Полная версия:
Мы никогда не умрем
Риша, впрочем, не заметила его равнодушия.
– Хочешь, я тебе еще что-то покажу? Это тайна. Детей с деревни, всех. Иди сюда.
Она нырнула под ветки и начала расчищать снег под елью. Вик опустился рядом на колени и заглянул ей через плечо. Риша держала в руках что-то большое, красное, завернутое в плотную пленку.
– Смотри…
Под пленкой оказалась большая, фанерная звезда. Ярко-красная, оклеенная маленькими золотыми звездами из фольги. Позади не было звезд, зато лучи соединяла белая веревка.
– Зачем она?
– Когда-нибудь кто-то повесит ее на самую верхушку! И это будет настоящая, новогодняя ель!
– Зачем? – настойчиво повторил Вик.
Идея лезть на дерево с фанерной звездой на спине, рискуя упасть и покалечится ради того, чтобы дерево стало новогодним, казалась ему невероятной глупостью.
Он может представить себе ель украшенной целиком. И любую звезду на ее макушке. Для этого не нужно рисковать собой.
– Этот человек станет героем!
«Мартин, а хочешь быть героем? Представь, что это мачта».
«Если бы я не знал, что ты шутишь – тебя ждала бы самая нудная лекция о самосохранении, какую только способен вынести детский разум», – проворчал Мартин, с легкой тревогой разглядывая восторженную девочку, завороженно разглядывающую звезду.
«Может ей прочитаешь?»
«Ей не поможет. Но, если ты не против, я правда хотел бы с ней поговорить».
– А кто-то уже пытался? – с деланым интересом спросил Мартин, проводя рукой по шершавой поверхности звезды.
– Пытался. Его зовут Крот.
– Почему «Крот»? – поинтересовался Мартин, надеясь, что не услышит подтверждения своей догадки.
– Потому что он слепой, – Риша посмотрела на него так, будто очень удивлена его недогадливостью.
– И слепой мальчик… полез на елку, высотой в пятиэтажный дом?..
– Ага. Его все в деревне дразнили, и он полез, чтобы доказать, что он тоже… может. И он добрался до вершины!
– Значит, мечта исполнилась и можно больше не геройствовать? – осторожно спросил Мартин, заворачивая звезду в пленку.
– Не-а, он сорвался, когда крепил звезду и чего-то себе сломал. Он теперь редко выходит из дома. Я иногда прихожу к нему, книжки ему читаю. Мама у него добрая.
«Мартин, если ты еще раз спросишь меня, почему я не хочу гулять и с кем-то общаться – я тебе вот это припомню».
– Риша, мне показалось – только показалось, – что ты тоже хочешь закрепить эту звезду.
– Конечно, – удивленно вскинула она глаза. – А ты не захотел?
– Героями становятся не так.
– Если бы ты не пришел вечером в лес хоронить Власа, я бы решила, что ты трус.
Мартин почувствовал, как нехорошо кольнула тревога. Вот только бы Вик не решил что-то доказывать!
Но Вик, к его большому удивлению, рассмеялся.
«Пусть трус, зато живой. И стесняться этого не стану, не бойся».
– А зачем становиться героем? О чем ты на самом деле думаешь, когда представляешь, как повесила бы эту звезду на макушку?
– Ну ты и глупый. Меня бы тогда любили. Может быть даже родители – знаешь, это ведь очень старая елка. И это – звезда нашего поколения. А у наших родителей, говорят, была другая. И они тоже когда-то мечтали…
Риша стояла и смотрела на то место, где они спрятали звезду тоскливым взглядом, нервно теребя рукава.
– Меня не любят, Вик. У меня в деревне нет друзей, зовут шлюхинымотродьем. Мама моя им не нравится, она в городе жила, потом дом купила… Ты просто не знаешь. Такое не прощают. Ты тоже не простишь. Просто ты не общаешься с деревенскими, не знаешь, как у нас принято.
– Плевать мне, как у вас принято, Риш. Я хочу быть твоим другом, и мне все равно, как твоя мать купила дом. Людей любят не за готовность залезть на елку и не за то, как их родители дом купили. Мой папа вот самогоном торгует, думаешь, мне стыдно?
– А за что любят?
– За то, какие эти люди есть. За то, что отличает их от других людей. А еще просто так. Я очень хочу быть твоим другом, но вряд ли эта дружба тебя порадует, если ты расшибешься, упав с елки.
– Вик, а ты правда хочешь…
– Правда, Риш. Только ради всего святого, пусть эта звезда лежит себе на земле, хорошо?
