О всё видавшем. Эпос о Гильгамеше. Книга 2. Встреча и дружба

— То есть он насилует? — спросил он.

— Это слово здесь не любят, — сказала Шамхат. — Говорят: «царь удостоил». Говорят: «честь». Говорят: «обычай предков».

— А что говорят женщины?

Шамхат посмотрела на него. В её глазах было что-то старое. Очень старое. Как будто ей не двадцать пять, а тысяча лет.

— Женщины говорят разное, — сказала она. — Одни плачут. Другие терпят. Третьи... — она усмехнулась, — третьи потом рассказывают, что им понравилось. И это самое страшное. Потому что когда жертва начинает любить клетку — клетка становится храмом.

Энкиду почувствовал, как земля под ногами стала горячей. Нет, это была не земля. Это была кровь. Она прилила к лицу. К кулакам. К сердцу.

— И никто не остановит его?

— Пробовали, — сказала Шамхат. — Их имена высекли на камне. Точнее, не имена. Просто «глупцы». Камень стоит у главных ворот. Можешь посмотреть. Если умеешь читать.

— Я не умею читать.

— Тогда тебе повезло. Некоторые знания стоят слишком дорого.

Мимо прошла свадебная процессия. Музыканты дудели в рог. Дети бросали лепестки. Невеста шла, опустив голову. Жених держал её за руку, и его пальцы были белыми, как мел. Он улыбался. Так улыбаются, когда внутри всё кричит.

Энкиду смотрел на неё. На её лицо. На глаза, в которых не было ни радости, ни страха. Только пустота. Как у антилопы, которую ведут на заклание. Она знала, что будет ночью. И все знали. И никто не мог ничего сделать.

— Кто это? — спросил Энкиду.

Шамхат посмотрела на процессию. Её лицо не изменилось. Но что-то в ней замерло.

— Это Нину, — сказала она. — Дочь купца. Её отдают сегодня.

— Кому?

— Таби, сыну кожевника. Но это не важно. Важно, что ночью придёт царь.

Энкиду смотрел на невесту. На её руки. На её шею. На её глаза.

— Ты её знаешь?

— Знаю.

— Давно?

— С рождения. Я была в храме, когда её приносили. Её мать приносила её показать жрицам. Тогда она была маленькая. Красная. Кричала.

— А сейчас?

Шамхат молчала. Она смотрела на дом купца. На факелы. На толпу.

— Сейчас она — как все, — сказала она. — Она уже мертва. Просто ещё не знает.

Энкиду смотрел на неё. Долго.

— Ты хочешь её спасти?

Шамхат не ответила. Она отвернулась. Пошла дальше. Энкиду — за ней.

III. Храм Иштар

Храм Иштар стоял на возвышении — так, чтобы его было видно отовсюду. Белёные стены, широкие ступени, медные врата с изображением львов и голубей. Внутри пахло ладаном, миррой и женским потом. Жрицы ходили босиком, в белых одеждах, с распущенными волосами. Они улыбались. Они всегда улыбались. Это была часть работы.

Шамхат вошла через боковую дверь — ту, которой пользовались только свои. Она шла по коридору, и её шаги отдавались эхом от глиняных стен. Она знала здесь каждый камень. Она знала, где скрипит половица. Она знала, где пахнет сыростью. Она знала, где стоит статуя Иштар — и где у неё отбит палец.

Энкиду остался снаружи. Он стоял у ступеней и смотрел на статую. Иштар была изображена с двумя львами. В одной руке она держала кольцо, в другой — пучок колосьев. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Как у человека, который знает, что победит.

Энкиду чувствовал, что она смотрит. Не глазами — их не было видно. А чем-то другим. Чем-то, что было внутри камня. Чем-то, что было древнее камня.

— Ты, — сказал он. Тихо. Только для неё. — Ты знаешь, кто я.

Статуя молчала. Но ветер — горячий, сухой, из степи — вдруг ударил ему в лицо. И ему показалось, что он услышал смех. Не женский. Не мужской. Никакой.

Он отвернулся.

Внутри храма Шамхат стояла перед старшей жрицей. Её звали Битту. Ей было сорок. Или пятьдесят. Или никогда. У неё было лицо, как обожжённая глина, и руки, которые помнили больше, чем хотели.

— Привела? — спросила Битту.

— Привела.

— Где он?

— Снаружи.

— Он видел статую?

— Видел.

— И что?

Шамхат помолчала.

— Он сказал «ты знаешь, кто я».

Битту подняла бровь. Одну. Медленно.

— Он сказал это статуе?

— Да.

— И что статуя?

— Молчала.

Битту подошла к окну. Посмотрела на улицу. Энкиду стоял у ступеней. Огромный. Грязный. С руками, которые могли убить. С глазами, которые ничего не боялись.

— Он не глуп, — сказала Битту.

— Я говорила.

— Он не глуп и не трус. Это хуже. Это значит, что его нельзя купить. Его можно только убить.

— Или использовать.

Битту обернулась. Посмотрела на Шамхат. Долго. Внимательно. Как смотрят на дочь, которая выросла и стала опасной.

— Использовать? — повторила она. — Ты думаешь, что можешь его использовать?

— Я думаю, что он — оружие, — сказала Шамхат. — А оружие не выбирает, в чьих руках быть.

— Оружие не выбирает, — согласилась Битту. — Но оно может взорваться в руках.

Она отвернулась. Подошла к алтарю. Зажгла ладан. Дым поднялся к потолку. Серый. Жирный. Пахнущий жертвой.

— Иди, — сказала она. — Отдохни. Завтра будет длинный день.

Шамхат вышла. Она шла по коридору, и её тень шла за ней. Она думала: «Я привела в город зверя. А зверь оказался единственным человеком в этом городе».

