скачать книгу бесплатно
Папа пожал плечами. Фрэнк откинулся на подушку.
1924
Следующий ребенок оказался девочкой, и с ней не было никаких хлопот. Бабушки никак не могли согласиться, в кого она пошла такая смирная: мать Уолтера, Элизабет, утверждала, что это, должно быть, наследственность со стороны Розанны, а мать Розанны, Мэри, не желая выглядеть менее любезной, клялась, что это наследственность со стороны Уолтера. Девочку назвали Мэри Элизабет в честь обеих бабушек. У нее были темные волосы, но голубые глаза.
– У моей бабки были голубые глаза, – сказала мать Уолтера. – В нашей семье они то появляются, то исчезают.
Но смотреть в глаза как Аугсбергерам, так и Фогелям было все равно что глядеть на небо в солнечный день.
После рождения Мэри Элизабет Розанна не вставала с постели две недели, но не потому, что чувствовала себя ужасно, как после Джоуи, а потому, что стояла зима, на улице было холодно, все замерзло, и ей, в общем-то, делать было нечего. Мать провела с Розанной неделю, потом на неделю ее сменила мать Уолтера, и Розанне оставалось только дремать, кормить младенца и пробовать все, что предлагали бабушки: разумеется, овес во всех видах, вкусный и успокаивающий, а еще блинчики и сушеные яблоки, сваренные в яблочном сидре с корицей и сахаром, или вафли (Элизабет привезла из дома вафельницу). Счастливее всего Розанна чувствовала себя, когда сидела на краешке кровати, кормила младенца и наблюдала в окно за Фрэнком, который, закутавшись так, что виднелись только глаза, играл в снежной крепости, которую мать Розанны помогла ему построить в боковом дворе. В этом году снег был отличным – глубоким, не слишком мерзлым и не слишком рассыпчатым. Как приятно было смотреть на Мэри Элизабет и видеть в ней просто ребенка, а не список того, что Розанна должна сделать, как было с Фрэнки и Джоуи. Уолтер тоже радовался тому, что в этот раз родилась девочка. («Может, с этой мы хоть немного передохнем», – сказал он.) А потом мать Уолтера открыла дверь и спросила:
– Розанна, я приготовила немного куриного бульона. Он так хорошо согревает. Хочешь тарелочку?
Фрэнки и Джоуи крепко спали – последний даже слегка похрапывал, чего, по мнению Элоизы, двухлетний ребенок не должен был делать, – но Элоиза бодрствовала, слушая, как в соседней комнате Розанна и Уолтер обсуждают подержанный «Форд» модели «Т». Розанна хотела, чтобы Уолтер купил его, но тот был против. Они спорили уже целую неделю. Уолтер утверждал, что слишком потратился на семена. Как бы дешево продавец их ни отдавал, все равно получилось слишком дорого. Розанна настаивала, что у нее есть двадцать долларов и она знает, что у Уолтера есть тридцать, а машине уже пять лет.
– Я выращиваю топливо для лошадей. Как я могу вырастить топливо для машины? Если соберешься в город, то сначала придется поехать в тот же город за бензином.
Элоиза, которой нравилось ездить в кино в Ашертон с Мэгги и Джорджем (они уже несколько раз ездили), не понимала, зачем Розанне машина. Если верить Джорджу, «Фордом» почти невозможно научиться управлять, если тебе больше двадцати, но Розанна была убеждена, что научится, и притом быстро.
– Будь у меня деньги, я бы скорее потратил их на трактор. Он бы мне больше пригодился, – сказал Уолтер.
Элоиза полностью была с ним согласна. Ферма располагалась в трех милях от города – в хорошую погоду туда и обратно можно и пешком дойти. Но она не могла не восхищаться Розанной: та никогда не кричала, не злилась, даже не ныла. Она просто без конца упоминала об этом, а если Уолтер терял терпение, опускала глаза и замолкала. Но потом, разумеется, начинала все сначала. «Даже не пытайся в чем-либо отказывать Розанне, – всегда говорила их мать, – этим ничего не добьешься». Особенно в полночь, подумала Элоиза, в середине посевного сезона. Она повернулась набок и сунула голову под подушку.
