Звено судьбы: Вестник исхода

Он смотрит на папку дольше, чем нужно, потом бросает взгляд в окно.

За окном серое утро. Мокрый двор, мутные стёкла. Погода на улице не поменялась. Мелкий дождь шуршит по подоконнику. Снаружи стоял тот самый ноябрь, который не выбирает — он просто висит над городом.

В коридоре хлопает дверь, кто-то включает чайник. Обычная жизнь возвращается — будто ничего не было.

Он поднимается тяжело. Подбирает рубашку, застёгивает пуговицы на ощупь. Пальцами приглаживает волосы, вытирает ладонью лицо — движения точные, привычные.

Перед тем как выйти, оглядывается. Будто забыл не вещь — а слово. Лицо держится ровно. Внутри всё ещё холодно.

Андрей берёт папку и закрывает дверь аккуратно, без щелчка.

В отделе пахло кипятком и старой мебелью. В коридоре — холодный дневной свет. Окно приоткрыто. Сквозняк тянет по коридору, вымывая ночной запах.

Сон отступает, но не исчезает. В горле остаётся чужой след — будто кто-то говорил рядом. Не словами. Смыслом: ты звал.

Он останавливается. Хмурится. Это тянется за ним с тех пор, как он приехал в этот город. Но сегодня сон впервые пустил его дальше — в ту комнату.

Выдыхает и идёт дальше.

Он проходит мимо пожелтевших ориентировок на стенде:выцветшие лица, фамилии, приметы. Прибиты кнопками — будто так держатся крепче. Всё одинаково чужое, пока он не откроет папку и не поймёт, что за этой фотографией стоит квартира, запах, крик, кровь… или пустота.

В кабинете было тихо. Андрей вошёл и положил папку на стол чуть резче, чем хотел — бумага глухо хлопнула, обложка на секунду разошлась. Он выдохнул, развернулся и вышел в коридор.

Ему не хотелось нести это на лице: тяжёлую голову, липкое послевкусие сна, дрожь, которая выдаёт взгляд. Пара минут холодной воды обычно возвращала лицо и мысли на место.

Андрей свернул к уборной. Узкая дверь, облупившаяся краска. Внутри тусклая лампочка под потолком и сырость, которую не забивает даже хлор. Над умывальником — мутное зеркало с тёмной трещинкой в углу. Кафель в старых потёках.

Он открыл кран. Вода пошла ржавым шёпотом —холодная, металлическая. Андрей умылся так, будто смывал с кожи чужую ночь, задержал ладони под струёй и посмотрел себе в глаза. На мгновение ему показалось, что тень под глазами слишком глубокая. Он моргнул — и всё стало обычным.

В зеркале он выглядел измотанным: щетина на скулах, усталые глаза и след от воротника на шее — будто отметина. Он провёл ладонью по лицу, пригладил волосы. Но легче не стало.

Вытер руки о серый рулон бумаги, закреплённый на проволочном держателе, скомкал мокрый комок и бросил в ведро. Выдохнул, собрал мысли в одну линию и пошёл к дежурке — в ту часть отдела, где даже случайные слова быстро превращаются в запись.

У дежурки кто-то спорил вполголоса — злым шёпотом, пряча злость между слов. Пискнул телефон, ответили коротко, будто по команде, и сразу положили трубку — словно лишнее слово попадёт в журнал.

На стене висела табличка «Посторонним…» — наполовину стёртая: сюда всё равно ходили все. В углу — чайник и вечная кружка. Рядом пепельница: окурки в ней не переводились.

Андрей прошёл мимо, кивнул, не вглядываясь. Внутри было ощущение сырости, как будто мокрая трава из того поля прилипла к подошвам и тянется за ним по полу.

У окна стояли двое. Один молча разливал чай по стаканам в подстаканниках; пальцы красные, обветренные, на костяшке — белый рубец. Другой держал папку и ругался на копир, который жевал бумагу, как старый зверь.

