Я знаю, кто убил Лору Палмер

– Пошел ты. Сомневаюсь, что вы подружитесь, но можно ведь хотя бы попытаться.

– Зачем? – Он попробовал кофе, кусочек пирога и тяжело вздохнул: – Твоя кухня, Яна, – ад, в который отправляются души всех пирогов. А это знаешь почему?

– Не начинай, – взмолилась она, прищурившись в предвкушении восхитительной, нудной тирады, которая у Лема для нее всегда находилась.

– Потому что в тебе нет созидательного начала, – с удовольствием произнес он. – Ты вся деструктивна, Яна…

Она села к нему на колени, обхватила ладонями свою чашку – почему-то неприятно холодную – и закрыла глаза.

От него пахло дождевой водой, фужерным японским одеколоном и, едва уловимо, чем-то домашним. Чужим.

С Лемом она познакомилась два года назад. Тогда Вета была жива, а бар «Кордова» еще не сожгли. В баре «Кордова» был музыкальный автомат, а жена владельца настаивала самогон на персиках и белых сливах. За это «Кордову» любили студентки художественного училища, а студенток любил Лем.

Лем был моложе Яны почти на три года, смотрел на всех как на дерьмо и умел на удивление мерзко ухмыляться. Яна сразу поняла, что он отличный парень и с ним есть о чем поговорить.

Позже она узнала, что он учится «в университете», работает «на работе», а живет, разумеется, «дома». Кроме этих трех, в общем-то не таких уж важных вещей, Яна знала о Леме очень много. Например, что «Лем» вовсе не прозвище, а сокращение от «Лемара». Он даже паспорт показал. Его мать уступила отцу, назвала сына в честь Ленина и Маркса во времена, когда эти имена уже потеряли всякую власть. Даже отца Лема они не удержали – он сбежал через два года после рождения сына.

Лем вдруг прервал ритуальную тираду и отнял успокаивающе прохладную ладонь от затылка Яны.

– Видела интервью с его матерью?

– С чьей? – обиженно спросила Яна. Она хотела, чтобы он дальше рассказывал ей про чакры и гладил по голове.

– Твоего найденыша. Мама. Воскресный выпуск, тетка в синем свитере.

И она вспомнила: растерянная женщина в вязаной шали. У нее так отвратительно искренне дрожали тонкие губы, когда она рассказывала о сыне, который тяжело переживает потерю и не хочет ни с кем делиться.

– И что?

– Она сказала, что он ищет убийцу.

– Пусть ищет.

– А что будет, если найдет?

Яна отстранилась. Опустила ноги на холодный пол, зябко повела плечами.

– Разве будет не здорово? – прошептала она. – Разве мы все этого не хотим?

– Это будет здорово, если это сделает кто-то другой. Володя, например, он безобидный. Помнишь, что еще сказала та женщина?

– Что Яр пьет?..

– Что она за него боится. А знаешь почему?

– Потому что она его мать?

– Яна, не будь дурой. Он найдет убийцу, кем бы он ни был, и оторвет ему башку на том самом месте, где найдет. А кого потом будут таскать на допросы? «Какие у вас были отношения, как вы познакомились, чем это вы занимались такой дружной компанией, а не планировали ли вы убийство?» А потом они всё узнают, Яна.

Лем говорил лениво, перемежая слова короткими затяжками. Лицо у него было равнодушное, глаза полуприкрыты. Он ее не жалел – предупреждал.

Яне не хотелось ходить на допросы. Ей не нравились желто-серые комнаты, колючие глаза следователей и въедливые запахи хлорки и старой мебели. Она поежилась и положила голову Лему на плечо.

Хуже будет, только если «они» «всё» узнают.

Он встречал ее после каждого допроса. Когда ей раз за разом приходилось рассказывать, в каких они с сестрой были отношениях, с кем Вета дружила, чем увлекалась. А еще, конечно, приходилось рассказывать про свадьбу. И про прокат.

Про свадьбу говорить хотелось меньше всего. В конце концов Яна собрала остатки самообладания и разрыдалась. Сказала, что устала, что в газетах фотографию не напечатали, но почему-то у всех есть снимки ее мертвой сестры. Даже призналась, что представляет, что это ее выловили из реки.

Тогда от нее отстали, а Лем отпаивал ее коньяком, раскладывал Таро на маленьком журнальном столике и показывал ей раз за разом ложащегося на место сигнификатора перевернутого Повешенного – казалось, парень по-женски надевает ботинок. Лем говорил, что это очень хороший знак и что если бы он висел вниз головой, вот это было бы плохо, а так – так хорошо. Яна знала, что все наоборот, но благодарно кивала и пила его коньяк.