Теперь, когда Фрэнку почти исполнилось пять, у него появились определенные обязанности. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он должен был раскладывать на полу одежду на следующий день – она выглядела так, как будто там лежал человек (он сам), но этот человек улетел (или лег спать). Утром он должен был одеться, прежде чем спуститься вниз и пойти кормить кур и лошадей (свиней и овец папа кормил сам). Возле двери висело его пальто, и его он тоже надевал сам, вместе с шапкой и варежками. Сапоги стояли на крыльце. Фрэнк с папой надевали сапоги одновременно. Иногда он надевал их не на ту ногу, но даже так ему все равно приходилось в них выходить: на то, чтобы переодеться, времени не было, потому что животные хотели есть.
Сначала они несли овес и сено лошадям: Фрэнк высыпал овес из ведра в кормушку, а папа вилами накладывал им сено. Затем, взяв еще одно ведро овса, Фрэнк обходил двор и бросал зерно курам, а папа тем временем проверял, есть ли у кур яйца. Иногда, если яиц было много, Фрэнк тоже относил несколько штук в дом, но делать это надо было осторожно, чтобы они не разбились. Яйца – это и еда, и деньги, и Фрэнк прекрасно понимал, что это значит.
Когда они возвращались в кухню, Джоуи сидел на высоком стульчике и ел приготовленный мамой завтрак, а Мэри Элизабет сидела в корзинке на столе и смотрела на потолок. Фрэнк любил подойти к ней и начать подпрыгивать. Иногда она начинала плакать, но он делал это не для того, чтобы заставить ее разреветься. Он просто хотел, чтобы она повернула голову, или подняла руки, или начала сучить ножками. Мама всегда говорила:
– Будь добр к сестричке, Фрэнки.
– Я добр, – отвечал Фрэнки.
– Хмм, – изрекал папа.
Джоуи просто смотрел на них, поворачивая голову то к Фрэнку, то к маме, то к папе, то назад к Фрэнку. Джоуи никогда не кормил лошадей или кур. Это была работа Фрэнка.
А еще Фрэнку доверяли отводить лошадей на пастбище. Начинали с Джейка. Папа надевал на голову Джейка нечто под названием недоуздок[16 - Недоуздок – является важной частью общего лошадиного снаряжения. Недоуздок повторяет собой строение уздечки, однако у него отсутствуют удила (железный стержень, вкладываемый в рот лошади).] и вкладывал веревку в руку Фрэнка, а тот шагал вперед по прямой, не оглядываясь. Когда они добирались до уже открытых папой ворот на пастбище, Фрэнк заводил Джейка внутрь и разворачивал его. Они стояли смирно, пока папа снимал недоуздок, а потом Фрэнк с папой делали шаг назад и папа закрывал ворота. Та же процедура повторялась с Эльзой. В хорошую погоду папа разрешал Фрэнку кататься на Джейке, но на Эльзе – никогда. По словам папы, Эльза была немного «склочной» и не вполне надежной. Днем Фрэнк отводил лошадей домой. Этой работой он особенно гордился.
А вот сидеть в «Форде», положив обе руки на руль и делая вид, что поворачиваешь его вправо и влево, было весело и совсем не похоже на работу. Если бы он куда-нибудь ехал, ему пришлось бы встать на сиденье, но ему этого не разрешали. Просто сидеть и издавать всякие звуки было куда веселее. Смешнее всего было издавать такой звук, как будто автомобиль подскакивает на ухабе, и потом подпрыгивать на сиденье.
Мама тоже давала ему поручения. Он поправлял на их с Джоуи кровати оранжевое покрывало, которое сшила для них бабушка Элизабет, и убирал под него подушки, подбирал их с Джоуи грязную одежду и складывал ее в корзину. У Джоуи одежда всегда была грязнее, чем у Фрэнка. Трудно было не признать, что Джоуи его ужасно разочаровал. Как говорил папа, Джоуи – ужасный нытик, и ему все время надо говорить, чтобы он перестал. Фрэнк прекрасно знал, что уж он-то никогда не ноет. А еще Джоуи снились кошмары, и он кричал по ночам, так что Фрэнк взял на себя обязанность (на этот счет мама ничего ему не говорила) будить Джоуи, если тому снился страшный сон. Иногда он довольно сильно тряс брата, но не сильнее, чем это делал папа.
Помимо всего прочего, Фрэнк учился читать. Он еще не дорос до школы, но мама взяла у учителя букварь, и он уже почти все прочел. Это было легко. И каждый раз, как он читал очередную страницу, мама обнимала его и восклицала:
– О, милый Фрэнки, ты ведь станешь президентом, правда?