– Хорошо, – неожиданно светло улыбнулась Риша.
И подала руку, впервые будто застеснявшись.
Действие 8. Тени деревьев
Людей погибель – в похвальбе,В уверенности их в себе.ШекспирНа следующее утро произошло именно то, чего так боялся Мартин с самого лета – Вик проснулся больным.
Мартин тревожился не просто так. Во-первых, он помнил, что Вик болеет тяжело, может бредить при температуре и страдает от сильных головных болей. Во-вторых, Мартин припрятал банку меда и лекарства на такой случай. Еще летом ему удалось достать парацетамол и анальгин, что было нетривиальной задачей, ведь все лекарства покупались в городе. Отец запаса не имел, предпочитая лечиться алкоголем.
Но Мартин прекрасно понимал, что Вику нужна забота и нормальное лечение, а не дешевые таблетки, мед и его утешения.
Проем словно заволокло туманом. Мартин впервые не смог сам шагнуть в него, словно встретив непреодолимое препятствие.
«Вик, ты меня слышишь?..»
– Будто через вату, – просипел он в ответ.
«Не говори вслух, ладно? Береги горло. Помоги мне занять твое место. Судя по тому, что я чувствую себя сносно, ты в своей комнате не будешь болеть».
«Нет, не надо… Не хочу, чтобы тебе было плохо».
«Так этот туман здесь, потому что ты меня не выпускаешь?» – прошептал Мартин.
Снова безотчетный страх и липкая тревога сдавили горло. Он сделал шаг назад от порога и упал, запнувшись о кресло.
«Ты в порядке?» – раздался встревоженный голос.
«Да, прости», – пробормотал Мартин, вставая с пола.
Он сам не понял, что его так напугало. Впрочем, со своими чувствами он все равно предпочитал разбираться в свободное время.
«Дай мне хоть чай тебе сделать, согреешься», – предложил он, прислушиваясь к надсадному кашлю.
Вик, подумав, все-таки кивнул. В этом момент туман в проеме рассеялся.
Мартину не требовалось искать градусник, чтобы понять, что температура очень высокая и ее нужно сбивать. Мир качался и плыл перед глазами, с каждым движением у него возникало чувство, что он возвращается в проем – мир словно опрокидывался, он не чувствовал опоры и никак не мог заставить себя думать. Мысли расплывались раскаленным маревом.
Он подполз к краю кровати. Очень медленно встал, опираясь ладонями на кровать. Каждое движение требовало невероятных усилий и полуминутных передышек.
«Мне кажется, или тебе не стоит ходить за чаем?»
«Я сейчас выпью таблетки, подождем, пока они подействуют, хорошо?»
Он дошел до шкафа и достал со дна нижнего ящика завернутые в платок лекарства. Две таблетки парацетамола ему пришлось разгрызть и проглотить, потому что запить было нечем. После этого он лег обратно в кровать. Его била частая дрожь, одеяло казалось ледяным. Стоило закрыть глаза пришли разноцветные круги, лопающиеся, как мыльные пузыри и возникающие снова. В висках пульсировала тупая боль.
Мартин проснулся через несколько часов. Горло по-прежнему болело, и ужасно слезились глаза. Но комната сохраняла очертания, и никакой метели и монстров в метели не было.
Вик спал. В комнате было тихо и темно, но с кухни доносились расплывающиеся звуки – кажется, проснулся отец. Мартин слышал звон посуды, хриплые ругательства, и с трудом различал густой запах чего-то жарящегося. Он чувствовал лук, чеснок и сливочное масло.
Будь Мартин один – он бы скорее перемотал себе горло колючей проволокой, чем пошел бы сейчас на кухню. Но его душил сухой, надсадный кашель, обжигающий горло. Его знобило и шатало от слабости, когда он пытался встать. Бросить Вика в таком состоянии он не мог.
Пришлось вставать, натягивать свитер и выходить из комнаты. Что-то смутно, безотчетно тревожило его, и Мартин быстро понял, что именно.
Ему предстояло впервые с самого лета заговорить с отцом. Последнее слово, которое он ему сказал, было: «Десять». Впрочем, он нескоро расстанется с этим человеком. Ему и так удавалось избегать отца месяцами.
Но, если он снова пьян и снова решит его избить – Вик может не пережить. Если им не удастся встать с постели, если он не сможет выпить воды, поесть, принять таблетку…
Нет никакой надежды, что отец что-то заметит и спасет его. По крайней мере, Мартин не стал бы на это полагаться.