— Воронов, — бросил кто-то ему вслед. Не приветствие, а отметка: видим.

Андрей не обернулся. Только поднял руку — короткое «я тут».

На столе лежали бумаги, ручка, телефон. Тонкая пыль, которую не вытирали не потому, что ленились, а потому что не было смысла.

Он сел, провёл ладонью по столешнице. Отметил время на настенных часах: половина девятого. Слишком рано для разговоров и слишком поздно, чтобы делать вид, что ничего не было.

— Ну что, герой, — донеслось из-за перегородки, с насмешкой. — Как посидели? — голос Сани был живой.

Андрей не поднял головы.

— Ты ещё спрашиваешь? Как будто тебя там не было.

Саня фыркнул.

— Я там был. Я просто вовремя испарился, чтобы завтра не выглядеть, как ты. У меня, между прочим, дежурство. Я — лицо отдела. Я должен быть свежий и неприятный.

— Получается, ты всегда на дежурстве, — пробормотал Андрей.

— Вот! — обрадовался Саня. — Наконец-то признание. Запиши где-нибудь. В протокол. «Козлов — свежий и неприятный».

Андрей взял ручку, расписался в журнале прихода, вернул её на стол.

— Состояние такое, будто по мне проехались. Пойду возьму кофе.

— Возьми два, — сказал Саня уже без смеха, но всё равно легко. — Один тебе, второй — твоему лицу. А то оно сейчас отдельно от тебя работает.

Саня на секунду замолчал, будто прислушался к отделу. Где-то пискнул телефон, и он машинально повернул голову — дежурство сидело в нём, как рефлекс. Потом снова вернулся к Андрею:

— Ты только не делай вид, что всё нормально. Делай вид, что ты просто злой. Так проще. Злых у нас уважают: их даже чайник включается с первого раза. А копир — нет. Он принципиальный: жрёт бумагу вне зависимости от твоего морального облика.

Андрей хмыкнул и поднялся.

— Ты на посту?

— Как штык, — ответил Саня. — Если что — я тут.

Он вышел из дежурки. В коридоре щёлкнул замок. Кто-то громко рассмеялся — резко, как выстрел. И тут же смолк. Смеялись здесь коротко. Без продолжения.

Недалеко от дежурки, в зоне ожидания стоял кофейный автомат. Рядом с ним — Вера Морозова.

Она стояла так, будто и в очереди у автомата остаётся на работе: волосы убраны, шарф затянут, пальцы чистые, движения спокойные и точные. Взгляд — мягкий только с виду. Цепкий. Не пропускающий мелочи.

Андрей подошёл к ней. Вера держала бумажный стаканчик двумя руками — от него пахло горячим какао. Наконец она посмотрела на него. Взгляд спокойный, внимательный. Не женский и не служебный.

— Ты домой не заезжал? — спросила Вера.

— Потом, — ответил Андрей, бросил в автомат пять рублей и выбрал чёрный кофе без сахара.

— А ты как? — спросил он, забирая стакан. — Рано вчера ушла.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты это дело… из всех здесь только ты застала его ещё при Скворцове и прошла до конца. Не по отчётам — по-настоящему.

Вера смутилась, сжала свой стаканчик сильнее.

— Какая там заслуга… Я рядом была. Бумаги, подписи, беготня.

Они медленно двинулись к лестнице. Пока они шли, Вера молчала — и этим говорила больше остальных. Она держала стаканчик двумя руками, будто грела пальцы, и всё время смотрела не на Андрея целиком, а как следователь: кусками. Лицо. Глаза. Руки. Плечи. Потом снова глаза.

— Ты опять не спал, — сказала она наконец так же нейтрально, как спрашивают «ключи взял?».

— Поспал, — соврал Андрей.

Вера не спорила. Даже не усмехнулась. Только посмотрела чуть дольше, чем положено по вежливости.