Иногда Джо хотелось тишины и покоя. Вот как сейчас, например, когда он сидел на нижней ступеньке крыльца, все было почти идеально. Его мучитель, Фрэнки, куда-то запропастился – кто знает куда, да и кому какое дело? – а мама меняла подгузник Мэри Элизабет в доме. Она знала, что Джо никуда не уйдет, раз ему было велено оставаться на месте – он оставался. Она дала ему коробку домино, его любимую, и он раскладывал костяшки друг за другом на второй ступеньке так, чтобы уголки соприкасались. Мама пересчитала для него точки и показала, что на некоторых костяшках точек больше, а на других меньше, но Джо не было дела до точек, разве что ему нравилось, как они выглядят на фоне черных прямоугольников. Больше всего ему нравилось смотреть на целый ряд, а еще лучше поле костяшек домино, плоское, прямое и чтобы не было ничего лишнего. Его очень огорчало, если случалось выложить целое поле так, как надо, а в коробке при этом еще оставалось домино, но еще хуже, когда костяшки заканчивались, а в поле оставался пробел. Он подозревал, что можно было определить заранее, что получится, но не знал, как это сделать. Он также знал, что время от времени приходил Фрэнки и вынимал костяшки из коробки, из ряда, из поля и держал при себе или бросал куда-нибудь, так что Джо приходилось их искать, или даже засовывал в рот и высовывал, как язык, если Джо просил их вернуть. Мама очень редко заставала Фрэнки за этим занятием. Каждый раз, как Джо пытался сообщить что-то важное насчет Фрэнки, ему велели прекращать ныть. Несмотря на то что Фрэнки и все его проделки очень донимали Джо, он понятия не имел, что с этим делать.
Он встал и посмотрел на собранный ряд домино. Довольно длинный. Джо улыбнулся.
Фрэнк глубоко вжался в диван, надеясь спрятаться от мамы, чтобы, когда она спустится вниз, уложив Джо спать, она его не заметила и не стала загонять в постель. Он чувствовал себя так, будто внутри у него бушует сильный ветер, и, попробуй она уложить его спать, ветер сдует его прямо с кровати и понесет обратно вниз. Он попытался как можно лучше спрятаться и напрягся изо всех сил – так его будет сложнее поднять, а ему будет легче возражать.
Вот она идет.
Мама все-таки заметила его, но, закусив губу, прошла в столовую. Расслабившись, Фрэнк снова сел и принялся разглядывать все лица. Да, бабушка Мэри. Да, Элоиза. Да, дядя Рольф. Да, дед Отто. Да, Ома и Опа. С этими и с некоторыми другими он был хорошо знаком. Но тут были еще Том (ему семь лет), Генриетта (шесть) и Мартин (девять) – его дальние родственники, которые, как говорила Розанна, жили далеко-далеко, в городе, где нет коров, свиней, кур и даже лошадей, одни только высокие дома, твердые дороги и много-много автомобилей. Троюродные братья и сестра приехали на День благодарения и жили у бабушки Мэри.
– Ох, – вздохнул Опа, – опять я объелся. И как такое произошло, я вас спрашиваю?
– Опа, – сказала бабушка, – можно вдоволь наесться гуся или пирога, но не того и другого сразу.
– Ja, ja, ja, – отвечал Опа. – И все же я застрял на стуле и больше никогда не смогу двигаться.
Вернувшись в комнату, мама поцеловала Фрэнка в темя, где у него не было волос.
– Если будем так сидеть и ничего не делать, то заснем, – сказал папа. – Давайте сыграем во что-нибудь.
– Что-нибудь веселое для детей, Уолтер, – предложила бабушка.
Папа посмотрел на Фрэнка, потом на маму, а та сказала:
– Ничего, ляжет попозже.
Но Фрэнк сидел тихо, зная, что мама может в любой момент передумать.
Потом он перебрался за стол, где сидели все остальные. Он стоял на коленях на стуле между Мартином и Генриеттой. Он наклонился вперед, уперевшись в край стола. В руке он держал веревку, к которой была привязана пробка. Фрэнк знал о пробках все, потому что они с Джо играли с пробками в ванной. Если погрузить пробку под воду, она всплывет, а иногда и вовсе выскочит из воды. Пробки – это весело. Все девять пробок лежали по кругу посередине стола, и к каждой пробке была привязана веревка. Помимо детей, играли еще бабушка Мэри, Опа и папа. Папа положил на стол зеленые кости. Иногда Фрэнк играл и с костями, считая точки и складывая два числа. Папа считал, что это для него хорошая практика. Джо даже точки считать не умел. Прямо перед Фрэнком высилась небольшая горстка бобов – всего десять. Когда папа выложил их перед ним, он попросил его пересчитать их. В этом не было ничего трудного, но все лица озарились улыбками. Фрэнк отлично понимал, что бобы – это его деньги, и он хотел получить еще.