Он почувствовал, как кашель сворачивается в легких в тугой, игольчатый клубок.
Нет, нужен чай. И лучше бы еще кусок сливочного масла, если оно не все в сковороде осталось.
– Здравствуй, папа, – ровно произнес он, стоя в проеме.
Отец сидел спиной и заслонял стол почти целиком.
– Ты хрипишь чего? – неожиданно спросил он.
– Простыл, – так же спокойно ответил Мартин, ставя чайник на плиту.
– Молока тебе вскипятить?
– Что?..
Если бы отец накинул себе на плечи скатерть и сплясал бы ему канкан, Мартин удивился бы меньше.
Впрочем, отец не повторил своего предложения.
Мартин тихо, не делая резких движений, чтобы не потревожить алкогольной медитативности отца, открыл холодильник. Сливочное масло и молоко там, к счастью, нашлись.
Кухню словно обволакивал мягкий туман. Мысли становились теплыми и сонными, руки слушались все хуже и хуже.
Мартин отчетливо понимал, что силы его покидают, и что вот-вот он согнется пополам от приступа кашля, потом ляжет на пол и уснет. И утром, скорее всего, не проснется.
Он вылил стакан молока в чистый ковш, добавил кусок сливочного масла и ложку соды.
– Не скрипи, твою мать, – донеслось из-за стола.
Мартин, прикрыв глаза, представил, как выливает кипящее молоко отцу на голову.
Когда молоко прогрелось достаточно, он вылил его в кружку, быстро ополоснул ковш и расставил на подносе чашки и чайник.
– Разобьешь – убью, – донеслось ему в спину.
Без угрозы. Без единой эмоции. Но Мартин точно знал, что если он разобьет хоть одну чертову чашку – отец не поленится его выпороть. И не пожалеет, несмотря на болезнь.
Закусив губы, он медленно поставил поднос на пол и осторожно толкнул.
В комнате он поставил поднос под кровать и, зажав нос, выпил маленькими глотками всю чашку молока не отрываясь. Едва успев поставить ее на под рядом с чайником, он провалился в сон.
Мартину снился один из его нечастых снов. В его сне не было горизонта и неба, только голубая, чистая вода, и непонятно откуда берущийся свет. Много, много света, и никакой темноты.
…
А Вику снился Мартин. Он сидел рядом, положив ладонь поверх одеяла. Кажется, он что-то рассказывал, и голос звучал не в голове, а рядом. И этот голос тоже зажигал огоньки – тихий, мягкий, уносящий за собой. Мартин гладил его по голове, и на его пальцах словно оставалась головная боль и липкий жар. Вику хотелось попросить его вытереть руку об одеяло, стряхнуть с себя то, что он забирал. Но что-то мешало ему.
Когда Вик открыл глаза, за окном светило солнце. В комнате было совсем тихо. Словно не хватало чего-то очень важного.
– Мартин, ты живой?.. – с тревогой спросил он.
В ответ раздался хриплый стон:
«Да, кажется… кажется, живой. Тебе лучше?»
Такого тяжелого пробуждения у Мартина не было с тех самых пор, как он построил себе дом. Будто он не спал, а всю ночь копал ров или колол дрова. Мысли были сухими и шершавыми, царапающими изнутри.
Вик смотрел на старые электронные часы на столе и пытался понять, что с ними не так.
– Мы, кажется, сутки с тобой спали, Мартин. Но я себя совсем хорошо чувствую, только горло немного болит.
«Отлично. Сегодня мы с тобой сидим дома и читаем. А потом мы завтра сидим дома и читаем. А знаешь, чем мы займемся послезавтра?»
– Мы будем сидеть дома и читать? – с надеждой спросил Вик.
«Именно так. А теперь прошу тебя, умоляю. Там чайник под кроватью, даже я чувствую, как ты хочешь пить».
– Так это горло не болело, просто пересохло! Слушай, Мартин, давай поедим? Я даже сырой картошки бы сейчас съел, или той твоей сгоревшей манки.
«Это было один раз», – проворчал он, шагая в проем.
Первое, что он почувствовал, зайдя на кухню – запах. Теплый, сладковатый, очень знакомый. На клеенчатой скатерти на столе Мартин с ужасом увидел длинный разрез и несколько полосок подсохшей крови. На плите стояла белая кастрюля, покрытая красными отпечатками пальцев.
– Вик… лучше отвернись.
«Нет, я хочу знать», – неожиданно твердо сказал он, не отводя взгляд от окна.
