Цветущее поместье мадам попаданки

Я посмотрела на Сальму и сказала:

— Читай. Всё, что сможешь. Каждую страницу. Каждую запись. А потом — расскажи мне. Всё. По порядку. Чтобы я знала. Чтобы мы знали. Чтобы сад — снова стал садом. А дом — домом. А имя — именем.

Я слушала её и думала: вот оно. Не просто книга. А руководство. Не просто хроника. А знание. Не просто прошлое. А будущее. Я вспомнила, как в первый год я стояла в саду и не знала, с чего начать. Как обрезать старые яблони — я не знала. Как лечить кору — я не знала. Как прививать — я не знала. Я делала всё наугад, по памяти, по интуиции, по тем крохам, которые подсказывала земля. И теперь — у меня было знание. Настоящее. Записанное. Проверенное. Двести лет назад кто-то так же стоял в этом саду, смотрел на эти деревья, держал в руках инструмент — и знал. И записал. И сохранил. Для меня. Для нас.

И я сказала:

— Читай. Всё. Записывай. Переводи. Что сможешь — расскажи нам. Что не сможешь — оставь. Мы будем — учиться. Мы будем восстанавливать. Не всё сразу. Но постепенно. Сад. Деревья. Виноград. Всё, что было. Всё, что может быть.

Сальма посмотрела на меня. Долго. Я видела, как в её глазах что-то меняется — будто она ждала этих слов, будто боялась, что я скажу «нет», будто готовилась убеждать, доказывать, просить. И не пришлось. Я видела, как напряжение уходит из её плеч, как руки расслабляются, как она выдыхает — тихо, почти неслышно. Потом улыбнулась — тихо, уголками губ. И произнесла:

— Я знала, что ты так скажешь. Я знала, что ты не испугаешься. Я знала, что ты захочешь больше.

— Хочу, — призналась я. — Всегда хотела. Просто не знала, что можно. Теперь знаю. Теперь — можно.

Я сказала это и почувствовала, как во мне что-то отпускает. То, что я держала в себе долго — может быть, всю жизнь. Страх, что я не справлюсь. Что я недостаточно знаю. Что я не имею права хотеть большего. Я смотрела на Сальму и видела, что она понимает. Не словами — чем-то другим. Тем, что было между нами — общим, пережитым, выстраданным. Мы обе пришли сюда никем. И стали — кем-то. И теперь — хотели большего. Не для себя. Для дома. Для сада. Для всех, кто был за спиной. И это было — правильно.

Она встала. Взяла книгу. Пошла к двери. Я смотрела ей вслед — на её спину, прямую, на плечи, расправленные, на шаг, уверенный. И вспомнила, как она пришла — сгорбленная, тихая, с глазами, которые смотрели в пол. А теперь — шла. Прямо. С книгой в руках. С именем. С знанием. С будущим. На пороге обернулась и добавила:

— Я начну сегодня. Я прочитаю всё. Я найду всё. Я расскажу всё. Мы посадим — всё. Груши. Сливы. Вишни. Виноград. Всё, что было. Всё, что может быть.

Она ушла. Дверь за ней закрылась тихо, без скрипа — Бертран починил петли ещё осенью. Я осталась сидеть у печки. С чашкой чая. Со снегом за окном. Чай уже остыл — я и не заметила, как он остыл. Я сделала глоток — тёплый, но не горячий, с мёдом, с травами, с тем самым вкусом, который стал для меня вкусом дома. И посмотрела в окно. Снег всё шёл. Тихий. Ровный. Белый. Он ложился на стекло, на крышу, на ветки яблонь. Он заметал дорогу, двор, забор. Он делал мир — мягким. Тихим. Целым. И я думала: вот оно. Не просто книга. Не просто хроника. А жизнь. Чья-то жизнь, которая не закончилась. Которая продолжилась. В нас. В саду. В доме. В имени. Я думала о том, что весной мы выйдем в сад — не с топориком и ведром, как в первый год, а с книгой, с планом, со знанием. Мы посадим груши. Сливы. Вишни. Черешни. Орехи. Малину. Смородину. Крыжовник. Может быть, виноград. Может быть, персики. Может быть, абрикосы. Не всё сразу. Но постепенно. Год за годом. Дерево за деревом. Куст за кустом. И через десять лет — сад снова станет садом. Не таким, как сейчас. А таким, как был. Может быть, лучше. Может быть, больше. Потому что мы не просто сажаем. Мы продолжаем. Мы возвращаем. Мы не даём умереть. И я думала: это и есть — счастье. Не в чашке чая. Не в тепле печки. Не в снеге за окном. А в этом — в знании, что ты не одна. Что за тобой — двести лет. Что перед тобой — будущее. Что в руках — книга. А в сердце — надежда. И я улыбнулась — тихо, про себя, — и сделала ещё один глоток. Чай был тёплый. С мёдом. С травами Ирмы. И пах домом.