– Но ты его уже никуда не денешь, да, дружочек? – со вздохом спросил Лем.

Она мотнула головой.

– Тогда пойдем гулять. Или в прокат смотреть кино.

Яна вымученно улыбнулась и закрыла глаза.

Лем ненавидел прокат. Ненавидел туда приходить и смотреть с ней кино. Говорил, что она дуреет от фильмов, как от водки, говорил, что в комнатах душно и что он не понимает, почему она до сих пор не продала его или не сожгла. Что скоро все будут смотреть кино на дисках, они уже продаются на каждом рынке, пиратские копии из кинотеатров и сборники «15 в 1». Что никому ее кассеты скоро станут не нужны, Володарского невозможно слушать и нужно продать этот хлам, пока он хоть чего-то стоит. Что она слишком много за него заплатила и не будет счастлива, пока не избавится от всех кассет, ковров, стеллажей, светильников и занавесок. Что она все должна продать, ни клочка обоев на память не оставить и постараться забыть, что прокат когда-то был. Яна только кривилась и мотала головой.

Это ее прокат. Ее фильмы. Она слишком много отдала, чтобы их смотреть. И если они станут не нужны людям – они всегда будут нужны ей, только не может быть такого, чтобы людям стало не нужно кино.

Если Лем предлагает туда пойти, значит, она и правда плохо выглядит. Значит, она выглядит жалкой.

Но раз он предлагает – можно согласиться. Можно лежать на ковре перед тускло мерцающим экраном, курить и пить водку из чайных кружек, а потом забыться долгим, пустым сном.

Она недавно достала «Параллельный мир» Ральфа Бакши. Лем еще не видел. Яне хотелось в параллельный мир, но на приклеенном к коробке постере соблазнительно изгибалась мультяшная блондинка.

Можно было пойти шататься по ночному городу. Дышать прелой сыростью, заглядывать в чужие окна, пить водку прямо из бутылки и говорить очень много слов. В любом случае мультяшных блондинок там нет. И Лем не будет закатывать глаза и рассказывать, что скоро кассеты будут продавать на вес. А Яне не придется объяснять, что у нее есть «Девушка на мосту», «Мертвец» и «Горькая луна», а значит, жизнь не до конца потеряла смысл.

– Идем гулять, – решилась она. – Переоденусь только.

Она не глядя вытащила платье из шкафа, запуталась в пышной юбке и раздраженно зашипела. Готические тряпки ее раздражали, но вместе с тем помогали – прятали, от людей и самой себя. Ей легче было сохранять самообладание, когда она надевала то, что Вета никогда бы не надела. Люди не узнавали ее на улицах и не тыкали в нее пальцем. А еще черный цвет было легко оправдывать трауром. Все, кто ее знал, считали, что она хороший человек. Скорбит по сестре.

Почему-то для многих мерилом доброты была степень боли, которую человек способен испытать.

– Не плачь. В этой истории и так достаточно воды.

Лем откуда-то взялся рядом и сочувственно гладил ее по лицу. Рисовал волны кончиками пальцев. Медленные, ленивые волны.

Она хотела сказать, чтобы держал руки при себе. Хотела сказать, чтобы убирался из ее дома, потому что она передумала, пошло все к черту, и с чего она вообще взяла, что ночная прогулка по уродливому осеннему городу чем-то ее утешит, а не вызовет еще больше желания влезть в петлю.

Но она ничего не сказала, потому что давно привыкла держать при себе слова, о которых потом пожалеет.

И они пошли гулять. Долго шатались по улицам, заглядывали в редкие непогасшие окна. Лем выдумывал совершенно идиотские, но почему-то очень смешные истории, а Яна над ними смеялась и не слышала, как волны плещут об опоры мостов.

Они прошли насквозь половину спящего, укрытого клочковатым туманом города, обошли вдоль забора огромную стройку, хотя Яна предлагала забор перелезть и посмотреть, что там, и наконец вышли к вокзалу.

Лем умудрился купить коньяк, и они долго стояли на перроне, наблюдая за ночными поездами и обсуждая, куда ведут рельсы, игнорируя голос, объявлявший о том, что ведут они в Липецк, Брянск или Сызрань.

Яна пила из услужливо наполняемого складного стакана, Лем – прямо из бутылки. Ночь была холодной, засвеченной редкими размазанными огнями грохочущих поездов.

