Оргия Праведников: больше, чем музыка. Авторизованная биография

И у Буркова как продюсера это классно выходит, во многом потому что он, пожалуй, самый ответственный участник группы. Только Бурков может так методично копаться в кусочках звуков и никогда не откладывает сложные дела на потом.

Кроме того, довольно быстро выяснилось, что мой новый препод напрочь не переносит опоздания. Если ты договорился с Бурковым встретиться в семь, а сам приехал в 7:01, дело плохо. Он, может, и ничего тебе не скажет, но за тобой навеки закрепится ярлык безответственного человека. И хрен его потом снимешь. Свой я получил на первом же занятии, куда легкомысленно опоздал минут на 20. На мои извинения Бурков ответил, что все нормально и он все понимает. Но это «я все понимаю» как-то прозрачно намекало, что лучше так больше не поступать. Никогда. Поэтому с тех пор я стал приезжать на 20 минут раньше и терпеливо ждать начала урока у подъезда.

То, как проходили наши занятия, – вообще отдельная песня. С одной стороны, именно благодаря им я по-настоящему познакомился с музыкой. С другой, знакомство это вышло неожиданным, странным и по-своему уникально ебанутым. Мне описывали Буркова как максимально серьезного преподавателя, и я оказался не готов к тому, с чем пришлось столкнуться на классах.

Мы начали с основ. Не так. Мы начали с ОСНОВ. Настолько фундаментальных, что я не брал в руки гитару как минимум первые месяца два. Занимались мы гитарой один-два раза в неделю. Без гитары. И это было настолько странно, что я даже начал сомневаться, уж не наебывают ли меня.

Сами подумайте: я пришел учиться игре на электрогитаре, нормальный пацан (у меня даже комбик был). А мы тут сидим и час треплемся о высоком. Или по коленкам стучим – натурально, отстукиваем на ляжках какой-то мотив. Или вдруг меня заставляют петь. Я негодовал и постоянно давил в себе сильное раздражение.

Для меня до сих пор загадка, почему я вообще продолжал туда ходить. От электрогитары там, казалось, не было ни-че-го. Да, были какие-то разговоры про музыку – да даже не всегда про музыку, порой мы выходили на бесконечный пласт бесед о вечном. Что, кстати, неплохо сочеталось с уникальным умением Буркова говорить афоризмами. Даже не афоризмами. Вот он иногда что-то такое выдаст, после чего ты просто затыкаешься, потому что больше и сказать нечего.

Молчишь и думаешь, а Бурков ли это вообще был. Или сейчас через его ротовую полость вылетела чья-то фраза из другого мира, потому что ну не может выдать такую мысль человек, который сидит на кухне и, прицокивая, попивает чай. Я помню, он однажды так сидел и вдруг ни с того ни с сего говорит: «Человек волен выбирать только степень собственного страдания». Ни с того ни с сего. И ты сидишь и думаешь: «Блядь, ведь это же гениально!»

В этом весь Бурков. Он, может, и находится телом здесь. Возможно, он даже общается с тобой, показывает что-то. Может, даже делает что-то сложное и структурированное, но временами из его рта абсолютно будничным образом прорывается что-то настолько глобальное, что ты не понимаешь, как это происходит. Потому что человеческий рот просто физически слишком мал, чтобы пропустить через себя мысль такого масштаба.

Под эти глубокие размышления вслух прошли первые два месяца моего обучения: мы обсуждали, что такое ритм, как работает манипуляция сознанием, как развивалась музыка и откуда произошли разные инструменты. Зачем-то говорили о Шнитке. В общем, это были очень странные беседы. Да и ладно бы, если бы просто странные. Самое ужасное – эти уроки стоили денег. Для меня тогда гитара за 20 тысяч была вершиной инвестиции, на которую я согласился только ради того, чтобы стать великим рок-музыкантом. А тут каждый урок стоил по две тысячи рублей – и это за то, чтобы прийти, сесть пятой точкой на стул и поболтать о великом.

И хотя каждый класс заканчивался тем, что я говорил: «Все, я больше не могу», наши занятия продолжались. Я уходил не просто с ощущением того, что проебал деньги и полтора часа на тупые посиделки, нет. Я выползал из Бурковской квартиры выжатый как лимон, с коматозным, уставшим мозгом, в который запихнули невероятные мысли, которые просто не поддавались осмыслению.