Я сидела у печки, смотрела на снег и думала о том, что сказала Сальма. Слова её не выходили у меня из головы. Сад. Огромный сад. Не только яблони. Груши. Сливы. Вишни. Черешни. Орехи. Ягоды. Виноград. Всё то, что росло здесь двести лет назад. Всё то, что было и исчезло. И я подумала: а почему бы и нет? Почему бы не посадить всё это снова? Мысль была простая и ясная, как морозное утро. Я чувствовала, как она прорастает во мне — тихо, настойчиво, как семя в тёплой земле. И я представляла не просто деревья, а целый мир — живой, дышащий, полный цвета и запаха. Мир, который был здесь до нас. Который ждал. Который мы могли вернуть.

Мысль была простая и ясная, как морозное утро. Весной мы посадим новые деревья. Не только яблони — их у нас уже двадцать. Мы посадим сливы. Вишни. Груши. Может быть, черешни — если найдём саженцы. Может быть, орехи — если хватит места. Может быть, ягодные кусты — малину, смородину, крыжовник. Может быть, даже виноград — если Сальма прочитает в книге, как его выращивать. Всё, что было. Всё, что может быть. Всё, что мы сможем. Я перебирала названия в уме, как чётки, и каждое отзывалось во мне чем-то своим. Сливы — тёмные, с сизым налётом, которые лопаются во рту, если переспели. Вишни — с косточкой, которую хочется выплюнуть в траву, и с соком, который красит пальцы. Груши — тяжёлые, с тонкой кожицей, которая лопается под зубами, и с мякотью, тающей на языке. Черешни — крупные, глянцевые, дорогие, которые можно продать на рынке и заработать больше, чем на яблоках. Орехи — в твёрдой скорлупе, которые хранятся годами и спасают зимой. Малина — нежная, которую нельзя перевозить, но можно есть с куста, горстями, пока не заболят пальцы. Смородина — чёрная, с кислинкой, из которой получается лучшее варенье. Крыжовник — зелёный, с колючками, которые оставляют царапины на руках, но ягоды сладкие, как мёд. Виноград — янтарный, тяжёлый, солнечный, который можно есть свежим, а можно давить в вино. И я думала: всё это — наше. Не сразу. Не в один год. Но — наше.