В один момент Яна залпом допила коньяк, с щелчком сложила стакан и убрала в карман.

– Мужик! Мужик, ты мне очень нужен! – закричала она, махая руками небритому мужчине в камуфляже. К огромному рюкзаку за его спиной была привязана лопата.

Яна подбежала к нему, улыбаясь, как обретенному другу. Лем явно был заинтригован и, кажется, рассчитывал на конфликт, но ей было плевать.

– Мужик, я так тебе рада! Дай гитару?

С противоположной от лопаты стороны к рюкзаку был привязан гитарный чехол. Его почти невозможно было разглядеть в темноте, но для Яны он словно подсвечивался красным огоньком и отчетливым пьяным «Надо!».

Мужчина, не говоря ни слова, снял рюкзак и вытащил из чехла потертую гитару из темного дерева.

Яна, взвизгнув от восторга, опустилась на колени, прямо на мокрый, ледяной асфальт, вымочив юбку в грязной луже. Устроила гитару на коленях. Подняла лицо к небу, позволив рыжему фонарю ослепить, выжечь все прошлые образы. Лема, поезда, Вету и ее, Яны, обезображенное ужасом лицо.

– «А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам!..»[1]

Лем поморщился и отвернулся. Ну конечно. Какие слова для него главные? О небе и земле на подошвах? Для Яны главными были другие.

– «…Это первый признак преступления или шизофрении!..»

Один из поездов, вереница послушных темно-зеленых вагонов, уходил в темноту. Набирал скорость, звонко лязгая колесами и тоскливо подвывая гудком. Яна смотрела ему вслед, хриплым и низким голосом пела о «справедливом наказании за прогулки по трамвайным рельсам». Только для этого преступления и существовало справедливое наказание.

Они гуляли до утра, встретив рассвет на мосту у реки. Густой серый поток лениво гнал мусор и ржавую пену. Под конец она уже не помнила, что говорила Лему. Рассказывала одни и те же истории, бесконечную хронику одних и тех же обид и недоразумений, в которые превратилась ее жизнь?

Он слушал без улыбки. Подавал руку, когда они спускались по лестницам, наливал коньяк, как только стакан пустел, а когда на их пути встречались лужи, которые нельзя было обойти, подхватывал ее на руки, не обращая внимания на грязную воду, стекавшую с тяжелого мокрого подола.

Домой они вернулись в наступающем дне. Солнце осветило город, вернуло ему очертания и формы, обнажило все трещины и пятна.

Яна сняла туфли и хотела выкинуть, утверждая, что ей глубоко наплевать на холодные лужи, чулки, которые превратятся в лохмотья, юбку, чей подол напоминал половую тряпку, и мусор, которым были усеяны дороги, где они шли. Она была совсем пьяна и почти не соображала, что делала. Лем, усмехнувшись, зацепил ремешки ее туфель друг с другом и повесил на запястье. Накинул пиджак ей на плечи, поднял на руки и пронес весь остаток дороги. Она уснула через минуту после того, как обнаружила, что не нужно никуда идти. И перед сном, уставившись на черный воротник его рубашки, она прошептала, стремясь высказать ускользающую мысль, которая казалась ей очень важной:

– Я вижу, что ты делаешь.

– И что же? – в его голосе мелькнуло что-то похожее на разочарование.

– Ты… думаешь, что виноват передо мной.

– Спи, незабвенная. Не ищи больше смыслов в поступках, чем там есть.

Они пришли домой к ней, не к нему, и уснули рядом, укрывшись одним одеялом. Юбку Лем с нее снял и повесил на стул. Ни к чему пачкать и без того уродливый красный диван.

Глава 3

Змеиный мед, малиновый яд

Яр давно не надеялся никого найти. Сам себе не признавался, продолжал бегать по городу, как огромный встревоженный пес – лохматый, оскаленный, принюхивающийся к истаявшему следу.

Рады не было. Куда-то исчезли ее вещи – растворились, всосались в полки, крючки и взвесь домашней пыли. Ее подушка лежала мятая, ледяная, как труп.

Куда делся ее дурацкий голубой свитер, который она носила еще со школы? А где ее конспекты, записки «молоко-фарш-лампочка», косметика и заколки? Остался флакон духов, лампа, которую она дарила Яру, да забытое платье.

Еще Яр хранил в ящике под кроватью брошь в плотном пакете. Большую, стеклянную, в ореоле синих лент. Украл из тумбочки, когда последний раз был дома у матери Рады.