Папа показал ему, что надо делать. Он бросил кости раз, два, три раза, и на третий раз вышло число семь, и Фрэнк должен был потянуть за веревку так, чтобы его пробка не попала под крышку от горшка, которую папа опустил на стол. Крышка опустилась очень быстро и с резким грохотом, а когда папа поднял ее, под ней обнаружилась пробка Фрэнка, поэтому ему пришлось отдать папе один боб. Пробка Мартина успела улизнуть, так что папа дал Мартину один боб. Генриетта и Опа отдали папе по бобу и так далее. Теперь у Фрэнка осталось девять бобов.
Фрэнку не хотелось расставаться с бобами, но сначала он не мог понять, как этого избежать. Каждый игрок бросал кости, и все молча смотрели на них, а пока Фрэнк складывал числа, крышка то опускалась, то нет. Хуже всего было, если он тянул за веревку просто для подстраховки. Так ему пришлось отдать три боба. Фрэнк почувствовал, что начинает злиться. Но Мартин смеялся, Том смеялся, даже Генриетта смеялась, хотя она потеряла много бобов. Фрэнк знал, что если заплачет, закричит или закатит истерику, его тут же уложат спать, поэтому он поджал губы и пристально смотрел на кости. Опустилась крышка. Крышка поднялась. Ему пришлось заплатить один боб бабушке Мэри. В этот момент Мартин прошептал ему на ухо:
– Это всегда семь, Фрэнки. Просто следи за семеркой.
Фрэнк прекрасно знал, что семь – это шесть плюс один, пять плюс два или три плюс четыре. В следующий раз, когда выпала семерка, он дернул за веревку, и пробка приземлилась ему на колени. Он поднял голову. Папа вручил ему боб. У него оставалось три боба, а теперь их стало четыре. Он засмеялся. В следующее мгновение кости и крышка перешли к нему.
– Сможешь опустить крышку, Фрэнки? – спросил папа. – Я могу сделать это за тебя.
Фрэнк взял в руку крышку. Вытянувшись на стуле, он наклонился над столом. Все пробки лежали посередине, кругом, и из них торчала веревка. Фрэнк стиснул в руке кости и бросил их на стол. Они упали далеко друг от друга. Шесть и два. Не семь. Он снова взял кости. На сей раз он немного расслабил руку, как делал Мартин, и позволил костям перекатиться туда-сюда по ладони. Затем снова бросил их. Один кубик подскочил. Четыре и три. Он опустил крышку на пробки. Раздался громкий стук.
– Не так сильно, Фрэнки, – сказал папа.
Фрэнк поднял крышку. Под ней осталось пять пробок. Пять человек отдали ему свои бобы. Он отдал три боба и сделал это прежде, чем ему объяснили, что надо делать.
– Ja, ja, – сказал Опа. – У мальчишки природный дар. Когда-нибудь мы расскажем ему про дядю Ганса.
– Нет никакого дяди Ганса, – вмешалась бабушка Мэри. – У меня ушли годы на то, чтобы это понять.
– Кто такой дядя Ганс? – спросил папа, стоя за спиной у Фрэнка.
– Дядя Ганс был везунчик, – сказал Опа.
– Нет никакого дяди Ганса, – повторила бабушка Мэри.
– Верно, – сказал Опа, и все рассмеялись.
Однако Ганс существовал на самом деле. Опа уже рассказывал Фрэнку эту историю.
Однажды Ганс вышел из деревни и направился к темным горам. Навстречу ему из леса вышел ежик и спросил Ганса: «Хочешь жить со мной в лесу? Я дам тебе огромную ель, и ты сможешь поселиться на ней. Она будет вся твоя». Но Ганс отказался и пошел дальше. Через некоторое время из норы в земле вылезла лиса и обратилась к Гансу: «Доброе утро! Хочешь пойти со мной? Я покажу тебе прекрасную пещеру, всю украшенную прозрачными, сияющими, красивыми сосульками». Но Ганс посмотрел на нору и сказал: «Нет, спасибо». Он пошел дальше, и тут с высокого дерева спустилась синяя птичка и сказала: «Я дам тебе волшебное перо, и если ты сожмешь его в руке, то сможешь подняться высоко в небо и увидеть прекрасное озеро со множеством лодок». Ганс едва не соблазнился, но чем больше он думал об этом, тем сильнее ему казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так что он повернулся и пошел дальше. А затем к нему подскочил волк с большими зубами и длинной, грубой шерстью, и Ганс очень испугался. А волк зарычал: «У меня для тебя ничего нет! А ты можешь мне что-нибудь дать?» – «У меня есть пенни, – пролепетал Ганс. – Это все, что у меня есть, чтобы начать жизнь в городе».