Я представила, как это будет. Весной — тёплой, мокрой, ранней — мы выйдем в сад. Все вместе. Двадцать человек. Плюс волки. Плюс поварихи. Плюс крестьяне, которые придут помочь. Я представила, как снег сойдёт, как земля обнажится — тёмная, влажная, тяжёлая, — как она начнёт парить на солнце, отдавая последнюю влагу. Как запахнет землёй — сырой, живой, древней. Как мы выйдем утром, когда ещё холодно, когда трава в росе, когда воздух звенит от птиц. Как возьмём лопаты, лейки, саженцы. Как Гуннар привезёт их из города — из питомника, который он знает. Или из деревни, где растут дикие сливы и вишни. Или из леса, где можно накопать молодых деревьев. Я представила, как саженцы стоят у забора — тонкие, голые, с корнями, завёрнутыми в мешковину, — и как мы смотрим на них и думаем: это — будущее. Это — то, что будет через десять лет. Через двадцать. Через пятьдесят. Когда нас уже не будет. Но сад — будет. Я представила, как мы выкопаем ямы — глубокие, широкие, чтобы корням было где расти. Как мы поставим саженцы в ямы, расправим корни, засыплем землёй, утрамбуем, польём водой. Как подвяжем их к колышкам — тонким, деревянным, чтобы ветер не сломал. Как обнесём каждый саженец оградкой — чтобы скот не съел, чтобы зайцы не обглодали. И будем ждать. Год. Два. Три. Пока они не вырастут. Пока не дадут первые плоды. Пока не станут садом. Я представила, как через несколько лет — может быть, через пять, может быть, через семь — мы выйдем в сад и увидим не тонкие прутики, а деревья. С ветками. С листьями. С цветами — белыми, розовыми, душистыми. И как пчёлы будут гудеть в этих цветах, и как воздух будет сладким, и как мы будем стоять и смотреть, и не верить, что это — мы. Что это наше. Что это выросло.

Я думала о том, какие это будут деревья. Сливы — тёмные, синие, сладкие. Вишни — красные, кислые, сочные. Груши — жёлтые, медовые, мягкие. Черешни — тёмно-красные, крупные, дорогие. Орехи — твёрдые, сытные, долго хранятся. Малина — красная, нежная, душистая. Смородина — чёрная, кислая, полезная. Крыжовник — зелёный, колючий, сладкий. Виноград — янтарный, тяжёлый, солнечный. Всё это — наше. Я думала о том, как мы будем собирать урожай — не только яблоки, а всё. Как будем варить варенье из слив и вишен, как будем сушить груши, как будем давить виноград, как будем хранить орехи в мешках, как будем продавать черешни на рынке — дорого, потому что они редкие. Я думала о том, как кладовые будут полны — не только яблоками, а всем. Как погреб будет стоять — с вином из яблок, из груш, из слив, из винограда. Как на столе будет — не только шарлотка, а пироги с вишней, с сливой, с грушей. Как дети будут бегать по саду и есть малину с куста, и как у них будут красные пальцы и красные губы. И я думала: это — не просто еда. Это — богатство. Настоящее. Не золото в сундуке, а деревья в саду. Не драгоценности на шее, а ягоды в руке. Не титул на бумаге, а урожай в кладовой. И это богатство нельзя украсть. Нельзя отнять. Оно растёт. Оно живёт.

Я думала о том, что это — не просто деревья. Это — будущее. Это — то, что останется после нас. Это — то, что увидят дети. Тирра. Дети крестьян. Дети, которые ещё родятся. Они будут бегать между сливами и вишнями. Они будут есть малину с куста. Они будут собирать орехи осенью. Они будут пить вино из винограда, которое мы сделаем. Они будут жить в саду, который мы посадим. И они будут знать: это — их. Я представила Тирру — не такую, как сейчас, маленькую, а взрослую. Как она стоит в саду, под вишней, и смотрит на ветки, и думает: это посадила моя мама. Не по крови — по выбору. По жизни. И я представила, как она рассказывает своим детям — не о том, как мы выживали, а о том, как мы сажали. Как мы копали ямы. Как мы носили воду. Как мы ждали. И как сад — вырос. И как она говорит: «Это — наше. Это — ваше. Это — будет всегда». И я думала: вот оно. Бессмертие. Не в камне. Не в книге. А в саду. В деревьях. В ягодах. В детях. В жизни. Которая продолжается. Которая не заканчивается. Которая — растёт.

Я смотрела на снег за окном и думала: сейчас — зима. Сад спит. Деревья стоят — голые, тёмные, тихие. Но под снегом — корни. Под корой — жизнь. Под землёй — сила. И весной — всё проснётся. Всё зазеленеет. Всё зацветёт. И мы — выйдем в сад. С лопатами. С саженцами. С надеждой. И посадим — всё. Груши. Сливы. Вишни. Черешни. Орехи. Малину. Смородину. Крыжовник. Виноград. Всё, что было. Всё, что может быть. И я улыбнулась — тихо, про себя, — и сделала ещё один глоток. Чай уже совсем остыл. Но мне было тепло. От печки. От мыслей. От будущего. От сада. Который ещё не посажен. Но уже — мой.