Оттуда вещи не исчезали, нет. Платья в чехлах висели в шкафу, на туалетном столике, под куполом прозрачной пленки, была разложена косметика. Яр сначала подумал, что это отвратительно – запирать ее память, как в покойницкие мешки, а потом понял, что вещи не могли покинуть заколдованной границы, поэтому оставались на месте. А от него сбегали, потому что он давал им свободу.

Что толку, если в итоге Рада исчезла из обоих домов. Да, сухая, шуршащая полиэтиленом упаковка держит ее хорошо. Ее глаза затянуты коркой замерзших век, а перерезанное горло полно речной воды. Сломаны ее пальцы, длинные пальцы пианистки, вырваны короткие ногти в прозрачном лаке, сердце перестало биться в измятой клетке сломанных ребер, а вокруг позвоночника вьются мошки сигаретных ожогов. Яр закрывал глаза и видел, как гаснет каждая из тех сигарет.

Рада исчезла за двое суток до того, как ее нашли в реке. Когда она не вернулась вечером, он бросился в ближайший участок, но заявление не приняли. Девчонка сбежала, подумаешь. «От такого, как ты, парень, кто угодно сбежит».

Он сам искал ее. Обычно ему хорошо удавалось находить людей, но Раду отыскали другие. Чужие, равнодушные.

У Рады были золотистые волосы. Первые дни он повторял эти слова, будто мог заставить убийцу передумать.

Но он не мог ничего изменить – только найти ответ, потерявшийся в синих улицах. Ответ ведь дремал где-то, в коробках панельных многоэтажек, в заплеванных скверах. Может, гнил в мутных парковых прудах, в кучах отжившей листвы на газонах. Надо только найти. Разгадку, человека, который сделал это.

И вышибить ему мозги. Потому что красный на сером красив не только когда это кровь, разлитая в серой воде. Когда это частые брызги на стене – это тоже красиво. Эта красота Яру была гораздо ближе.

Сейчас он торопливо одевался, мучительно пытаясь вспомнить, как выглядеть прилично. Чистый свитер он нашел – лежал в желтом пакете на дне комода. Волосы кое-как прочесал и завязал в хвост. Потом, подумав, обрезал ножницами бороду и впервые за много месяцев побрился.

Верхней одежды, кроме кожаной куртки в ржавых проплешинах, у него не было. Тоже куда-то исчезла, наверное пить надо все-таки поменьше.

Машина что-то прокряхтела, скрипнула и заглохла. Яр пожал плечами, закрыл ее и побрел к остановке. Машина сломалась после смерти Рады, и это было естественно. Нужно заняться ремонтом, но Яр будто ждал, что горе отступит и машина вылечится сама.

Октябрь деловито наводил в городе свои порядки. Тротуары были усыпаны гниющей листвой, а в прорехах крон виднелись клочки голубого подмороженного неба. Пахло рекой – сыростью, ржавчиной гниющих кранов и кораблей, а еще тиной. Коммунальная квартира Яра была недалеко от речвокзала. И работал он на речвокзале, потому что еще недавно понятия не имел, что возненавидит реку.

Яр шел вглубь города с нескрываемым облегчением. Чем дальше от реки, чем ближе угрюмые ряды панелек и чахлые кусты сирени, высаженные вдоль разбитых дорог, тем лучше.

Как назло, к вечеру город затянул туман. Сырая взвесь в воздухе тоже пахла проклятой рекой. Речной водой и растворенной в ней кровью.

Мимо, тяжело шурша колесами, проехал троллейбус с подсвеченным золотым светом салона номером «12». Яр бросил быстрый взгляд на остановку и ускорил шаг.

Кабак, куда он направлялся, находился в центре города и гордо именовался «Рюмочная № 1». Яр бывал здесь пару раз и мог точно сказать, что она не отличается от сотни других подобных заведений – мутные стопки, поцарапанные тарелки, белый свет, каменный пол и линялые кухонные занавески на окнах. Здесь гордились тем, что, кроме обычной закуски, подают жареные пельмени, но их даже поклонники дешевой водки и настоек опасались брать. Пиво было дерьмовым, но чуть лучше водки, настойки были хуже не только водки, но и аптечного боярышника. Кабак и кабак.

Яр немного поплутал во дворах, пытаясь найти вход, и наконец увидел тускло светящуюся в тумане зеленую вывеску.

Виталик был уже там. Стоял у столика в углу и мрачно разглядывал пластиковую солонку.

Яр увидел его и выругался про себя – мальчишка был маленький, лохматый и с таким испуганным лицом, словно не понимал, как вообще сюда попал.