Конечно, я немного преувеличиваю, когда говорю, что мы вообще гитару в руки не брали. Мы ее, может, и брали, но вместо того, чтобы играть, занимались странным шаманством. Включали метроном, слушали его и считали, сколько времени проходит между ударами. Еще мы работали с такими яйцами, набитыми гремящими шариками. Трясешь – они звучат. Называются шейкеры. Плюс работали над плавностью рук. Так что иногда по струнам я что-то бил, но чаще всего гитара лежала на коленях без дела. В общем, до риффов Metallica было далеко.

С этим было непросто смириться. Я изначально шел к Буркову с настроем на быстрый результат. Так себе и представлял, что все – пару месяцев-то позанимаюсь, набью руку, переиграю всю классику рока и пойду зажигать в заждавшийся меня «Олимпийский». А по факту все сложилось иначе. Эти два месяца я сидел в маленькой квартирке на Таганке и слушал, напитывался каким-то новым пониманием – мира, творчества, да и вообще того, что составляет суть музыки. Так бы оно, возможно, и продолжалось, если бы я не решил немного раскачать нашу философскую лодку и не пригласил Буркова в свой поэтический проект.

Глава 3

В «Раковине» с Руслановым и Калугиным

Как я уже писал, на момент знакомства с «Оргией Праведников» я занимался собственной группой. Я был из числа самоуверенных музыкантов, которые решили, что им не надо слушать чужое творчество – они и так все сами напишут, без вдохновений и давления авторитетов. Главное – это я, а до меня – хоть потоп. Все, что было до, обнуляется.

И вот я продолжал заниматься гитарой с Бурковым, репетировал с Максимом и одновременно пытался сделать что-то свое. Например, стихи писал – у меня даже лежало несколько готовых поэм. И на каком-то этапе я понял, что хочу положить их на музыку. Потому что люди все меньше читают, особенно поэзию. И вообще, поэзия – элитарный жанр, который не каждому доступен. В общем, я решил, будет здорово.

Меня также неплохо мотивировал пример моей хорошей знакомой и по совместительству известной поэтессы Ники Симоновой. Она как раз реализовала похожий проект. Правда, у нее это была видеопоэзия, а мне хотелось просто переложить поэмы именно на музыку.

Поэм было четыре – я даже сел и написал для них трек, который спустя пару миллионов обработок таки вошел в мой альбом. Называется «Раковина». Под этим же названием трек фигурировал в моих черновиках: я писал его под одноименную поэму Мандельштама. Конечно, это была всего лишь беглая зарисовка, но уже тогда вырисовывался клевый мотив – его не хотелось убивать, хотя и пришлось все сильно докручивать.

По мере работы над проектом я понял, что на озвучку полноразмерной поэмы меня, пожалуй, не хватит. Кроме того, это еще нужно хорошо прочитать. С этой мыслью я зашел на какой-то сайт и довольно быстро нашел диктора, который согласился с чувством, толком и расстановкой озвучить поэму. Я заплатил ему денег, он прочитал (эти записи до сих пор где-то у меня хранятся). Получилось… интересно. Выяснилось, что мой диктор – гордый обладатель редкого роботизированного тембра. Результат подозрительно напоминал ВКшного Бота Максима, если вы понимаете, о чем я: голос на записи звучал мертвее, чем пресловутая Siri, в десятку раз тупее «Алисы» и хуже, чем примерно все на свете. Казалось, что могло пойти не так: вполне живой чувак читает мои вполне живые поэмы. Но звучало это так, словно бесплатного бота заставили декламировать слоган супермаркета «Дикси» за углом. Это было максимально не то, чего я ожидал. Я сидел в полном ступоре. А делать-то что теперь?

К счастью, у меня был Бурков. И конечно же, я сразу пошел к нему советоваться: принес поэмы и объяснил суть проблемы – и музыку я писать не могу, и диктора у меня нет, и вообще все плохо. Но есть поэмы и большое желание сделать из них что-то классное.

Как это водится у Буркова, он прожег мои листки своим рентгеновским взглядом. Не знаю, как он это провернул – создалось ощущение, будто он их внимательно и не читал. Все дело заняло секунд пять. Сейчас я даже сомневаюсь, а принес ли я ему вообще распечатку. Но что-то он понял: зацокал языком, о чем-то задумался и сказал:

– О, я знаю, что мы с этим сделаем.

– И что же?