Глаза волка загорелись желтым светом, и он прорычал: «Могу я взять у тебя пенни? У меня нет даже пенни». И Ганс отдал ему пенни, не столько от страха, сколько из жалости. Из всех повстречавшихся ему зверей волк был единственным, у кого ничего не было. Забрав пенни Ганса, волк спросил: «Хочешь, я тебя подвезу?»
Ганс кивнул. Волк припал к земле, и Ганс вскарабкался ему на спину. А потом волк встал и помчался по дороге. Утопая в его мехе, Ганс крепко обхватил его за шею, и в мгновение ока волк превратился в великого принца, который жил во дворце. Когда они достигли дворцовых ворот, волк сказал: «Из всех моих подданных лишь ты один готов был дать мне пенни, потому я нарекаю тебя лордом Гансом, Гансом-Везунчиком, и ты до конца жизни будешь жить со мной у меня во дворце». И ворота открылись. Что бы там ни говорила бабушка Мэри, Фрэнк знал, что и для него, и для Опы Ганс-Везунчик существовал на самом деле.
Когда игра закончилась, мама взяла его на руки. У него было одиннадцать бобов – на четыре больше, чем у Генриетты, и на один больше, чем у Тома. Мама отнесла его в постель. Ему как раз хватило сил спрятать бобы под подушку, прежде чем он уснул.
Со своего места Мэри Элизабет видела несколько новых интересных предметов в комнате. Ближе всего из них были ее собственные ноги, торчавшие перед ней, как это часто бывало, указывающие наверх, но не двигающиеся, хотя ей казалось, будто они шевелятся. Ей удавалось только слегка покачивать ими то вперед, то назад, но Мэри Элизабет догадалась, что причина этой новой неподвижности в том, что мама обула ее в новые башмачки. Они были новыми и интересными, потому что привлекали внимание своим ярким цветом. Она наблюдала за ними. А потом Джоуи присел на корточки рядом с ней и услужливо сказал:
– Мэй Лиз красные туфельки. Мэй Лиз красные туфельки.
За туфельками и за Джоуи был Фрэнки. У Фрэнки имелся другой новый и интересный предмет: он торчал позади него, волочась по полу, а также выглядывал спереди. У него были уши и глаза, но он не выглядел живым. Фрэнки носился по комнате, и предмет следовал за ним. Фрэнки помахал рукой. Мэри Элизабет повернула голову и тело сначала в одну сторону, потом в другую, наблюдая за Фрэнки. Потом Джоуи подбежал к нему, схватил нижний край предмета и дернул его вверх, и Фрэнки упал.
– Это мое! – сказал Джоуи.
Затем мальчишки занялись тем, что всегда занимало Мэри Элизабет: они начали тянуть и толкаться, то туда, то сюда, пока Фрэнки не пихнул Джоуи так, что тот упал назад и начал кричать. Фрэнки ударил его и сказал:
– Хватит ныть, а то я тебе врежу, мало не покажется!
Мэри Элизабет подтянулась, используя тот же стул, о который опиралась всегда, – это было проще простого, особенно в туфельках, – и, преисполнившись волнения, обогнула стул, засмеялась, убрала руку со стула и помахала. Джоуи повернулся к ней. Слезы немного поутихли. Он полежал на полу, вздохнул и сел. Фрэнки и новый предмет убежали в столовую, и Мэри Элизабет услышала мамин голос:
– Мальчики, чем вы там опять занимаетесь? Если еще раз услышу вопли, свяжу вас вместе, как на прошлой неделе, и вам придется снова учиться действовать сообща! Ваши драки сводят меня с ума!
Мэри Элизабет сделала еще два шага, но ее ноги и туфельки не слишком хорошо работали, и хотя она все еще держалась одной рукой за стул, а второй махала, она не была уверена, что сумеет добраться от стула к столу. Да, она запуталась, вне всякого сомнения. Замерев, она посмотрела на Джоуи.
Джоуи к тому моменту как раз сел, скрестив ноги, и уставился на нее.