Бывшая одноклассница Яра, Нюрочка, была отвратительно жалостливой и работала в милиции. Он до конца не хотел к ней обращаться, чтобы не видеть, как сочувственно скривится ее красивое круглое личико, но выбора не осталось: собственное расследование окончательно зашло в тупик.

«Мне бы контакты кого-то, кто Чикатилой этим занимается, – ласково говорил он часто кивающей Нюрочке. – Хорошо бы помоложе… Нет-нет, ты что, Нюр, ну не собираюсь я никого бить, когда я кого бил». И она дала ему контакты вот этого недоразумения – служебную фотографию и адрес рюмочной, где он бывал по пятницам.

«Ты, Ярик, только осторожнее с ним, он хороший, – ворковала она. – Правда-правда, старается, ты не думай, что убийцу не ищут, – ищут! Еще как. А Виталик такой… чувствительный. Совсем пить не умеет, а вот как расследование началось – каждую неделю идет и три рюмки выпивает. Ну что ты ржешь, ему хватает, его с одной-то сразу развозит!»

Виталик в синеватом свете казался совсем заморышем. Он встретился с Яром глазами, и всего несколько секунд на его лице читалось сомнение.

– Я с вами разговаривать не буду, – неожиданно низким и спокойным голосом отрезал он.

Яр удивился. До того как мальчишка заговорил, казалось, что он вот-вот расплачется.

– Я не журналист, – осторожно сказал он. Делать вид, что он пришел сюда просто выпить, явно было бесполезно.

– Я знаю, кто вы. Мой коллега у вас заявление не принял, а я говорил, что нужно.

Яр прислушался к дремавшей в душе злобе – и не почувствовал ничего.

– А я думаю, нам будет полезно поговорить, – он показал женщине за стойкой три, а потом два пальца, не отводя взгляда от Виталика.

– Хочешь рассказать мне, что я плохо работаю? Поделиться подозрениями? А знаешь, мужик, катись-ка ты на хрен. Я работы на работе нажрался по самое вот, – он рубанул ладонью по выступающему кадыку. – Это у тебя твоя девчонка единственная и неповторимая, а у нас, кроме твоего маньяка, знаешь, сколько еще геморроя? Сраный бардак, вчера девчонку изнасиловали и прирезали, неделю назад пятеро нажрались как свиньи, проснулись – в коридоре мужик без башки валяется, а сегодня знаешь, куда меня послали? В школу! Потому что я вечно крайний, потому что журналисты меня любят и детишки меня любят, охренеть, какое счастье. В школу послали, рассказывать детишкам, почему жрать водку – это плохо, а я не могу, я уже сам с трудом понимаю, почему это плохо, и не пошло бы оно в жопу все, а, мужик?!

Яр слегка ошалел от этого потока, но, понимающе кивая, подставил мальчишке рюмку. Тот пил уже не глядя и не закусывая.

– Вот ты, – Виталик ткнул в него скрюченным пальцем. – Вот ты! Думаешь, один такой? Вас, мстителей недотраханных, не меньше десятка по городу носится, а знаешь, чем все кончается? Потом таких, как ты, – он снова ткнул в Яра пальцем, – в кустах с проломленной башкой находят, – мальчишка глупо хихикнул. – А где маньяк, а? Я тебя спрашиваю, где маньяк? Может, это тот мужик без башки, мы его как раз опознать не можем, – хохотнул он и потянулся за четвертой рюмкой.

Яр не возражал.

– Я тоже хочу знать, – тихо сказал Яр, подвигая пятую рюмку. – Думаю, мы до весны его не увидим.

– Почему это?

– Вода холодная, – осторожно сказал Яр. – В газетах писали, что он хочет, чтобы красиво было, а осенью вода ледяная и грязная, кровь не так течет и цвет не тот.

– Херня это все. – Виталик заговорщицки поманил его пальцем и подался вперед, чуть не перевернув последнюю рюмку. – Он ночью убивает, похер ему на цвет. И вообще ни хера он не любит, понял? Потому что их много!

– Кого их? – Яр послушно удивился и пододвинул ему уцелевшую рюмку.

– Маньяков! Криминалисты говорят, что один, а я думаю, херня это все, лишь бы виноватого быстрее назначить. Венки-то разные все, а, что скажешь? У меня подружка в цветочном работает, говорит: сразу видно, что разные люди собирали. И как он… как ему удается…

Он раздраженно пощелкал пальцами и замолчал.