Я думала о том, что это не просто сад. Это память. Это уважение к тем, кто был здесь до нас. К Ольтовым. К тем, кто построил этот дом. Кто посадил первые яблони. Кто держал двор. Кто жил здесь двести лет назад. Мы не первые. Мы не последние. Мы продолжение. Мы те, кто вернул. Мы те, кто вырастит. Мы те, кто будет. Я думала о них, о тех, чьих лиц я не знала, чьих голосов не слышала, чьих имён не помнила. Но я чувствовала их. В стенах дома, толстых, надёжных, сложенных на совесть. В половицах, тёмных, отполированных ногами. В печке, большой, с заслонкой, которая до сих пор ходила легко, будто её только вчера смазали. В яблонях, старых, корявых, с корой, покрытой лишайником, но всё ещё живых, всё ещё плодоносящих. Они были здесь. Они строили. Они сажали. Они ждали. И, может быть, они тоже сидели у окна, смотрели на снег, держали чашку с чаем и думали: «А что, если?» И я думала: мы не просто хозяйка и её люди. Мы те, кто подхватил. Те, кто не дал упасть. Те, кто продолжил. И в этом было что-то большое, большее, чем я сама, большее, чем дом, большее, чем сад. Что-то, что шло сквозь время, тихо, ровно, как снег за окном.

Я отставила чашку и встала. Ноги затекли от долгого сидения, и я почувствовала, как по ним бегут мурашки, острые, живые. Я подошла к окну. Половицы скрипнули под ногами, тихо, привычно, будто здороваясь. Снег шёл. Белый. Тихий. Густой. Он ложился на стекло хлопьями, которые прилипали, сползали, оставляли мокрые дорожки. Он заметал двор, забор, дорогу. Он делал мир мягким. Тихим. Целым. Я смотрела на него и думала: весной. Весной мы начнём. Весной мы посадим. Весной мы вырастим. Не всё сразу. Но постепенно. Сад не яблоневый. Сад настоящий. Большой. Богатый. Живой. Как двести лет назад. Я представила его, весь, целиком. Не тот, что сейчас, с двумя десятками яблонь, с покосившимся забором, с пустыми грядками под снегом. А другой. Большой. С рядами деревьев, ровными, как солдаты. С дорожками, посыпанными гравием, с травой между рядами. С кустами малины, смородины, крыжовника, которые гнутся под тяжестью ягод. С виноградом на шпалерах, с янтарными гроздьями, которые светятся на солнце. С орехами, высокими, раскидистыми, с тенью, в которой можно спрятаться от летнего зноя. С вишнями, тёмными, густыми, с ветками, которые ломятся от ягод. С грушами, стройными, с плодами, которые тяжело свисают и пахнут мёдом. И я представила, как мы ходим по этому саду, не с топориком и ведром, а с корзинами. Как собираем урожай, не только яблоки, а всё. Как корзины наполняются сливами, вишнями, грушами, черешнями. Как мы несём их в дом, тяжёлые, полные, и как руки устают, но мы улыбаемся. Как варим, сушим, давим, храним. Как кладовые наполняются, не только яблоками, а всем. Как погреб стоит с бочками вина, с мешками орехов, с банками варенья. Как на столе пироги, шарлотки, штрудели, мармелад. Как дети бегают по саду, с красными пальцами, с красными губами, счастливые, живые. И я думала: это не мечта. Это план. Это то, что мы сделаем. Не в один год. Может быть, не в десять. Но сделаем. Потому что мы уже сделали невозможное. Мы выжили. Мы построили. Мы приняли. Мы стали семьёй. А сад это просто деревья. Просто ямы. Просто вода. Просто время. И мы справимся.

Я смотрела на снег и чувствовала, как во мне растёт что-то, не тревога, не страх, а тихая, ровная уверенность. Как будто земля под ногами стала твёрже. Как будто стены дома стали толще. Как будто за спиной не просто люди, а что-то большее. Память. Корни. Имя. И я подумала: мы не просто хозяйка и её люди. Мы Ольтовы. Не по крови. По выбору. По жизни. По саду, который посадим. По дому, который держим. По имени, которое вернули. И это имя не просто слово. Это обещание. Тем, кто был. Тем, кто будет. Тем, кто сейчас за спиной. Что мы не сдадимся. Что мы не уйдём. Что мы вырастим. Сад. Дом. Жизнь. И я улыбнулась, тихо, про себя, и посмотрела на снег. Он всё шёл. Белый. Тихий. Густой. И в этом снеге было что-то обещающее. Что-то, что говорило: весна придёт. Сад проснётся. И мы выйдем. С лопатами. С саженцами. С надеждой. И посадим всё. Всё, что было. Всё, что может быть. Всё, что будет.

Глава 2

Метель началась ночью, внезапно, без предупреждения, как будто кто-то невидимый распахнул над холмом огромную дверь, за которой всё это время ждала буря. Ветер ударил в стены дома с такой силой, что задрожали стёкла, а ставни застонали, и я проснулась от этого звука, села в постели и прислушалась. Снег, который до этого падал тихо и ровно, теперь нёсся сплошной стеной, гонимый ветром, и в окно ничего не было видно, кроме белой круговерти, в которой не угадывались ни забор, ни сарай, ни яблони. Ветер выл в трубе, свистел в щелях, бился в двери, и казалось, что дом сейчас не выдержит, что стены треснут, что крыша сорвётся, но дом стоял, потому что мы его укрепили, потому что мы его вылечили, потому что мы его построили заново. Я лежала в темноте и слушала, как он дышит, как скрипят половицы, как гудит печная труба, и чувствовала под ладонью стену, тёплую, шершавую, живую, и думала: он выдержит. Мы выдержим.

К утру метель не стихла, а стала ещё сильнее. Ветер дул с севера, ледяной, злой, пронизывающий, и снег летел горизонтально, так что нельзя было понять, где небо, где земля, где двор, где дорога. Я вышла на крыльцо на минуту, чтобы посмотреть, и меня тут же ударило в лицо, ослепило, обожгло, и я вернулась в дом, закрыв за собой дверь и накинув крюк. В доме было тепло, печка топилась, и все были в сборе, потому что на улицу выйти было невозможно. Двадцать человек сидели в одной комнате, кто на скамьях, кто на полу, кто у печки, и в доме стоял ровный гул голосов, который перекрывал вой ветра. Астрид и Сигрид варили похлёбку, и пар от котла поднимался к потолку, оседал на балках, и в воздухе пахло луком, морковью и травами, которые Ирма добавляла в котёл. Тора пекла хлеб, и я слышала, как она шлёпает тесто о стол, как скрипит противень, как она ворчит под нос, когда что-то не получается. Хельга и Брита резали овощи, и ножи стучали по доске ровно, как метроном. Инга и Сигне мыли посуду, и вода плескалась в тазу, и губки шуршали по глине. Лиса и Мира делали мармелад, и в комнате пахло яблоками и мёдом, и они спорили вполголоса, кому первому пробовать. Сальма читала вслух книгу, и её голос звучал ровно, спокойно, как река, которая не замерзает даже в самый лютый мороз. Тирра сидела у меня на коленях и слушала, приоткрыв рот, и её маленькие пальцы теребили край моего платка, а я держала её за плечи и смотрела на огонь. Бертран сидел у печки и молчал, и его большие руки лежали на коленях, и в них был покой. Гвен точила нож, и сталь пела под её пальцами, тонко, тихо, опасно. Ивар проверял инструменты, и я слышала, как он перекладывает их, как звякает металл о металл. Ирма перебирала травы, и её пальцы двигались медленно, бережно, будто она гладила каждую веточку. Гуннар писал, и перо скрипело по бумаге, и я знала, что он записывает всё, что происходит, для будущих хроник. Марта считала, и её губы шевелились, и она хмурилась, и я знала, что она считает не деньги, а дни, которые мы проживём на том, что есть в кладовых. Фелина, Мариэль и Тирра шили, и иглы мелькали в их пальцах, и ткань ложилась ровно, стежок за стежком. Хельге, Свен и Андерс стояли в дверях своей пристройки и смотрели на метель, и их лица были спокойны, потому что они знали: стены выдержат, крыша не сорвётся, дом не рухнет. И я смотрела на них на всех, и во мне поднималось что-то большое, тёплое, похожее на благодарность. Потому что мы были вместе. Потому что метель выла за окном, а мы сидели в тепле, и никто не боялся, потому что все знали: мы справимся. Мы уже справлялись. И справимся снова.

