.

– Это давно? – повторила я.

Он молчал.

Я впервые в жизни поняла, что молчание может бить сильнее слов. Если бы он закричал, если бы нагрубил, если бы даже сказал что-то жестокое – это было бы живое, человеческое. Но он выбрал именно это: усталую паузу мужчины, которого отвлекли от ужина неприятной, но не смертельной формальностью.

И в этой паузе оказалось всё.

Да. Давно.

Да. Не случайно.

Да. Он возвращался ко мне после неё.

Да. Ложился рядом.

Да. Ел мою еду.

Да. Смотрел мне в глаза и спрашивал, как прошёл день.

Меня затошнило.

Я поставила телефон обратно. Очень медленно, чтобы не выдать, как у меня дрожат пальцы.

– Сколько? – спросила я.

– Что сколько?

– Не унижай меня ещё сильнее.

Он закрыл глаза на секунду и сел на стул, как человек, которому предстоит тяжёлый, но привычный разговор.

– Несколько месяцев.

Несколько месяцев.

Не ошибка. Не срыв. Не “я был пьян”. Несколько месяцев моего брака уже принадлежали другой женщине, а я продолжала покупать новые полотенца в ванную и думать, что у нас просто сложный период.

Я вдруг села напротив него. Ноги перестали держать. Между нами стояли яблоки, миска с тестом и наш тихий семейный быт, который теперь выглядел как декорация дешёвого спектакля.

– Почему? – спросила я.

До сих пор не знаю, зачем женщины задают этот вопрос. Наверное, потому что надеются: если услышат причину, станет не так больно. Будто предательство можно объяснить и тем самым уменьшить.

Он пожал плечами.

– У нас давно всё плохо.

Я кивнула.

Вот и всё.

Не “я виноват”.

Не “прости”.

Не “я запутался”.

А прекрасное мужское “у нас”.

Когда изменяет один, виноваты почему-то всегда двое.

– У нас? – переспросила я. – То есть это мы с ней спали?

– Алина, перестань.

– Нет, это ты перестань. Не надо делить со мной то, что сделал ты.

Он поджал губы. Я видела, что ему неприятно. Не больно. Не стыдно. Именно неприятно. Как будто он рассчитывал на более мягкий разговор, на слёзы, на обиду, на женское “чем она лучше меня?”, после которого можно было бы устало сказать, что дело не в этом, и свести всё к кризису отношений.

Но во мне в тот момент будто выключили одну важную функцию: желание спасать мужчину даже тогда, когда он ломает тебе жизнь.

– Ты её любишь? – спросила я.

И только тогда он посмотрел мне прямо в глаза.

Лучше бы не смотрел.

Потому что я увидела в этом взгляде не любовь к ней. И не любовь ко мне. А раздражение человека, которого заставили выбирать слова в ситуации, где он хотел бы обойтись без них.

– Я не знаю, – сказал он.

Это было даже хуже.

Если бы он сказал “да”, я могла бы ненавидеть его. Если бы сказал “нет”, могла бы презирать. Но это мужское “не знаю” всегда значит одно: мне удобно не определяться, пока вы тут живые люди истекаете чувствами.

Я встала.

Подошла к раковине.

Открыла воду, хотя мне не нужно было ничего мыть. Просто хотелось слышать хоть какой-то шум, кроме его голоса и собственного дыхания. Вода бежала по металлу, а я смотрела на свои руки и думала о странной вещи: вот этими руками я застёгивала ему пуговицы на рубашке, когда он торопился на встречу. Этими руками держала его за плечи, когда умер его отец. Этими руками накрывала на стол, покупала лекарства, выбирала плитку в ванную, стирала кровь с его лба, когда он однажды упал с велосипеда на даче.

И этими же руками сейчас опиралась о холодную мойку, чтобы не упасть.

– Я не хотел, чтобы ты так узнала, – сказал он.

Я закрыла глаза.

Как благородно.

Мужчина изменяет тебе несколько месяцев, а потом очень расстраивается, что ты раскрыла это без его красивого сценария.

Я обернулась.

– А как ты хотел? После отпуска? Перед Новым годом? Когда мне будет удобнее? Или когда она сама устанет ждать, пока ты определишься?

Он резко встал.

– Хватит.

– Нет, это тебе хватит.

Я впервые повысила голос, и он, кажется, удивился сильнее, чем тому, что я всё знаю.

– Ты месяцами делал из меня дуру, а сейчас стоишь и разговариваешь со мной так, как будто я мешаю тебе спокойно закончить рабочий день. Ты даже не просишь прощения. Ты вообще слышишь себя?

– А что изменит это “прости”? – бросил он.

И вот тут всё закончилось окончательно.