Мартинподошел к плите. Кастрюля была закрыта разделочной доской вместо крышки. Очень медленно он понял доску и заглянул в кастрюлю.
– Черт. Это, кажется, акт отцовской заботы.
«Зато тебе не придется готовить – я передумал», – слабым голосом ответил Вик.
В кастрюле плавала в мутной серой жидкости вареная курица. Отец, кажется, решил приготовить больному сыну бульон, зарезал курицу и сварил ее. Не позаботившись о том, чтобы ощипать и выпотрошить. На поверхности «бульона» плавало несколько пестрых перьев и хлопьев свернувшейся крови.
Мартин молча закрыл крышку и поставил чайник на свободную конфорку.
…
Утром они отправились к елке, не зная, где еще искать Ришу.
С поляны раздавался частый ритмичный звон.
Рядом с деревом стоял мужчина. Высокий, черноволосый. Мартин его раньше не видел. Мужчина был широкоплечим, его спина, казалось, окаменела. И он ритмично, идеально выверенными движениями, рубил ель. Вековое дерево умирало под его топором, разбрасывая щепки по белоснежному снегу.
Мартин подумал о том, что нужно развернуться и уйти. Но он остался стоять, разглядывая мужчину.
В морозном звоне раздавался терпкий запах еловой смолы.
У мужчины был волевой подбородок, темные глаза с тяжелыми веками, тонкая, почти незаметная линия сжатых губ и черная щетина на щеках.
– Что вы делаете? – спросил Мартин, выходя из-за куста.
– Что, еще один альпинист? Можешь идти домой, нет больше елочки.
У мужчины был низкий и хриплый голос. Очень усталый. Вокруг него были разбросаны разноцветные щепки, серебрящиеся на солнце остатками фольги.
Звезда.
– Кто-то упал, да? Вы отец?
– Отойди, мальчик, – вместо ответа приказал он, бросая топор на землю рядом с несколькими срубленными ветвями.
Постояв несколько секунд, он ударил ногой по стволу. Движение получилось резким, рассчитанным и фатальным. Окруженное шорохом и треском, дерево упало на землю, очертив зеленую стрелку на снегу.
Мартин подошел к ветке, и незаметно сунул в карман блестящую птичку, оказавшуюся сверху. По всей полянке были разбросаны щепки.
«Я знаю, кто упал, Мартин», – едва слышно сказал ему Вик.
Этому мужчине удалось погасить солнце, ни сказав ничего важного.
– Скажите, кто упал? – тихо и настойчиво повторил Мартин, подходя к нему.
– Моя дочь. Ира. Знаешь ее?
– Я ее друг. Она жива?
– Она мне ничего про тебя не рассказывала, мальчик.
– Я помогал ей хоронить Власа, – сказал Мартин, глядя мужчине в глаза.
Он помнил полоски от ремня, которые показала ему Риша. Мартин видел человека, избившего свою дочь за то, что она похоронила друга. И пришедшего вымещать злость на дереве, с которого она упала.
– Жива. Сильно ушиблась, и вряд ли скоро встанет с постели. Зачем она полезла?.. – риторически спросил он, пиная ствол.
– Риша хотела, чтобы ее полюбили, – ответил Мартин. – Она говорила, вы тоже знаете об этом… ритуале.
Он поднял на него тяжелый взгляд. Глаза его, темные и холодные, налились кровью.
«Мартин, зачем ты его злишь?..»
«Он ничего нам не сделает».
– И поэтому полезла? – неожиданно спокойно спросил мужчина.
– Я не знаю, спросите у нее. Можно мне с вами?
– Куда?
– Я хочу ее проведать. Пожалуйста.
«Он не разрешит…»
– Пойдем, – пожал плечами мужчина, поворачиваясь к нему спиной.
Он шел, не оглядываясь и не подстраиваясь под шаг мальчика. Мартину удавалось успевать за ним, не срываясь на бег.
«Не бойся, я уверен, с ней все будет в порядке».
«Она полезла… нужно было сжечь звезду…»
«Вик, проблема не в звезде, а вот в нем. И еще целой деревне предвзятых людей. Слушай, он странный какой-то, тебе не кажется?»
«Кажется. Сначала бил ее, а потом елку пошел рубить…»
Дом, к которому они подошли, был выкрашен светло-голубой краской. На территории было чисто, цепные собаки выглядели сытыми и ухоженными. Мартин разглядел баню, сарай, большой курятник, и торчащие из-под снега цветные рейки в том месте, где летом был огород.