Метель продолжалась три дня, и всё это время мы не выходили из дома, кроме тех случаев, когда надо было накормить скот. Бертран и Хельге ходили в коровник и конюшню по верёвке, которую натянули от крыльца до сарая, потому что иначе можно было заблудиться в трёх шагах от дома. Я смотрела в окно, как они уходят — две тёмные фигуры, согнувшиеся под ветром, держащиеся за верёвку, как за нить жизни, — и как снег тут же заметает их следы, стирает, будто их и не было. Они возвращались мокрые, замёрзшие, в снегу с головы до ног, и Астрид тут же поила их горячим чаем, а Ивар осматривал руки и ноги, чтобы не было обморожения. Я видела, как Бертран снимает рукавицы — медленно, потому что пальцы не гнутся, — и как Ивар берёт его руки в свои, растирает, дует на них, и как Бертран морщится, но молчит. И я думала: вот она, цена тепла. Вот она, цена жизни. Мы платим за неё руками, спинами, потом, и мы платим её с радостью, потому что знаем: иначе нельзя. Ветер не стихал ни днём, ни ночью, и вой его был таким постоянным, что мы перестали его замечать, как перестают замечать дыхание. Снег занёс двор так, что окна первого этажа оказались наполовину завалены, и в доме стало темнее, и мы зажгли свечи, хотя был день. Свечей у нас было много, мы купили их в городе, и я смотрела на огоньки и думала о том, что если бы не Гуннар, если бы не его поездка, если бы не список, который мы составили вместе, мы бы сейчас сидели в темноте и холоде, и метель была бы не приключением, а смертью. Я смотрела на свечи — на их ровное, живое пламя, которое дрожало, но не гасло, — и думала: это мы. Это про нас. Нас заносит снегом, нас бьёт ветром, но мы горим. Тихо. Ровно. Упрямо. И не гаснем.

Метель стихла на рассвете четвёртого дня, и наступила тишина — такая полная, что я проснулась от неё, как от толчка. Ветер, который выл в трубе трое суток, исчез, и дом стоял в белом, мягком, глухом молчании, и только печка потрескивала, и кто-то дышал во сне, и за окном не было слышно ничего. Я лежала и слушала тишину, и она казалась мне огромной, как небо, как поле, как жизнь. Я слышала, как где-то в глубине дома капает вода из ведра, как скрипит половица под чьим-то осторожным шагом, как Тирра сопит во сне — тихо, по-детски, — и как Марта уже ворчит на кухне, потому что не может сидеть без дела. Я встала, накинула шаль и вышла на крыльцо. Холод ударил в лицо, но не злой, а свежий, чистый, будто мир умылся за ночь. Двор был завален так, что забор виднелся только наполовину, калитка исчезла совсем, дорога к тракту растворилась в белом поле, и небо было серым, низким, но спокойным. Снег больше не падал. Он лежал — ровный, гладкий, нетронутый, — и в этом снегу не было ни единого следа, ни единой морщинки, и от этого казалось, что мир начался заново. Я постояла, вдохнула холодный, чистый, неподвижный воздух и вернулась в дом. И в доме было тепло. И все уже просыпались — медленно, неохотно, но с облегчением, потому что метель кончилась, потому что мы выстояли, потому что жизнь продолжалась.