– Слушай, в каждой из наших песен [ «Оргии Праведников»] – по 200 дорожек. Если взять одну песню и выкинуть из нее, условно, 150 дорожек, то слушатели вообще не поймут, что это. Поэтому можно спокойно взять наш авторский материал, положить на него твои поэмы, а потом Калугин все прочитает – и будет бомба.

Мне, само собой, эта идея не понравилась. Ибо какого хера? Напишите мне новое. Сложно, что ли? Но спорить с Бурковым себе дороже.

– О’кей, какой план?

– Короче, есть Юра Русланов, Юрка наш, он клавишник, о котором мы говорили. Поехали к нему.

А я из всей группы тогда знал только Буркова. На тот момент я даже песен их не послушал. Все, что я знал на тот момент, что есть такая группа «Оргия Праведников» и Бурков в ней играет.

У «Оргии Праведников» есть две собственные студии: одна из них – на Электрозаводской, называется Just Studio. Эту студию ребята обустраивали годами: там стоит совершенно необыкновенная техника, и именно там записывались последние альбомы группы. Плюс это еще и небольшой бизнес-проект: там не только репетируют сами «праведники» и создают свою музыку, но и работают другие музыканты в свободное время. Например, туда приходили А4, Пурген, Дуняша Смирнова и еще пара-тройка не менее известных чуваков. Студия помогает группе немного подзаработать, хотя сложно сказать, насколько это прибыльно. Но не знаю, насколько «Оргию Праведников» вообще волнует прибыль.

У «праведников» также есть и вторая студия. До недавних пор она находилась в подвале, который Юра Русланов снимал неподалеку от своего дома, пока в 2019-м она полностью не переехала к нему в квартиру. Называется YUR Studio. Поскольку Юра преподает вокал и запускает сторонние музыкальные проекты, в YUR Studio царит постоянный движ: толпы учеников, отчетные концерты и прочие радости творчества. И вот в это место мы и отправились с Бурковым.

Там нас сразу же встретил Русланов. Если Бурков – это плотно сложенный человек, небольшой, но заполняющий собой все пространство, в котором ему явно еще и тесно, то Русланов – невероятно длинный, ну очень высокий человек. Не то чтобы тот был полной противоположностью Лёхе, но различия были на лицо.

Напоминаю, Юра – это тот самый главный любитель арт-рока, флейты и клавиш. При этом он не какой-то отлетевший или витающий в облаках, наоборот, Русланов кажется очень приземленным человеком. Просто у него, как и у всех участников «Оргии Праведников», довольно необычный взгляд на мир.

Так состоялось мое знакомство с Юркой Руслановым. Здесь я должен оговориться, что теперь Русланов – уже бывший участник «Оргии». Он покинул группу в конце мая 2021 года. Но 20 лет (на самом деле больше) работы в группе, начиная с самых истоков, – это вам не шутки, и в этой истории Русланову отведена значительная роль.

Но вернемся к нашему с ним знакомству. Мы рассказали Юре про наш план. Он прочитал стихи и говорит: «Ну что, давай собираться и пилить проект. Будешь сюда приходить и читать по какому-нибудь отрывку. В поэме это глава – все-таки лиро-эпическое произведение. Поэтому будем читать по главе, обсуждать и подбирать песни из нашего архива. И уже потом из каждой вычленять мелодию». Мне эта идея сразу понравилась.

Но нужно было прояснить один момент:

– А мы же хотели, чтобы это Калугин прочитал?

– Не, Калугина нужно звать только в конце. Сначала нам нужно собрать музыкальную основу, и только потом приглашать Калугина для начитки. А пока его нет, чтобы лучше ориентироваться по длительности композиции, читать буду я.

Я согласился, и мы начали работу. Как вы уже могли догадаться, процесс предстоял изнуряюще долгий, без шуток. Мы часами сидели на студии и обсасывали каждую главу. Я детально разбирал суть каждого фрагмента, а это невероятно сложно – объяснять свои стихи. Не халтурить, не упрощать до банального «идет бычок, качается», а пытаться донести глубинный смысл, рассказать, о чем это по-настоящему. И преподнести это так, чтобы музыкант слышал тебя на уровне образов, на уровне нот, на уровне эмоций. Это был мучительный двойной перевод.