Понимаешь не головой – телом. Кожей. Горлом. Сердцем. Чем-то древним внутри. Когда стоящий напротив человек задаёт вопрос, что изменит его извинение, ты больше не жена. Не любимая. Даже не обманутая женщина. Ты просто неудобный свидетель его подлости.

Я вытерла руки о полотенце. Хотя руки были сухими.

– Ничего, – сказала я. – Уже ничего.

Он посмотрел на меня настороженно. Наверное, ждал слёз. Или тарелки в стену. Или великодушного женского падения к ногам правды: “Давай попробуем всё спасти”. Мужчины, которые изменяют долго и уверенно, почему-то часто уверены, что жена всё равно будет бороться за брак. Будет помнить ипотеку, родителей, годы, привычки, фотографии с моря, общих друзей и кота, если он есть. Будет спасать дом даже после того, как в него принесли грязь.

Но я в тот вечер впервые не хотела ничего спасать.

Мне было тридцать шесть. Не восемнадцать. Не двадцать два, когда любовь кажется последним шансом на счастье. В тридцать шесть ты уже знаешь цену унижению. Знаешь, как потом оно прорастает в голосе, походке, взгляде на себя в зеркале. Знаешь, что можно простить многое – грубость, слабость, страх, бедность, усталость, ошибки. Но нельзя жить рядом с мужчиной, который смотрит на твою боль как на логистическую проблему.

Я выключила воду.

На кухне сразу стало слишком тихо.

– Ты уйдёшь сегодня? – спросила я.

Он нахмурился.

– Это моя квартира тоже.

Вот. Конечно.

Даже в этот момент он не мог не напомнить мне о материальном. О квадратных метрах. О праве собственности. Будто не он только что оказался моральным бомжом посреди собственного брака.

– Тогда уйду я, – сказала я.

– Куда?

Какой заботливый вопрос.

Я даже не ответила.

Прошла мимо него в спальню. Открыла шкаф. Достала дорожную сумку, которую мы когда-то покупали для поездки в Прагу. Смешно, как вещи переживают чувства. Сумка была крепкая, качественная, почти новая. Наш брак – нет.

Я складывала одежду без системы: свитер, джинсы, бельё, косметичка, зарядка, документы. Максим стоял в дверях и смотрел.

Не помогал.

Не останавливал.

Не просил не уходить.

Только смотрел.

– Ты серьёзно сейчас поедешь неизвестно куда ночью? – спросил он.

Я застегнула сумку.

– А ты серьёзно спрашиваешь это после всего?

Он отвернулся.

– Я не хочу сейчас скандала.

– А я не хочу сейчас видеть твоё лицо.

Это было грубо. Но в тот момент грубость была единственным, что осталось у меня своего.

Я взяла пальто, шарф, сумку. Проверила телефон. Ключи. Кошелёк.

Остановилась в прихожей.

Он вышел следом.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга – мужчина, с которым я прожила почти девять лет, и женщина, которая только сегодня поняла, что последние месяцы жила не с мужем, а с его аккуратно одетым отсутствием.

– Алина, – сказал он уже другим голосом. Тише. Мягче. – Давай не будем принимать решений сгоряча.

Вот так всегда.

Сначала тебя режут по живому, а потом просят не принимать решений на эмоциях.

Я посмотрела на него и вдруг поняла, что запомню его именно таким: в домашней футболке, босиком, чуть раздражённым, чуть уставшим, осторожно-рассудительным. Не чудовищем. Не злодеем. И от этого было только страшнее. Потому что самые страшные предательства совершают не монстры. А обычные мужчины, которые просто решили, что им можно.

– Это решение не сгоряча, – сказала я. – Оно просто дошло до меня сегодня.

Я открыла дверь.

На лестничной площадке пахло пылью, холодным подъездом и чьим-то ужином. Обычный запах обычной жизни. Как будто мир не заметил, что у меня только что рухнуло всё.

– Ты вернёшься? – спросил он.

Я обернулась.

И впервые за весь вечер почувствовала не боль.

Пустоту.

Страшную, ровную, белую пустоту, в которой больше не было ни надежды, ни истерики, ни желания что-то доказать.

– Не знаю, Максим, – сказала я. – Ты же понимаешь, это очень удобный ответ.

И закрыла дверь.

На улице моросил мелкий дождь. Я стояла под фонарём с сумкой в руке и не сразу поняла, куда идти. К маме – нельзя, она сразу начнёт плакать и давать советы, от которых хочется умереть ещё раз. К подруге – стыдно. В гостиницу – слишком одиноко. В машину – я не могла сесть за руль, у меня дрожали колени.

Я просто пошла вперёд.

Без плана.

Без дома.

Без мужа.