– Как тебя зовут, мальчик? – спросил его мужчина, открывая дверь в дом.
Из открытой двери дохнуло теплом и запахом выпечки. Но от чего-то дом все же выглядел недружелюбным. Мартина встретила темная, почти пустая прихожая, с выкрашенными в белый стенами, несколько закрытых дверей и широкая лестница из светлого, отполированного дерева.
– Виктор, – привычно ответил Мартин.
– Значит так, Виктор, громко с ней не разговаривать, долго не сидеть, занавески не открывать, про елку ей не рассказывать, все понял?
– Да.
– Тогда второй этаж, зеленая дверь, в другие комнаты не заглядывать.
«Вик, пойдешь?»
«Давай ты? Она болеет, а у тебя… хорошо получается», – попросил Вик, вспомнив, как Мартин приснился ему во время болезни.
Мартин, пожав плечами, толкнул дверь. Зеленую, другие он и не думал открывать.
В комнате было совсем темно. Пахло хлоркой. Пол был идеально чистым, вдоль стен тянулось несколько пустых полок, под окном с плотными серыми занавесками стоял стол, тоже пустой и табурет.
Кровать была задвинута в угол, где было меньше всего света. Мартин тихо подошел к столу, перенес табурет к кровати и сел рядом.
Риша, кажется, спала. Он не решился ее будить. В темноте она выглядела очень несчастной – бледной, больной и похудевшей. Ее рука, до которой он дотронулся, была совсем холодной.
«Она, кажется, сильно ушиблась… Слушай, Мартин, мне кажется нужно разбудить».
– Зачем? – шепотом спросил он.
«Слышал, как ее отец разговаривает? Будто приказы раздает. Ей, наверное нужно, чтобы кто-то…ну, знаешь, по-доброму с ней поговорил».
– Ладно… Риша? Риш, проснись, – тихо попросил он, сжимая ее пальцы.
Она медленно открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок.
– Вик, это ты? Ты как тут оказался? – хрипло спросила она.
– Папу твоего встретил на улице. Как ты?
– Плохо… больно очень, – слабо улыбнулась она.
– Ты скоро поправишься, – пообещал Мартин.
– Я приходила, твой папа меня прогнал. Сказал, что ты выйдешь, когда посчитаешь нужным. Я думала, ты меня не хочешь видеть…
– Я простыл, не мог с кровати встать. И отец об этом знал. Как только я смог – пошел тебя искать. Риш, я же обещал, что мы будем друзьями. Ты мне не поверила?
– У меня не было друзей никогда… Я думала, так надо… ну, знаешь, чтобы я что-то значила…
– Ты значишь. Только совсем не потому, что полезла на дерево. И не потому, что с него упала.
Он провел кончиками пальцев по ее лбу от виска к виску. И почти почувствовал тяжелую, пульсирующую боль.
– Чем ты занимаешься, когда не спишь, Риш?
– Смотрю в потолок… мне не разрешают читать. Мама меня кормит и дает лекарства. Папа иногда заходит. Сказал поправлюсь – выпорет…
«Мартин, зубы, Мартин! Разожми их…»
– Хочешь я тебе почитаю? Я могу приходить к тебе каждый день, если хочешь. Чтобы ты не скучала, – спросил Мартин, ничем не выдав своих чувств.
– Тебе со мной скучно будет, я часто засыпаю…
– Вот и хорошо. Тебе нужно много спать.
– Мне снились журавли. Я их видела на картинке в книге. Там были такие странные стихи, без рифмы, из трех строчек. И много картинок с журавлями… Мне птицы часто снятся. Они красивые…
– У меня как раз для тебя подарок. Смотри, – он достал из кармана блестящую птичку.
– Ты…ты ее достал?.. – прошептала она, забирая фигурку.
– Она упала. Наверное, когда ты лезла на елку.
– Вик, ты меня обманываешь. Скажи честно, отец елку срубил, да?
– С чего ты взяла?
– Он так всегда… если у меня какая-то беда… Как-то меня укусила собака, он ее застрелил. Я чуть не упала из окна с чердака – он забил досками окно и дверь на чердак… меня потом порол, но сначала всегда… избавлялся от того, то опасное. Чтобы оно больше не навредило.
– Да, Риш, он срубил елку, – не стал отпираться Мартин. – Но он просил тебе не говорить, потому что ты расстроишься.
– Он как бы… защищает меня. Это такая любовь, наверное… Ты не думай, он вообще-то хороший человек. Просто боится за меня.
– Я не думаю, что он плохой, Риш.