Работа над проектом длилась полгода. Мы собирались чуть ли не каждый день, иногда через день. Я приезжал на два или три часа на студию. Наши встречи обычно строились по одной и той же схеме: сначала мы подбирали мелодию, потом Юра зачитывал куски поэмы, а я отмечал, где он неправильно расставил акценты и что нужно поменять. И мы переделывали.

В этом мучительном процессе я начал знакомиться с музыкой «Оргии Праведников» (у меня просто не было другого выхода). И это было максимально неканоничное знакомство. Я слушал только минусовки – никакого вокала. И эта музыка уже мне нравилась. Казалось, она просто охеренно подходит к моим стихам. Если бы я заранее не знал, что это «Оргия Праведников», я бы в жизни не подумал, что это исполняли они.

Это был невероятный опыт, без которого я бы, наверно, никогда не смог понять их музыку. Не обсуждай мы все эти полгода с Бурковым проект, не пили мы его с Руслановым, не будь у нас рабочего чата, где мы все бесконечно проговаривалось, переписывалось и где создавались первые наброски, я никогда по-настоящему и не послушал бы «Оргию Праведников». А я взял и влюбился в эту музыку, потому что она каким-то невероятным и неожиданным образом переплеталась с моей поэзией, усиливала ее, надстраивала новые уровни.

За эти полгода я вжился в творчество «Оргии Праведников», буквально прочувствовал его кожей. Можно сказать, я подбирал их музыку под себя или она «подбиралась» под меня. Не знаю, как это произошло, но между нами совершилась какая-то невероятная королевская свадьба (по названию одноименной песни).

Даже сейчас мне сложно представить свои тексты в другом прочтении. Юра Русланов идеально подбирал каждую ноту. Некоторые партии при этом пришлось отдельно записывать: мы не находили нужные мотивы в творчестве «Оргии Праведников» и понимали, нужно что-то новое. И тогда подключались комбики, втыкались в гитары, и что-то начинало записываться и импровизироваться.

Кстати, идея написать эту книгу возникла как раз во время работы над этим проектом. В один прекрасный вечер я просто вышел из студии подышать свежим воздухом и вдруг решил, а почему бы и нет? Я уже полгода работаю с Руслановым, делаю с ним бок о бок большой проект. Наблюдаю, как работает профессионал, как он водит мышкой в программах. Вижу, как он воспринимает музыку и стихи, насколько уважительно относится к тому личному, которое ты показываешь миру своим творчеством, с какой точностью подбирает мелодию, чтобы раскрыть глубину стихотворения. В этом была своя великая магия. Я, возможно, так никогда бы и не стал музыкантом, если бы не тот период, когда на моих глазах мое же творчество превращалось в нечто музыкальное. Возможно, еще не в музыку, но в аудиопоэму так точно.

Почти через полгода мытарств мы с Юрой Руслановым наконец разобрались с основой. Сначала от нас требовалось подобрать музыку, которая идеально сочеталась со словами, а потом эти разрозненные музыкальные фрагменты нужно было еще как-то связать. Это оказалось пиздец какой сложной задачей, которая под силу только какому-то музыкальному гению. Я тут ни грамма не иронизирую. Вы попробуйте как-нибудь подобрать музыку к роману Драйзера. Это с ума можно сойти, даже если у вас в распоряжении есть вся музыка мира. А у нас, напомню, был всего один, хоть и большой, архив одной группы. Казалось, это в принципе невозможно. Но мы справились.

А дальше начался следующий этап – запись настоящего вокала. Точнее, человека, который, наконец, качественно прочтет мои стихи под запись. Тут было сразу понятно: надо звать Калугина. Потому что Калугин – поэт. Такой, что не въебаться, какой поэт. Разве что до издательства все никак не дойдет.

Так и получается, что живет себе гениальный человек, поэт высочайшего уровня, а у него не вышло ни одного, даже самого замшелого, сборника стихов. Потому что лень. Все есть – поэтический дар, тонкие эмоции, сильные образы и метафоры, буквально все. Кроме собственной книжки. Но в книгах ли счастье?