Мужчины вышли расчищать дорожки, как только рассвело. Бертран, Хельге, Свен, Андерс, Гуннар, Ивар — все, кто мог держать лопату. Они копали от крыльца до сарая, от сарая до колодца, от колодца до флигеля, и снег под их лопатами был лёгкий, сухой, рассыпчатый, потому что мороз сковал его за ночь. Я стояла на крыльце и смотрела, как они работают, и вдруг увидела, что Свен остановился и наклонился. Он что-то поднял из снега, стряхнул, посмотрел. Потом поднял руку и помахал нам. Я спустилась с крыльца и пошла к нему, утопая по колено. Снег был рыхлый, сыпучий, он набивался в валенки, холодил ноги, и я шла медленно, осторожно, а Свен стоял и ждал, и в его позе было что-то настороженное. Свен держал в руках шапку — старую, выцветшую, с меховой опушкой, — и шарф, длинный, серый, шерстяной, обледеневший, но целый. Он сообщил:

— Это не наше. Это чужое.

Я взяла шапку, и она была мокрая, холодная, но ещё хранила форму, а значит, её недавно носили, и шарф был завязан узлом, как будто его наспех намотали на шею. Я держала их в руках и чувствовала, как холод пробирается сквозь пальцы, но не могла их отпустить. Я смотрела на меховую опушку, на серую шерсть, на узел, затянутый чьими-то окоченевшими пальцами, и думала: это не вещи. Это человек. Это чья-то жизнь. Я посмотрела на них и почувствовала, как что-то сжимается внутри, потому что это не наше, но это чьё-то, и этот кто-то где-то, может быть рядом, может быть под снегом, может быть живой, а может быть нет. Я велела искать следы, и Бертран с Хельге пошли по двору, вглядываясь в снег, и вскоре Бертран остановился и показал рукой туда, где у забора, там, где снег был не так глубок, виднелась борозда, как будто кто-то полз или шёл или падал, и эта борозда вела к сараю, потом сворачивала к старой яблоне, потом терялась в сугробе у самой стены. Я смотрела на эту борозду и чувствовала, как внутри нарастает что-то острое, тревожное. Я представляла, как этот человек шёл, падал, вставал, полз, цеплялся за снег, за воздух, за жизнь. Я представляла, как он терял силы, как холод забирался под тулуп, как шапка слетела с головы, а он этого уже не чувствовал. И я думала: мы могли не выйти. Мы могли не увидеть. Мы могли пройти мимо. Но мы вышли. Мы увидели. И теперь — не пройдём.

Бертран и Хельге пошли по ней, а я осталась на месте, потому что не могла идти так быстро, и смотрела, как они копают, как разгребают снег руками, как что-то находят, и потом Хельге выпрямился и помахал мне — не так, как в первый раз, а иначе, быстрее, тревожнее. Я пошла к ним, уже зная, что увижу, и под яблоней, у самой стены сарая, в снегу лежал человек. Это был пожилой мужчина с седой бородой и обветренным лицом, глаза у него были закрыты, и он был в тулупе, старом и латаном, в валенках и в той самой шапке, которая теперь была у меня в руках. Он лежал, свернувшись, как будто пытался согреться, и снег почти занёс его, оставив только тёмное пятно на белом, и я подошла ближе и коснулась его лица, которое было холодное, но не ледяное, а такое, какое бывает у человека, который долго был на морозе, но ещё жив. Я приложила ладонь к его шее и почувствовала там, под кожей, слабое, неровное, но живое биение, и поняла, что он дышит, что он жив, и велела нести его в дом, быстро и осторожно. Я смотрела, как Бертран и Хельге поднимают его — легко, потому что он был худой, почти невесомый, — и как они несут его к дому, и как снег падает с его тулупа, с его бороды, с его валенок, и как голова его запрокидывается, и я поддерживала её, шла рядом, говорила что-то, сама не зная что, и чувствовала, как во мне поднимается что-то, чему я не знала названия. Не жалость. Не страх. А что-то среднее между ними. Что-то, что говорило: он жив. Он жив. И мы его не бросим.