Яр хотел принести еще водки, но посмотрел на мальчишку и понял, что ему точно хватит. Глаза у него были стеклянные, и стоял он так тяжело опираясь на стол, что стало понятно, что стоит ему лишиться опоры – он упадет.

– Как ему удается что?

– Приводить их на мост. Девчонки, почти все, кроме первой, скорее всего, ему доверяли. Первая вообще отличается, знаешь? Она не такая. Там другое… с ней по-другому. А? Слыхал? Я служебную информацию не разглашаю, – сурово закончил он, и сознание в его глазах окончательно погасло.

Яр вздохнул, положил на стойку купюру и подхватил Виталика под локоть. Они вышли из рюмочной. Туман по-прежнему укрывал улицы, воздух по-прежнему пах рекой, а разговор не принес почти никаких результатов. Яр, вздохнув, одним глотком допил остатки спирта, который подливал в водку.

* * *

Виталик смог объяснить, где живет, и Яр довел его до дверей. Ему было жаль мальчика: его ждало очень паршивое утро. Если позвонят с работы – еще более паршивое. Но что поделать, у Яра в последнее время таким было каждое утро.

Он дождался, пока с той стороны щелкнет замок, и тут же забыл о Виталике и его будущем похмелье.

Ничего, кроме пьяных домыслов, он не узнал. Да и версия с группой преступников ему не нравилась; Яр считал, что слаженно работающие маньяки бывают только в американских триллерах и книгах в мягких обложках, которые он иногда покупал в палатках у вокзала. В умного, эстетствующего маньяка он верил с трудом – очень уж не вписывались в окружающую панельную действительность девушки в белых венках. Но верил, потому что девушки были.

А вот в то, что маньяков несколько, не верил.

«Мы просто собираемся. Разговариваем, пьем, в карты играем, песни поем», – вспомнил он слова Яны и усмехнулся. Представил, как Алиса, сидя в кресле, сосредоточенно плетет венок, а Яна угощает отравленным пирогом ничего не подозревающую блондинку.

Мысль о Яне оказалась цепкой. С тех пор как не стало Рады, как-то разом не стало и общих друзей. Яр долгие месяцы жил в прохладном, отрезвляющем одиночестве – его мать при каждой встрече начинала причитать, друзей не осталось, даже соседи отводили глаза и здоровались как-то смущенно, будто ждали, что он вот-вот забьется в припадке. В конце концов он почти перестал выходить на общую кухню, на работе ограничивался «добрым утром» и «до завтра», по пятницам «до понедельника», а матери звонил раз в неделю, в одно и то же время. Он поймал себя на том, что, набирая номер, задерживает дыхание, словно перед прыжком в воду.

Яр никогда не отличался общительностью, но чувствовал, как горе прессуется где-то в груди и затылке, делает кровь густой, а мысли – медленными. Пусть медленными, пусть густой, но ему казалось, что он стал хуже соображать. Разговор с Виталиком только подтвердил это.

Глупый все же разговор вышел, бессмысленный.

Он пытался полоскать горе алкоголем, пытался читать книги, каждый вечер перед сном; если не был пьян, выходил к реке и не меньше десяти раз обегал длинную набережную. Но этого было мало.

Так может, фриковатая девочка Яна в кружевном халате была права? Может, она действительно нужна ему.

Яр посмотрел на часы – половина одиннадцатого. Он успевал либо на трамвай, либо в магазин. А впрочем, вроде у дома Яны он видел круглосуточный ларек.

* * *

Ларек работал – светился приветливым желтым пятном, испещренным черными прутьями решетки.

– Вечер, – буркнул он, наклонившись к окошку. – Рулет вишневый. – Он вспомнил, что Яна говорила о «сборищах», и добавил: – Два. И водки… две бутылки.

– Все? – неприязненно спросила продавщица.

– «Яву». Все.

Он несколько секунд разглядывал звенящий черно-белый пакет с женским профилем, а потом невесело усмехнулся. Вот он и начал ходить по женщинам. С водкой и поролоновым рулетом.

Дом Яны – обшарпанную девятиэтажку у пустыря, который использовали вместо свалки, – он запомнил хорошо. Потом пытался вспомнить, какая из четырех оклеенных размокшим папье-маше из объявлений подъездных дверей ему нужна. Угадал третью, с вырезанным домофоном.

Стоило зайти в подъезд, как он понял, что точно не ошибся – расслышал приглушенный гитарный звон и дружный вой. Он поднялся на третий этаж, поставил пакет на пол и закурил.