Все, что от нас требовалось на тот момент, – договориться с Калугиным, привезти его в YUR Studio и дать ему прочитать тексты. Вообще, о непосредственности и спонтанности Калугина можно слагать легенды. После баек, которых я о нем наслушался, загонять такого человека в дедлайны и мучить длительной подготовкой казалось плохой идеей. Было подозрение, что, если начать раскачивать Калугина сильно заранее, он может просто перегореть, и тогда мой проект накроется медным тазом. Поэтому мы просто скинули ему поэму за пару дней до записи и потом привезли его на студию. Он посмотрел текст, поцокал языком, походил туда-сюда и сказал мне: «Пойдем, выйдем». А для меня Калугин – это как Летов. Это же тот самый Калугин, который возглавлял жюри всероссийского конкурса стихов, где сидели Арбенина и Земфира! Да уже с точки зрения общепризнанности и мастерства очевидно, что Калугин будет покруче всех этих известных имен.

Мы с ним выходим, и он сразу переходит к сути дела: «Техника сложная, работа непростая». И называет огромную сумму, за которую был согласен вписаться в проект. Мол, это меньшее, за что он готов озвучивать.

И получается, стоит перед тобой живой Калугин, настоящая знаменитость, который с Летовым чуть ли не на брудершафт пил и далее по списку. И ты думаешь: «Блядь, конечно, дорого, но это же Калугин. А раз так – конечно, что-нибудь придумаю и выкручусь». Поэтому я сразу согласился.

Мы ударили по рукам, и тут Калугин говорит: «Ну все, тогда договариваемся о сессии. Пока непонятно точно, сколько времени потребуется, но, думаю, за пару сессий я все запишу». И ты думаешь: «Блядь, я это полгода собирал, музыку подбирал под каждую строку, душой все выстрадал, а тут какой-то чувак, которого ты видишь первый раз (а это была наша первая встреча с Калугиным), собрался по-быстрому это записать на коленке.

Говорит: «Часа три мне нужно будет, я это наговорю, и все». А тебе хочется ему вложить в эту его гениальную бошку, что в принципе, чувак, проект-то гениальный мы тут сделали. Пожалуйста, снизойди до нас грешных, обрати внимание со своих высот небесных, что мы тут, вообще-то, полгода ебались. Может, давай ты это запишешь хотя бы за четыре раза? Я тебе плачу охуенно огромные деньги, а ты мне говоришь, что писать будешь два раза. Чувак, такие расценки – перебор даже для четырех сессий. Чтобы вы понимали, Юрке Русланову – за полгода трудов и аренду его студии, где мы ишачили, – я по итогу заплатил меньше, чем Калугину за его фирменное: «Да я это за два часа запишу». И ты такой: «Блядь, сука!»

Последний аргумент, который оставался в пользу рационального распределения времени, – это распечатанные листки моей поэмы. И я говорю Калугину: «Сергей Александрович, ну, вы хоть почитайте (а я тогда еще с ним на «Вы» был). Вы хоть с собой возьмите, вам же нужно будет подготовиться». А он рассеянно ответил: «Да-да-да», взял эту кипу листов, сел на мотоцикл и укатил в пылающий закат.

И вот наступает день Х. Приходим на студию. Калугин все в той же рассеянности. Я в отчаянии. Бурков, конечно же, потом рассказывал, что они кучу времени с Калугиным готовили этот материал. Но я ничего об этом не знал в моменте. Сижу на студии и молю небеса, чтобы он таки не забил хуй и прочитал мой текст, хотя сам уже не особо в это верю. Кажется, что ни хрена у нас не выйдет. В полном расстройстве отдаю ему деньги. И тут Калугин подходит к микрофону и говорит:

– Ну что, первую?

– Давайте «Раковину» начнем, она самая сложная.

– Да похуй, давай.

А текст в поэме действительно сложный, переливающийся, с заковыристыми оборотами и сложными ритмами. А Калугин берет и с первого раза, без разогрева, читает его идеально. Практически ни разу не оговаривается. Возможно, за всю поэму мы только пару раз остановились какое-то слово переписать.

Просто для примера. Там было слово «дням», а он «д» прожевал и сказал «ням». И мы такие: «Стоп, брак, давай этот абзац запишем заново». И он тут же врубается и всю фразу заново читает. И вторая остановка была такого же рода. То есть фактически ни о чем.

У любой поэзии безумно сложный текст. Даже «наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик» не дается до тех пор, пока ты не почувствуешь эмоцию, пока не пропустишь ее через себя. А здесь – авангардная поэзия. Даже просто произнести ртом эти буквы – «пням» и «прям», «рекам» и «грекам» – уже непросто. Плюс обилие старославянских слов. А Калугин делает это буквально с первого раза, причем читает в той самой интонации, как и должно быть, так, что я сижу рядом и начинаю рыдать. Если и есть в этом мире чудесное и необъяснимое – это случилось на моих глазах.