Она думала: «И что теперь со мной будет?»

Она думала: «И что теперь со всеми нами будет?»

IV. Площадь. Зиккурат

Энкиду шёл по площади. Медленно. Не зная куда. Просто шёл. Люди обходили его. Смотрели. Шептались. Он не обращал внимания. Он смотрел на зиккурат.

Он поднимался над городом, как палец, указующий в небо. Ступени. Ярусы. Стены. Наверху — что-то. Кто-то. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо. Но Энкиду чувствовал взгляд. Тяжёлый. Как рука на горле.

Он остановился. Поднял голову. Посмотрел.

— Ты, — сказал он. Не громко. Но так, чтобы услышали. — Ты ждёшь.

Ветер гнал пыль по ступеням. Никто не ответил.

— Я иду, — сказал Энкиду.

Он не знал, к кому обращается. Он не знал, слышит ли его кто-нибудь. Он знал только одно: наверху кто-то есть. И этот кто-то — ждёт.

Шамхат догнала его. Она запыхалась. Она схватила его за руку.

— Ты что делаешь?

— Иду.

— Куда?

— Туда. — Он кивнул на зиккурат.

— Туда нельзя.

— Почему?

— Потому что там — царь.

— Я знаю.

— Ты не понимаешь. Если ты пойдёшь туда сейчас, ты не вернёшься.

— Может, и не надо.

Шамхат отпустила его руку. Она смотрела на него. Долго. В её глазах было что-то, чего она не показывала никому. Страх. Надежда. Что-то ещё.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Он не просто сильный. Он — город. Если ты убьёшь его, город умрёт. Если ты не убьёшь его, умрёшь ты. Здесь нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал Энкиду. — Просто иногда он стоит дороже, чем жизнь.

Он пошёл дальше. Шамхат осталась стоять. Она смотрела ему вслед. Она думала: «Он не вернётся. Я знаю. Он не вернётся».

Она думала: «И я останусь одна. Как всегда».

Она думала: «Но если он вернётся — всё изменится».

V. Жрицы. Ночь

Ночью храм Иштар не спал.

Жрицы собрались в маленькой комнате без окон. Их было пять. Битту. Шамхат. Ещё три — молодые, красивые, с пустыми глазами. Они сидели на циновках. Перед ними горела лампа. Масло было дешёвое. Пахло дымом.

— Он пошёл к дворцу, — сказала Битту.

— Пошёл, — подтвердила Шамхат.

— И что?

— Он не вернулся.

— Пока.

— Пока.

Битту смотрела на огонь. Долго. Потом заговорила.

— Мы не можем его убить. Пока не можем. Он нужен нам. Царь стал слишком сильным. Он забыл, кто его создал. Он забыл, кто его кормит. Он забыл, что он — не бог. Он — просто человек. Наполовину.

— Что ты хочешь сделать? — спросила Шамхат.

— Я хочу использовать его. Дикаря. Пусть он ослабит царя. Пусть он станет его тенью. Пусть он будет рядом. А потом... — Битту улыбнулась. — Потом мы найдём способ избавиться от обоих.

Шамхат молчала. Она смотрела на огонь. Она думала: «Она хочет убить его. И царя. И меня. Она хочет убить всех, кто знает».

Она думала: «Я должна предупредить его».

Она думала: «Но я не могу. Я — храмовая. Я принадлежу ей».

Битту посмотрела на неё. Внимательно. Как смотрят на человека, который думает не то, что надо.

— Ты его жалеешь?

— Нет.

— Ты его хочешь?

Шамхат молчала.

— Это не имеет значения, — сказала Битту. — Хочешь или нет. Жалеешь или нет. Ты — храмовая. Ты — не человек. Ты — инструмент. И ты сделаешь то, что я скажу.

— Что?

— Завтра. Ты пойдёшь к нему. Ты скажешь ему, что я хочу его видеть. Ты скажешь, что храм предлагает ему союз. Ты скажешь, что мы поможем ему. Ты скажешь всё, что нужно. Но ты не скажешь ему правду.

— А если он откажется?

— Он не откажется. Он — дикарь. Он хочет справедливости. Мы дадим ему справедливость. Мы дадим ему врага. Мы дадим ему царя. Он пойдёт. Он убьёт. Или умрёт. И то и другое — хорошо.

Шамхат встала. Она вышла. Она шла по коридору. Тёмному. Холодному. Она думала: «Я — инструмент. Я — не человек. Я — храмовая».

Она думала: «Но я не хочу быть инструментом».

Она думала: «Я хочу быть человеком».

Она остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.

— Ладно, — сказала она. В пустоту. В глиняные стены. В свою жизнь. — Ладно.

VI. Гильгамеш. Зиккурат

Он стоял на зиккурате. Высоко. Выше всех. Выше жрецов. Выше советников. Выше богов — почти. Ветер трепал его волосы. Чёрные. Тяжёлые. Как мокрый камень. Он смотрел на город. На крыши. На дым. На людей, которые копошились внизу, как муравьи. Он знал каждого из них. По имени. По долгу. По страху. Он знал, кто платит налоги вовремя. Кто прячет зерно. Кто изменяет жене. Кто бьёт детей. Кто молится по-настоящему. Кто — для вида. Он знал всё. И это знание не приносило ему радости.

Ему было скучно.

Не так, как бывает скучно человеку, которому нечего делать. А так, как бывает скучно богу, который всё сделал. Он победил всех врагов. Он построил стены. Он укротил реку. Он установил законы. Он взял всех женщин, которых хотел. Он убил всех чудовищ, которых нашёл. Он сделал всё, что должен был сделать царь. И теперь ему было нечего делать.