«Ох Мартин, ну ты врать», – почти восхищенно прошептал Вик.
А Риша уже спала, и Мартин понадеялся, что ей приснятся журавли.
…
Мартин сидел на кровати и мрачно смотрел на зажженную керосиновую лампу. Читать обоим сегодня не хотелось. Перед ним на одеяле были разложены две тонкие деревянные рейки, моток ниток и несколько листов бумаги.
«Ты… ты злишься, да?»
– Да, я злюсь. Для нее я не могу сделать того, что делаю для тебя. Ее отец не из тех, кого можно переубедить. Она так равнодушно говорит об этом. Словно это, черт возьми, нормально!.. Хотя может так и лучше.
«Ты… ты что делаешь?»
Первый бумажный журавлик был большим, с ладонь. Второй совсем маленьким. Мартин быстрыми движениями делал третьего, среднего.
– Это… оберег? Игрушка? Не знаю, как сказать. Если ей нравятся птицы, если они ее успокаивают – подарим ей. Может, отец выкинет, видел, у нее же совсем пустая комната… А может разрешит оставить, тогда у нее будут ее журавли.
«Здорово!» – искренне восхитился Вик.
Ему хотелось сделать для Риши что-то хорошее, но у него хуже выходило придумывать.
Мартин соединил рейки нитками. Получился крест. Он привязал к нему несколько ниток на разной высоте. Красные нитки свисали со светлого деревянного креста.
– Завтра возьму иголку и прикреплю журавлей, не за шею же их вешать… – задумчиво произнес он, вставая с кровати и раскладывая работу на столе.
Он погасил лампу и комнату затопила темнота.
Действие 9. Красный занавес
Если мы можем сделать человека счастливей и веселее, нам следует это сделать в любом случае, просит он нас о том или нет.
Г. ГессеНовогодние праздники промелькнули быстро. Елку наряжать ни Мартину, ни Вику не хотелось, поэтому ночью Мартин зажег вокруг лампы пару десятков мушек-огоньков. Как раз к праздникам он закончил каравеллу, снабдив кораблик белоснежными, прошитыми грубыми серыми нитками парусами. Мартин объяснил Вику, что такая каравелла называется «редонда» и отличается от «латины» прямыми парусами. На одном из парусов на фок-мачте был вышит красными нитками вензель «V».
– Спасибо! – слово полыхнуло благодарностью в полумраке комнаты. – Я… я не знаю, как дарить тебе подарки, но я… честно сказать я нашел на чердаке, это, кажется, книга дедушки, маминого папы… Не знаю, как она сюда попала… В общем вот.
Обложка книги была покрыта темными пятнами, похожими на кофейные. От страниц едва уловимо пахло плесенью. Но для Мартина таких условностей не было.
«Морские деревянные суда», значилось на обложке рядом с нарисованным трехцветным форштевнем.
Кораблик был назван «Фараон». Мартин, полиставший книгу, обещал Вику к лету голландский флейт.
Мартин доделал подвеску с журавлями для Риши, и ее отец помог забить рейку рядом с кроватью.
Пока в комнате нельзя было включать свет, Мартин рассказывал сказки, а Вик молча наблюдал, как Мартин, увлекшись, рисует в воздухе образы, которых Риша видеть не могла.
Сначала Риша и правда часто засыпала. Мартин дожидался ее пробуждения и продолжал сказку с того места, с которого она помнила. Так сюжет сказки менялся до четырех раз за вечер.
Ее родители быстро перестали замечать гостя – дети сидели тихо, и Риша действительно начала быстрее поправляться.
Как-то они засиделись допоздна. Вик рассказывал Рише про город, в котором жил. Про снег, про высокие дома, светящиеся желтыми окнами в темноте, про детские площадки, огороженные черными коваными заборами. И неожиданно для себя самого, о сестре. Риша слушала его, улыбалась и говорила, что хотела бы подружиться с Лерой. Вик чувствовал к ней все большую симпатию.
Комната медленно тонула в сумерках, и в один момент все трое оказались в кромешной темноте.
Вик включил небольшую лампу на столе. Лампочка была белой, и свет ее казался тревожным. Но она едва светила, и кровать Риши оставалась в полумраке.
Стоило раздаться тихому щелчку лампы, как за дверью послышались тяжелые шаги. Протяжно скрипнула дверь, и от Вика не укрылось, как скривилась от резкого звука Риша.
На пороге стоял ее отец. Вик почувствовал, как звякнула тревога – его собственная. Мартин был спокоен.