И действительно – она отпустила стул и махала в воздухе обеими руками. Такого раньше не случалось.
Улыбаясь, Джоуи подполз к ней, присел на корточки и сказал:
– Давай!
Она наклонилась к нему.
Верхний край красных туфелек врезался ей в кожу.
Она согнула колено – правое, то, которое чаще знало, что делает.
Она не упала.
Она согнула левое колено. Затем снова правое.
Джоуи подполз ближе и протянул к ней руки.
Она замахала руками, упала ему в объятия, и он засмеялся. Она тоже захихикала.
В комнату снова ворвался Фрэнки.
– Мама на тебя сердится, – сообщил он.
Мэри Элизабет оперлась о руки и колени, поползла назад к любимому стулу, подтянулась и залезла на него.
Фрэнки и Джоуи опять катались по полу и дрались. В комнату влетела мама, схватила их и резко поставила на ноги. Ложкой, которую она держала в руке, она шлепнула обоих по попе, потом подошла к Мэри Элизабет и взяла ее на руки.
– Бог ты мой, как я переживу эту зиму? – пробормотала она.
1925
Уолтер сидел за столом в кухне. Было еще темно, и Розанна с Мэри Элизабет пока не спустились. Рагнар кормил свиней, и в любую минуту должен был появиться Фрэнк, одетый и готовый кормить лошадей, так что Уолтер с некоторым нетерпением ждал завтрака. За плитой стояла Ирма, которая заменила Элоизу в качестве помощницы по домашнему хозяйству. Росту в ней было от силы футов пять.
Уолтер не знал, что и думать об этой девушке, на которой женился Рагнар. Она говорила, ей девятнадцать, хороший возраст, но выглядела она значительно моложе и была до ужаса неуклюжа. У нее были хорошие волосы, и она могла бы быть симпатичной, если бы не лишилась двух передних зубов, и, хотя Рагнар не говорил, как это произошло, Уолтер подозревал, что это был несчастный случай. С тех пор как Рагнар привел ее домой, она уже один раз потеряла сознание, стукнувшись о потолок курятника. Вышла собрать яйца, а когда не вернулась, Розанна пошла проверить, что с ней, и увидела, что та лежит на спине, в руке два разбитых яйца, а на ней сидят курицы. На то, чтобы как следует прийти в себя после этого, ей понадобилось два дня. Еще она уронила две тарелки и чашку и прищемила себе палец дверью. Нередко она спотыкалась о порог.
– Боже мой, – всегда говорила она, – как глупо! – как будто собственная неуклюжесть каждый раз саму ее удивляла.
Уолтер не понимал, в чем дело. У нее были не особенно большие ноги для ее малого роста. Они с Розанной с нетерпением ждали, когда она заменит Элоизу в доме, но по сравнению с ней Элоиза работала, как машина.
– Мы как будто обзавелись четвертым ребенком, – заметила Розанна.
Что ж, по крайней мере, девчонка была с легким характером, нетребовательная. Пока что они жили в спальне Рагнара. Уолтер намеревался попросить Рольфа и Отто летом помочь ему сделать пристройку с западной стороны дома, с отдельным входом. Тогда Мэри Элизабет получит собственную комнату, а Фрэнк и Джоуи переедут в комнату попросторнее.
– Ой, из одного вытекает желток, – сказала Ирма.
– Ничего, сделай яичницу, – сказал Уолтер.
– Хотите, чтобы я сделала яичницу?
– Да, Ирма.
Она отвернулась, и через минуту-другую ей удалось вывалить яичную массу ему на тарелку рядом с недоеденной колбасой. Выглядело не слишком аппетитно. Он принялся ложкой соскребать остатки овсянки со дна миски. Как же ему хотелось, чтобы завтраком вновь занялась Розанна, но тогда что останется делать Ирме? Она же ничего не умеет – выросла не на ферме и училась недостаточно хорошо, чтобы получить сертификат преподавателя. Иногда Розанна поручала ей прибраться в доме, но и это у нее выходило из рук вон плохо, а стоило указать на недостатки в ее уборке, она страшно расстраивалась и начинала каяться.
– О, Розанна, я родилась неудачницей, верно? Так всегда говорила моя матушка.
С тех пор как Рагнар привел ее в дом, прошло три недели.
Зато Фрэнки ее обожал. Он сбежал вниз по лестнице, пока Уолтер резал вилкой колбасу.
– Доброе утро, папа! – пропел он. – Доброе утро, Ирма!
А Ирма в ответ: