Село

Фотографии были тёмные, снятые на телефон — то под углом, то с полутенью от пальца. Эта небрежность в них зацепила её сильнее, чем идеально вычищенные коттеджи из соседних объявлений. В этих снимках не было ни малейшей попытки понравиться. Казалось, будто тот, кто их выкладывал, и не рассчитывал, что этот дом вообще кому-то нужен. И именно это ощущение ненужности Веру и притянуло.

Света, сестра Петра — именно она и разместила объявление, — расписывала село и дом в лучших красках. Свет есть, интернет и сотовая связь работают, раз в неделю приезжает автолавка с продуктами. До ближайшего крупного населённого пункта — пятнадцать километров, так что в селе не было ни гула города, ни бурчания машин — ничего.

Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой — настолько, что внутри Веры сразу зашевелилось то самое осторожное недоверие, которое всегда возникает, когда предложение кажется чересчур заманчивым. Вера в своё время насмотрелась достаточно фильмов ужасов, чтобы автоматически задать вопрос, который в подобных сюжетах задаёт единственный адекватный герой: а почему так дёшево?

На другом конце провода тогда повисла короткая, но ощутимая пауза — как будто Света не просто подбирала слова, а решала, стоит ли вообще отвечать. Но нехотя она сказала: в доме жила их с Петром мать, но она умерла год назад, и с тех пор дом пустовал.

— Я там жить не собираюсь, — объясняла Света. — Не срослось у нас с тем домом. Дом-то хороший, но стоит чёрт знает где. Жалко, если сгниёт. А так, может, кому-то пригодится.

Через неделю после того разговора Вера приехала в село в первый раз — просто посмотреть дом, убедиться, что фотографии не врут, и что всё это не окажется очередной интернет-сказкой.

Света, сославшись на какие-то неотложные дела, ехать с ней отказалась, но вместо неё вызвался Пётр — коротко, без особого энтузиазма, но так, будто счёл это своей обязанностью. Когда они подъехали, он отдал ей массивный ключ от входной двери, но сам внутрь не вошёл:

— Я тут подожду, — сказал он тогда и остался у калитки.

Теперь Вера, загнав машину во двор и с усилием притворив за собой перекошенные ворота, снова стояла у того же порога, перебирая в пальцах знакомый ключ — тяжёлый, как сама мысль зайти в дом одной. Глупо. Конечно, глупо. Дом — это просто дом. Стены, крыша, чужие старые вещи. Пустота, в которую теперь была вписана Вера — новая строчка в чужой, давно начатой истории.

Она толкнула дверь. Петли скрипнули — протяжно, пробуждаясь от долгого сна и, казалось, прислушиваясь к новой хозяйке.

Внутри пахло древесной пылью и чем-то ещё — сухим, сладковатым, как старые травы. Меркнущий свет из окон ложился на пол ломкими полосами. Он выхватывал из сумрака силуэты мебели, укрытой простынями, похожими на призрачные паруса, застывшие в безветрии.

Когда подписывали бумаги, Пётр, как бы между делом, предложил: поедем вместе, когда соберёшься переезжать. Мол, крыша кое-где течёт, забор держится на честном слове, да и вообще — первые дни всегда самые хлопотные, лучше, если рядом будет кто-то, кто сможет помочь. Тем более, у него тоже в селе нашлись дела. Вера тогда легко согласилась: помощь бы ей не помешала.

Теперь Пётр был в доме друга детства в двадцати шагах от неё, а она — тут. В его отчем доме, ставшем теперь её.

Вера не была ни сильно верующей, ни слишком мнительной. Скорее, она относилась к тем, кто иронично улыбается, услышав о сглазе или домовых, но всё равно машинально трижды стучит по дереву, чтобы не случилось чего-то плохого. Мама в детстве читала ей народные сказки, где добро и зло были разделены, как берега реки, а бабушка по вечерам рассказывала былички — странные, с провалами в логике, но липкие и неизменно возвращавшиеся в памяти в те моменты, когда тьма в комнате казалась слишком густой.

Наверное, именно эта ностальгия по беззаботным временам детства и заставила её с первого взгляда почувствовать к этому селу странную привязанность. Оно выглядело так, будто сошло со страниц давно забытого предания, застывшего среди бесконечного, неподвижного леса. Здесь всё дышало чем-то старым, не тронутым — будто время обошло это место стороной, а вместе с ним и те перемены, что стирают лица у легенд.