Без той жизни, которую ещё утром считала своей.

Телефон в кармане завибрировал почти сразу. Я достала его на автомате. Сообщение было не от Максима.

От Нины.

Старшей сестры моего отца, женщины, которую вся семья за глаза называла железной. Мы общались редко, но всегда точно. Без лишних слов, без фальши.

“Если ты ещё не спишь, позвони. У меня к тебе серьёзный разговор. Это касается твоего будущего.”

Я остановилась прямо посреди мокрого тротуара и уставилась в экран.

Будущего.

Какого именно, я тогда ещё не знала.

Но в ту ночь, когда рухнул мой настоящий брак, жизнь, как выяснилось, только собиралась предложить мне второй.

Глава 2. Я осталась женой только на бумаге

Я позвонила Нине Павловне не сразу.

Сначала дошла до круглосуточной кофейни возле проспекта, где по ночам сидели таксисты, студенты с ноутбуками и женщины с лицами, на которых не хотелось задерживать взгляд. Я взяла самый горький кофе, какой у них был, и устроилась у окна. Пить его было невозможно, но горячий бумажный стакан держал мне ладони лучше любых утешений.

На улице блестел мокрый асфальт. Машины шли редкими полосами света. Люди спешили под зонтами, и у каждого, казалось, была какая-то цель, адрес, человек, к которому можно было прийти. А я сидела и пыталась привыкнуть к мысли, что домой мне больше некуда.

Телефон лежал передо мной экраном вверх.

Сообщений от Максима было два.

“Где ты?”

И через семь минут: “Ответь, чтобы я понимал, что с тобой всё нормально.”

Я смотрела на эти строчки и не чувствовала ничего, кроме усталости. Не злости даже. Просто пустой, тянущей усталости, которая приходит, когда весь организм много часов подряд держал удар, а теперь начал сдавать.

Я открыла чат с Ниной Павловной и нажала вызов.

Она ответила после второго гудка.

– Наконец-то, – сказала она своим сухим, ровным голосом. – Ты где?

Нина Павловна никогда не начинала разговор с ласки. В детстве я её за это побаивалась. Во взрослом возрасте – уважала сильнее многих.

– В кофейне, – ответила я. – Недалеко от дома.

– Одна?

– Да.

Пауза была короткой.

– Что случилось?

Я закрыла глаза.

Вот и всё. Вот он, этот момент, когда правда из внутренней катастрофы превращается в произнесённые слова. Пока ты молчишь, тебе кажется, что всё ещё можно как-то запихнуть обратно, не признавать, переждать. Но стоит выговорить – и мир меняется окончательно.

– Максим мне изменяет, – сказала я.

Удивительно, но мой голос не дрогнул.

На другом конце повисла тишина. Не шок. Не сочувственный вздох. Просто тяжёлая, взрослая тишина человека, который не удивлён человеческой подлостью.

– Ты уверена? – спросила она.

– Да.

– Узнала сегодня?

– Да.

– Он признал?

– Скорее не стал нормально отрицать.

– Понятно.

И только после этого в её голосе впервые появилось что-то мягче металла.

– Ты сейчас ко мне приедешь.

– Нет, – сказала я слишком быстро. – Я не хочу никого видеть.

– Алина, не начинай.

Я даже горько усмехнулась. Удивительно: как у хороших людей и у плохих могут одинаково звучать одни и те же слова, а значить – противоположное.

– Я правда не хочу сейчас ехать к родственникам, отвечать на вопросы, ночевать на чужом диване…

– Тогда слушай внимательно, – перебила она. – У меня есть для тебя конкретное предложение. И оно требует не слёз, а головы.

Я выпрямилась.

С Ниной Павловной никогда не бывало “просто поговорить”. Если она звонила ночью и говорила про будущее – значит, у неё уже что-то созрело.

– Я слушаю.

– Помнишь Андрея Воронцова?

Имя было знакомое, но не сразу легло в память.

Потом я вспомнила.

Высокий мужчина лет сорока с лишним, тёмные волосы, спокойный взгляд. Я видела его несколько раз на юбилее у Нины Павловны и ещё однажды в ресторане на семейном ужине, куда он заезжал ненадолго по какому-то делу. Кажется, он занимался недвижимостью или юридическим сопровождением крупных сделок – я не вникала. Запомнила только, что он говорил негромко, никого не перебивал и производил странное впечатление человека, который давно всё понял про жизнь и поэтому не суетится.

– Смутно, – ответила я. – А что?

– Ему нужна жена.

Я даже рассмеялась.

Не потому, что было смешно. Просто организм иногда защищается нелепостью.

– Простите?