Потом мы начинаем слушать запись, чтобы проверить, все ли нормально. И я понимаю, что это оно – мой текст именно так и должен звучать. Как он это сделал, я не знаю. Честно. Но все получилось так, как он и говорил: нам потребовалось всего две сессии. В первый раз мы записали две поэмы и столько же во второй. И я понял, что можно выдохнуть, проект закончен. Осталось только все свести, а это уже задача звукорежиссера. Без меня. Мое участие на этом закончилось.

Я выдыхаю, Калугин жмет мне руку и уже собирается уходить. И тут меня что-то дернуло, и я ему говорю: «А можно я вас хоть провожу? Вслед хоть посмотрю». И он такой: «Да, пошли, конечно».

Выходим, бредем по улице. И, сука, знаете, что он выдает? Этот человек с неземным тембром, неимоверными интонациями и удивительной поэтической чуйкой, человек, который вылил на нас поток дикой энергии, вдохнул душу в музыку и воплотил мои стихи в жизнь, человек, который заставил меня, бородатого мужика, рыдать, просто читая с листа незнакомый текст.

И этот духовный колосс мне радостно выдает: «Слушай, ты мне так помог с этими деньгами. Я столько долгов отдал». Вот и вся мудрость.

Я остолбенел, так и застыл в полном ахуе. Не понимаю, что происходит. Говорю: «Сергей Алексеевич, а как стихи-то вам? Говно, не говно?» А он подумал-подумал и говорит: «Да в принципе нормально. Проблема в том, что слов многовато. Можно было эти эмоции покороче выразить». Садится на мотоцикл и уезжает.

В этом, собственно, весь Калугин. Это что-то удивительное – даже не талантливое, не гениальное. А поцелованное кем-то сверху. И все это в теле обычного такого мужичка, который, воплощая этот дар в жизнь, думает: «Заебись, долги отдал, может быть, еще на год хватит».

Вот так, благодаря поэтическому проекту, состоялось мое настоящее знакомство с «Оргией Праведников». Возможно, я еще и не знал пока всех участников группы, но за те полгода, что мы работали над поэмами с Бурковым и Руслановым, а потом и Калугиным, я не мог не прочувствовать эту музыку. Это был опыт, который сбивал с ног.

Да, возможно, я тот человек, который всю жизнь дышал «Гражданской Обороной» – с 12 лет знал наизусть все ноты и тексты, все варианты одной и той же песни – концертный, студийный, с квартирников и так далее. Но эти шесть месяцев я полностью прожил в музыке «Оргии Праведников», и это не могло не отразиться не мне.

Глава 4

Гитара Буркова, вокал Русланова

Самый сильный отпечаток на трансформацию моего видения музыки наложили занятия с Лёхой, которые с началом проекта никуда не делись. И хотя я все еще был в сомнениях насчет его методы, лед начал трогаться.

Вот так оно и происходит. Сначала ты ничего не понимаешь, два месяца сидишь и разговариваешь о какой-то фигне, а потом начинается творчество.

Тут сразу вспоминается интервью Игги Попа, где он рассказывал, как занимался музыкой. Он начинал свою музыкальную карьеру в качестве барабанщика группы «Игуаны» (отсюда, кстати, и пошло его прозвище – Игуана). Играл он там на барабанах, а потом как-то решил в одиночку поехать в Чикаго – посмотреть, как афроамериканцы играют «черную музыку». И вот приехал он в Чикаго, зашел в первый попавшийся клуб и охренел от того, что там происходило. Там звучали все те темы, которые мы все уже тысячу раз слышали. Но я никогда не забуду, как Игги Поп описывал свои впечатления: он сказал, что «у них музыка стекала с пальцев».

И во время классов с Бурковым я вдруг понял, о чем говорил Игги Поп. До этого я где-то лет пять занимался классической гитарой, ходил к хорошему преподавателю. Реально классному, настоящему профессионалу из Гнесинки. Не пропускал занятия, ответственно выполнял свою работу, даже успехи показывал. Играл ноты, играл произведения, играл что-то между ними. Но все не то. Бурков учил чувствовать эту музыку телом, стучать по коленочкам. То, как надо по-настоящему, как показывают мальчику в рубашечке, у которого на коленках гитара, и он играет что-то классное, слегка испанское, что-то чарующее.