Кое-что из бабушкиных слов жило в Вере — глубже, чем она была готова признать. Ещё не переступая порога, она потянулась к замку переноски и открыла её. Кот пулей выскочил из своего временного убежища и тут же скрылся где-то в полумраке.

Вера на ощупь нашла на стене выключатель, зажгла свет и вошла в дом, закрыв за собой дверь и опустив засов. Разуваясь, она оперлась ладонью о косяк и тут же почувствовала, как палец что-то укололо. Вера отдёрнула руку и, склонившись к двери, присмотрелась: в щель косяка была воткнута тонкая игла — старая и потемневшая.

На секунду Вера замерла, нахмурившись, но потом аккуратно — почти с почтением — вытянула иглу. Металл неохотно поддался, оставив на подушечке пальца еле заметную полоску. Мелочь, конечно, но зачем оставлять? Ещё кто-нибудь уколется случайно. Хотя некому, конечно, кроме самой Веры. Но всё равно стоит убрать.

Поколебавшись, Вера завернула находку в старый чек, оставшийся в кармане кофты, и сунула еë в сумку. Выбросит потом, когда всё разберёт. Когда вещи займут свои места, и в доме появится её порядок.

Всего лишь иголка. Кто-то когда-то воткнул её — мало ли зачем. Может, верил в народное поверье о том, что такая иголка не пропускает в дом дурных людей и сглаз. Как Вера верила в то, что кота стоит впустить в новое жилище первым — для удачи. Суеверие? Возможно. Но такие штуки делают не потому, что уверены, а потому что так спокойнее.

В том, что в двадцать первом веке кто-то всё ещё верил в такие вещи, была даже своя очаровательная неловкость.

— Завтра вещи разберу. Да и тут тоже надо разгрести всё, — сказала Вера то ли себе, то ли Шерлоку. — Сейчас перекусим с тобой, постелю и спать ляжем.

Она оглянулась в поисках Шерлока и сразу заметила его — кот стоял на подоконнике, вытянувшись, как струна. Он не шипел, не жался к стеклу, не шевелился — просто пристально смотрел в окно. Вера подошла ближе, ступая мягко, чтобы не спугнуть этот странный момент, и тоже остановилась, глядя сквозь стекло.

За границей участка — там, где начинался лес, промелькнул какой-то силуэт. Настолько быстро, что глаза не успели уловить очертания, а мозг ещё мгновение пытался понять — человек это, животное или просто игра света. Слишком тихо для шагов, слишком плавно для звериного бега. Может, и правда волки?

Тень — и сразу после неё тишина: затягивающая, в которой даже собственное дыхание показалось Вере чужим. Звуки не исчезли — они затаились, спрятались, забились в трещины и углы, выжидая чего-то.

В доме треснула доска. Или снаружи? Да, точно снаружи. Просто обшивка поддалась под порывом ветра. Дерево стонет — бывает. Вера глубоко вздохнула, словно прогоняя наваждение, но мысль уже поднялась со дна сознания — такая цепкая, что отмахнуться не вышло.

Здесь, в этой глуши, любой звук цеплялся за нервы. В грохоте городов всё это утонуло бы в шуме моторов и голосов, растворилось бы в повседневной глухоте. А здесь — каждый шорох выделялся, давил, заставлял насторожиться. Даже тривиальные вещи — случайный скрип, движение за окном, обычная иголка — казались тут частью чего-то большего. Что же, такова природа подобных мест.

— Всё в порядке, — заключила Вера, отворачиваясь от окна. — Просто ветер.

Но ветер не умеет заглядывать в окна.

А кто-то заглянул.

Глава 2. Соседки

В ту ночь Вере снился Дима. Не фантом, не тусклая тень памяти — просто он. Во сне Дима вышел из кухни их квартиры с полотенцем на плече, растрёпанный, в своей любимой серой рубашке с чуть растянутыми локтями, и улыбнулся ей знакомой улыбкой:

— Ты где ходишь, Вер? — спросил он негромко, как в те утренние минуты, когда ещё не успели проснуться заботы. — Я уж думал, не приедешь.

Вера стояла в дверях, чувствуя, как холодная вода стекает по рукавам, собирается в манжетах и тяжёлыми каплями падает на порог. Мокрая ткань липла к телу, обвивала его, будто напоминая: она всё ещё здесь. В этом ощущении была странная, гнетущая чуждость — как если бы Вера вернулась не домой.

— Я... Не знаю, — выдохнула она, но Дима уже целовал её в висок, бегло, почти рассеянно, по-хозяйски, как делают те, кто давно живёт вместе и не нуждается в громких словах и широких жестах.

Из кухни тянуло теплом — тем, что сразу пробирается под кожу и снимает с плеч хотя бы часть накопившейся за день тяжести. В нём смешивались запах хлеба, только что вынутого из формы, и молока, которое ещё чуть-чуть — и убежит через край кастрюли. Этот запах был домашним, надёжным, и обещал: за этой дверью ничего плохого не случится.

У порога, будто сторож на своём посту, сидел Шерлок — статный, собранный, с хвостом, аккуратно обёрнутым вокруг лап. Он не мурлыкал, не тёрся о ноги, не тянулся носом к ладони — лишь смотрел. Но не на Веру — его чуть настороженный взгляд был устремлён в глубину коридора, туда, где темнота казалась плотнее, чем должна быть.

Дима прошёл в комнату, сел на край дивана и взял пульт с подлокотника. Пластик тихо щёлкнул в его пальцах, экран вспыхнул белым, на секунду ослепив полумрак и выхватив из него беспорядок на столике, смятую подушку, отражение в чёрном стекле шкафа. Дима откинулся назад, не меняя выражения лица, и переключил канал:

— Ты ведь дома теперь, — сказал Дима почти шёпотом. — Тут всё будет по-другому.

Она не спрашивала, как он. Он не спрашивал, что с ней. Никаких объяснений, слов, упрёков — как будто так и надо. Они просто были вместе — без прошлого, без тягостных воспоминаний — только с ощущением невыразимой правды, в которой хотелось остаться навсегда. Всё было правильно.

Свет пробился сквозь сон, вспоров тонкую ткань забытья. Когда Вера открыла глаза, ей показалось, что где-то за стеной щёлкнул пульт. Что воздух всё ещё хранит в себе запах хлебной корки. Что он, Дима, и впрямь где-то рядом — просто за углом, в другой комнате. Что всё это было наяву.

Но мгновение — и всё это рассыпалось. Осталась только чужая комната, занавески, впитавшие в себя сырость и пыль, и тусклый свет, в котором пока не было домашнего тепла. Ни телевизора, ни пульта, ни хлебопечки. Только простыни, наспех наброшенные чьими-то руками на мебель, чужие вещи в шкафах, её неразобранные сумки у дверей и настойчивое ощущение пустоты.

Вера хотела подумать о Диме, но не смогла. Мысли, уже готовые подняться, натолкнулись на невидимую преграду и осели обратно, тяжёлыми комьями уходя в глубину, туда, откуда их невозможно было достать без боли. Точно кто-то внутри тихо, но твёрдо сказал ей: не время, не место, не сейчас.

Она медленно села и опустила босые ноги на пол. Его доски сразу откликнулись протяжным скрипом. Шерлок, до этого неподвижно следивший за её движением с подоконника, бесшумно спрыгнул на пол и лениво потянулся, выгнув спину, выставляя передние лапы так далеко, будто хотел дотронуться до чего-то в дальнем углу комнаты.

— Сегодня пятница, — подумалось Вере. — Вещий сон, значит.

Село уже просыпалось. Где-то совсем рядом мычала корова, недалеко залаяла собака. Раздавались голоса — тихие, размеренные. Слов было не разобрать, да и трудно было представить, о чём говорят в такой ранний час.

Вере вдруг захотелось сделать что-то руками. У неё давно не было этого чувства — тянуться, двигаться, быть полезной самой себе. Прилив сил пришёл неожиданно, как будто был прислан кем-то извне. Она принялась разбирать вещи: свои тут же достала и разложила на кухонном столе, потом — принялась за хозяйские.

Дом внутри был простым, но не без уюта. Сразу за крыльцом начиналось общее пространство: прихожей как таковой не было — дверь открывалась прямо в большую комнату, совмещавшую в себе и кухню, и гостиную, и столовую.

В глубине помещения стояла печь — настоящая, деревенская, рабочая: с топкой и небольшим порталом для готовки. Прямо напротив, вдоль стены, тянулся узкий кухонный гарнитур: старенький холодильник, шкафчики, эмалированная раковина, двухконфорочная плитка. В углу рядом с печкой была деревянная лестница, уходившая вверх, к чердачному лазу. Ближе ко входу, у окна, выходившего во двор, стоял обеденный стол с четырьмя разномастными стульями.

В левой части комнаты располагался старый диван с вытертыми подлокотниками. Рядом — платяной шкаф с открытыми и закрытыми полками, уставленными посудой, книгами и разной мелочью. Среди прочего Вера нашла там большую тетрадь с потрёпанными краями, да пачку писем в желтоватых конвертах — открывать это всё она, конечно, не стала: чужое ведь, личное. Решила отдать Петру, когда увидит его.

Напротив дивана примостился низкий комод, на нём — старый пузатый телевизор с салфеткой сверху, рядом — радиоприёмник, такой, какие обычно хранят «на всякий случай». Из окна у дивана открывался вид на соседний дом — именно туда вчера вечером пошёл Пётр, к своему другу Серёге.

Слева от печки находилась дверь — она вела в крошечную спальню. Комната была настолько маленькой, что кровать занимала почти всё пространство, оставляя лишь проход до шкафа в углу и до окна, выходящего на ту же сторону, что и в общей комнате.

Прямо у входа в дом стоял ещё один небольшой комодик с тяжёлым трёхстворчатым зеркалом наверху. Когда Вера разбирала в ящиках, её взгляд зацепился за странную тень на косяке входной двери. Сначала ей показалось — просто пятно или грязь, но, приглядевшись, Вера поняла: дерево было чуть темнее в одном месте. Сбоку торчал маленький ржавый гвоздь. Второй был выдернут — осталась только дырка.

Наверное, висел мешочек или оберег. Или просто старая вешалка. Вера уже хотела отмахнуться, но почему-то не смогла. У неё возникло непонятное чувство — не тревоги, не страха, а скорее, настойчивого внимания. Почему только один гвоздь остался? Почему рядом — след, как от чего-то обожжённого или закопчённого? Мало было иголки, воткнутой в косяк?

— Не надо себе придумывать, — успокоила себя вслух Вера. — Просто старая дырка в косяке.

Из всех хозяйских вещей Вера оставила пару скатертей и полотенец, столовую утварь, несколько глиняных крынок — уж больно симпатичными они ей показались; да коробку с нитками и иголками — решила, что пригодится. Ну, и книги, конечно — их рука не поднялась выбросить.

На всё ушло не больше пары часов. Когда свои вещи были разложены, покрывала сдёрнуты, чужие письма вложены в найденную тетрадь и оставлены на столе, а свои бумаги убраны на полку рядом с несколькими оставшимися хозяйскими книгами, Вера всухомятку — воды в доме не было — наскоро перекусила привезёнными с собой бутербродами. Дом стал выглядеть жилым. Оставалось только протереть пыль и вымыть полы и окна, но для этого нужна была вода.

Когда Вера вышла на крыльцо, день только начинался, но солнце уже щекотало ресницы, и воздух был тягучим. Она опустилась на порог и привычным движением достала пачку сигарет. Над землёй висело лёгкое марево, чуть подрагивающее над дорогой. Из травы доносился негромкий треск — не сверчки, но что-то похожее, едва слышное.

Вера села на нижнюю ступеньку, щёлкнула зажигалкой — огонёк дрогнул, через мгновение — затрепетал, впиваясь в сигарету. Первый вдох был терпким, почти злым, но через мгновение привычно разлил по груди тепло. Когда едкий дым проник в лёгкие, задышалось легче. Было что-то привычное в этом пагубном, но ежедневном ритуале, который не нарушил даже переезд, странные тени и таинственные иголки в дверных косяках. Может, и правда, от себя не убежишь?

Вера медленно выдохнула, глядя перед собой. Сельская улица вытягивалась в обе стороны — длинная, подобная нитке, на которую нанизали десятки домов. Некоторые из них были ухоженными, с побелёнными рамами, заштопанными заборами и высаженными цветами. Но другие, коих было куда больше — с растрескавшимися стенами и покосившимися крышами, — слепо глядели на Веру разбитыми оконными стёклами.

Чуть дальше, слева, блестел пруд — гладь его лениво переливалась в утреннем свете, качая отражение ясного неба. За домами начинались деревья — ещё не густой лес, но уже и не посадки. И над всем этим был холм. Он возвышался за селом, будто чужой, но укоренившийся символ. На его вершине торчала колокольня — явно старинная, но всё ещё уверенно державшаяся. Солнечные лучи цеплялись за неё, пробегали по камню, скользили по остову — и исчезали.

Вера провела взглядом по домам, по холму, по воде — и вдруг почувствовала, что ей беспокойно, что всё это как-то неприветливо. Хотя нет — пожалуй, просто смотрит на неё с равнодушным терпением, как на временного посетителя, не вписавшегося в давным-давно установленный тут порядок вещей.

За спиной Веры что-то зашуршало, и она оглянулась. Шерлок сидел возле порога и смотрел не на хозяйку, а за её плечо — на соседний участок. Глаза у кота были прищурены, а шерсть — чуть приподнята на загривке.

— Здрасьте, — раздалось из-за ограды.

Вера обернулась. Девушка — на вид чуть младше Веры, стройная, с распущенными волосами и чуть влажной футболкой, прилипавшей к ключицам — стояла метрах в десяти, за забором. На ней были джинсы с низкой посадкой, в которых, казалось, совсем неудобно было бы двигаться по здешним тропам. Незнакомка приветливо помахала рукой и улыбнулась.

— Доброе утро, — кивнула Вера, поднялась на ноги и двинулась в сторону гостьи.

— Вы, верно, Вера? — скороговоркой выпалила та, почти ласково, подходя ближе к ограде. — А я Марина. По соседству тут живу с отцом, — она махнула рукой в сторону дома у пруда, как раз того, где вчера загорелся свет, когда Вера приехала. — Мы с Пелагеей знакомы были.

— Очень приятно, — откликнулась Вера, а потом нахмурилась. — С Пелагеей?

— Ну, с Петькиной матерью, — пояснила Марина, не прекращая улыбаться.

Вера присмотрелась — улыбка у Марины была не натянутая, не дежурная — настоящая. Может, слишком уж широкая в контексте их знакомства, но вовсе не враждебная. Просто... Какая-то небрежная, как у людей, которые говорят с лёгкостью и слушают через раз.

С такого расстояния Вера увидела, что волосы у Марины мокрые. Видимо, её взгляд от собеседницы не укрылся, и соседка пояснила, рассмеявшись:

— Плаваю я по утрам. Жара такая стоит, что вода утром — парное молоко. Захотите — тоже приходите. А можно, кстати, на «ты»? Мы тут так привыкли, по-свойски. Только к старикам на «вы».

Проговорила она это быстро, одним дыханием, будто боялась, что её перебьют. Складывалось впечатление, что всё это она повторяла уже сотню раз, и даже не помнила, где заканчивалась привычка, а где начиналась искренность.

— Можно, конечно, — Вера улыбнулась в ответ.

— Класс! Если чего надо, спрашивай. Село у нас… Самобытное, как нынче говорят. Свои порядки.

— Спасибо. А вода?..

— Колодец вон — за следующим домом. Только не в полдень, ладно? У нас так принято, — Марина выжидающе посмотрела на Веру.

Глаза у неё были странного цвета — то ли серые, то ли болотные, с мутноватым переливом, в котором пряталось что-то, не раскрытое до конца. И взгляд у Марины был долгий, цепкий, в нём не было явного вызова, но и тепла — тоже.

— А что случается в полдень? — машинально уточнила Вера.

— Ничего. Просто не принято, — ответила Марина, и тут же, словно для отвода глаз, хихикнула. — Если приснился кто — не рассказывай. А то не сбудется ещё.

Спустя ещё минуту ни к чему не обязывающего разговора Марина повернулась и пошла прочь. Шла она ровно, без лишних движений, без спешки, без оглядки, словно всё, что оставалось позади, потеряло к ней всякое отношение. Вера проводила её взглядом, невольно отмечая, что в этих шагах есть странная лёгкость — казалось, ступни Марины едва касаются земли.

Вера вернулась к своему крыльцу. Шерлок, провожая Марину взглядом, зарычал — тихо, почти на выдохе. Потом коротко фыркнул, с раздражением дёрнул хвостом и, оттолкнувшись задними лапами, побежал в дом. Ничего, впрочем, удивительного в этом не было — он вообще людей не любил. Почти всех. Были редкие исключения, но их он выбирал сам — и, как правило, сразу и навсегда.