– Формально. На определённый срок. По договорённости. Без романтических глупостей. Ему нужен официальный брак для одного вопроса, который я сейчас не буду объяснять по телефону. Всё чисто, законно и с понятными условиями.

Я медленно поставила стакан на стол.

– Вы сейчас серьёзно?

– Более чем.

– В ту ночь, когда я узнала, что муж мне изменяет, вы предлагаете мне выйти замуж за другого мужчину?

– Я предлагаю тебе выход из положения, в котором ты всё равно окажешься очень скоро, – сказала Нина Павловна. – Потому что если ваш с Максимом брак развалился, а судя по твоему голосу, он именно развалился, дальше начнётся то, к чему ты не готова. Делёжка, репутация, жильё, финансовая неустойчивость, разговоры. Ты до сих пор живёшь как женщина, которая верит, что личное можно аккуратно сложить в коробку и никому не показывать. Так не бывает.

Я молчала.

Слова “репутация” и “разговоры” меня бы, наверное, задели меньше в двадцать пять. Но в тридцать шесть я уже знала, как быстро чужая беда становится для окружающих развлечением. Особенно если женщина не просто разводится, а выглядит при этом не победительницей, а брошенной.

– Почему я? – спросила я.

– Потому что ты взрослая, не глупая и умеешь держать лицо. И потому что Андрей не ищет роман. Ему не нужна девочка с амбициями, капризами и мечтой срочно влюбиться. Ему нужна женщина, с которой можно заключить честную сделку. А тебе, возможно, нужен не очередной красивый мужчина, а время и опора.

Я откинулась на спинку стула.

Внутри всё ещё жила боль от Максима, острая, как осколок под сердцем. Но на эту боль уже наслаивалось что-то ещё – почти обидное ощущение, что мир не даст мне даже двух суток порыдать в темноте, прежде чем выставит новый счёт.

– Я ещё не развелась, – сказала я.

– И не разведёшься завтра. Но жить рядом с изменившим мужем ты тоже не сможешь. А если сможешь, то зря.

Я перевела взгляд на окно.

Мимо прошла девушка в длинном светлом пальто, быстро, уверенно, будто знала, где её ждут. Мне вдруг стало тяжело дышать.

– Я не понимаю, почему вы вообще решили, что мне это может быть нужно.

– Потому что я слишком хорошо помню твой первый брак в миниатюре ещё до сегодняшнего вечера, – спокойно ответила Нина Павловна. – Максим давно перестал смотреть на тебя как на женщину, которую боится потерять. Ты старалась этого не замечать. Я – замечала. И ещё потому, что Андрей – человек слова. А после таких мужчин, как твой, женщине иногда полезно хотя бы постоять рядом с тем, кто не юлит.

Это прозвучало слишком точно.

Я резко выдохнула.

– Вы давно это придумали?

– Не для тебя конкретно. Ситуация появилась недавно. Я просто поняла, что ваши интересы могут совпасть.

– Как удобно.

– Жизнь вообще редко действует красиво, Алина. Обычно она действует вовремя или невовремя. И сейчас у тебя как раз тот момент, когда надо думать не о гордости, а о том, на чём ты будешь стоять через месяц.

Я закрыла глаза ладонью.

Голова гудела. Кофе остыл. Внутри всё перемешалось: измена, мокрая улица, пустая ночь, имя мужчины, которого я едва помнила, слово “жена”, произнесённое так деловито, будто речь шла о доверенности.

– Я не могу это обсуждать сейчас, – тихо сказала я.

– Можешь не обсуждать, – ответила она. – Просто приезжай ко мне завтра к одиннадцати. Я буду не одна. Сядешь, послушаешь, уйдёшь, если не захочешь. Никто тебя в ЗАГС за руку не потащит.

– С ним?

– С ним.

Я молчала.

– Алина, – сказала Нина Павловна уже мягче, – сегодня ты думаешь, что у тебя рухнула вся жизнь. Возможно, так и есть. Но это не значит, что на её месте нельзя построить что-то более честное.

После этих слов я почему-то чуть не заплакала впервые за вечер. Не от жалости к себе. От того, что она не стала утешать меня фразами про “всё наладится”. Просто предложила сесть и строить заново. Как взрослому человеку после пожара.

– Хорошо, – сказала я. – Я приеду.

– Вот и умница. А сейчас отправь мне адрес, где ты будешь ночевать.

– Я ещё не знаю, где буду ночевать.

– Тогда узнаешь в ближайшие пятнадцать минут и напишешь. Иначе я сама за тобой приеду.

– Не надо.

– Тогда решай.

Она отключилась.

Я положила телефон на стол и несколько секунд сидела неподвижно. Потом взяла его снова и открыла список контактов. Листала долго, будто там мог появиться кто-то новый, предназначенный специально для таких ночей.