Когда Дима первый раз пришёл к ней домой, Вера принялась объяснять, мол, кот нелюдимый, не обижайся, что гладить не разрешит. Он сейчас вообще под диван залезет и не выйдет, пока ты тут. А когда она вернулась из кухни с чашками — Шерлок уже сидел у Димы на коленях и мурлыкал, жмурясь от удовольствия.

— Сам пришёл, прикинь? — довольно улыбался Дима, почёсывая кота за ухом.

— Предатель, — с трудом сдерживая удивление, отозвалась тогда Вера.

Вот и было у Шерлока всего два важных человека — она и Дима. Две тихих, непререкаемых любви. А остальные — так, пришельцы незваные.

Колодец оказался не сразу за следующим домом, как говорила Марина, а чуть в стороне, за заросшей тропинкой. Возле него стояло ведро: проржавевшее, с облупившейся ручкой, но целое.

Вера взялась за цепь. Руки обожгло — металл был холодный и чуть липкий. Когда-то в детстве она видела, как набирают воду из колодца настоящие деревенские жители. Они не спускают ведро медленно, крутя лебёдку, а поворачивают рычаг ровно один раз, чтобы ведро полетело вниз под тяжестью собственного веса, и одной рукой придерживают перекладину, с которой, с громыханием разматываясь, слетает цепь, давая ведру добраться до глади воды.

Так она и сделала. Получилось, конечно, паршиво — ладонь неприятно натёрло поверхностью крутящейся деревяшки, да и с первого раза отправить ведро в свободный полёт не вышло. Впрочем, ожидаемо. Вера всегда была белоручкой — бабушка так говорила, да и сама Вера в этом нисколько не сомневалась. Она была из тех, что скорее закажет уборку и готовую еду, чем будет заниматься домашними делами сама. А в деревне вообще никогда не жила — кроме времён глубокого детства, когда список требований к тебе совсем не длинный: вкусно есть, валяться в тени вишни с книжкой, да и иногда дёргать сорняки на бабушкиных грядках, приподнятых над тропинками, как маленькие гробики.

Но с горем пополам ведро, наполненное ледяной водой, всё же показалось из колодца.

— Доброе утро, — вдруг раздалось за спиной.

Вера от неожиданности вздрогнула — ведро едва не выскользнуло из рук. Метрах в трёх от неё стояла женщина лет пятидесяти, может, чуть старше — с упрямо сжатыми губами. Сгорбленность её спины выдавала не просто годы, проведённые ею в полях, а целую жизнь, выстроенную вокруг тяжёлой работы.

— Доброе, — выдохнула Вера. — Я тут воду…

— Ага, вижу, — отозвалась женщина и, подойдя к стоящей у колодца скамейке, опустилась на неё. — Ты, стало быть, новенькая?

Говорила она неохотно, словно каждое слово ей давалось с особым усилием, да и весь этот разговор — скорее необходимость, чем её искреннее желание пообщаться. У Веры по привычке поднялась было в груди волна неприязни: очень уж ей резало слух, когда незнакомец без лишних вопросов принимался ей «тыкать». Но она тут же отбросила эту мысль — женщина ей в матери годилась. Да и в первую очередь, конечно, вспомнились Вере слова Марины о том, что здесь все со всеми «по-свойски».

Однако себя она не пересилила и, закончив переливать воду из колодезного ведра в своё, продолжила говорить с женщиной предельно вежливо:

— Да, вчера поздно вечером приехала, — ответила Вера. — Я…

— В Пелагеином доме, ага, — перебила её незнакомка. — Я соседка твоя.

— Вы с Мариной живёте? — логично предположила Вера.

Лицо женщины дрогнуло, и по нему пробежала какая-то рябь, исказившая его черты, не лишённые своеобразной, непритязательной, но бывшей в нём когда-то красоты, что с возрастом сжалась, заветрилась, но всё ещё проглядывалась: в изгибе скул, в плавном очертании губ, в упрямой линии подбородка.

— Ты «выкать» бросай, — отрезала она. — Нет, не с Мариной. С другой стороны. Меня Мартой звать. Тебя?

— Вера, — она почувствовала себя ученицей перед доской, не выучившей урок, уж очень веяло от Марты то ли учительским, то ли командирским духом. — Очень приятно.

— Приятно, — повторила Марта. — Надолго к нам?

— На лето, — откликнулась Вера. — А там — кто знает?

— А работать как же?

— Пока — в отпуске. А потом… Ну, мне для работы не нужно в офис ходить.