— Сны, — сказала она наконец одним словом. Не как диагноз и не как сочувствие — как метка на полях. — Они после таких дел липнут. У некоторых — на неделю. У некоторых… — она оборвала фразу и сделала вид, что просто глотнула какао.

Андрей почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось. Ему захотелось спросить: «У каких — у некоторых?», но он сразу понял, что этот вопрос даст Вере слишком много права.

— Да нормально всё, — сказал он быстрее, чем хотел.

Они проходили мимо стенда с ориентировками. Вера молчала — и от этого Андрей чувствовал себя неуютнее, чем от любого допроса. Она, не глядя на стенд, машинально поправила одну из бумажек — просто чтобы не висела криво. Движение было маленькое, но точное: будто порядок на стене удерживает порядок в голове.

— Слушай, — Андрей сказал это почти мимоходом, потому что иначе не сказал бы. — Вчера… спасибо.

— Не начинай, — отрезала она мягко. И почти сразу добавила, уже тише: — Ты просто держи голову. Не геройствуй.

Андрей хотел отшутиться, но шутка не пришла.

— Пётр Сергеевич сегодня будет спокойный, — сказала она, и это прозвучало почти как прогноз погоды. — Это хуже, чем когда он злится.

— Почему? — спросил Андрей.

— Потому что, когда он спокойный, он уже всё решил, — ответила Вера.

Они не прошли и пары метров, как в отдел вошёл Пётр Сергеевич Хромов. Он появился без шума — как всегда. Не хлопал дверью, не повышал голос: просто оказался рядом — и в коридоре будто стало теснее. Он быстро пробежал глазами по столам, по лицам, по папкам — и на секунду задержал взгляд на Андрее. Всем стало ясно: день уже распределён.

— Воронов, — сказал Хромов буднично. — Живой?

Он на ходу глянул в журнал отметок у дежурного — пробежал глазами фамилии, время, чьи подписи уже стоят.Кивнул на Веру.

— Приведи себя в порядок. Через полчаса совещание.

И, не задерживаясь, ушёл к себе.

— Хромов всегда появляется в тот момент, когда не надо, — пробурчал Андрей.

Вера усмехнулась:

— Ну что, герой. Готов принимать поздравления?

— Ага, — он криво улыбнулся. — В виде ещё одной папки.

Вчерашние посиделки растворились сами собой — без разговоров и без шуток на утро. Они допили, выбросили стаканы и молча пошли к начальнику на совещание.

У начальника было тепло, которое не греет. Кабинет держал запах бумаги, табака и старого лака. На подоконнике стояла старая герань, выжившая непонятно как; рядом — пепельница, забитая окурками.

В кабинете были ещё двое. Один — из старых: молчаливый, с лицом ровным, будто эмоции давно сдали в архив. Другой — молодой, ещё слишком аккуратный: держал блокнот на коленях и ручку как линейку. Он глянул на Андрея — быстро, цепко, и тут же отвёл глаза. Уважение там было. И что-то ещё.

Пётр Сергеевич говорил коротко — по неделе, по людям, по хвостам. В конце остановился на одном.

— Все уже слышали: вчера закрыли дело «Мотылька». Шестнадцать жертв. Девять лет хвоста.

Он оглядел кабинет.

— Запутанное. В какой-то момент — совсем нелогичное.

Пауза вышла сама.

— И цена у него своя. Мы потеряли троих. В том числе — нашего коллегу, следователя, подполковника Скворцова Виталия Ивановича. Он принял дело в девяносто третьем и вёл его до последнего дня.

В кабинете стало тихо. Кто-то отвёл глаза. Кто-то уставился в стол. Пётр Сергеевич подождал ровно столько, сколько нужно, и продолжил.

— Скворцова убили. Зверски.

Хромов посмотрел на папку, потом — на людей.

— Мальцев Валерий Николаевич. Религиозный серийник. На наркоте. Помешан на языческих традициях — «жертвоприношения», «старые боги», всё это дерьмо.

Он произнёс последнюю фразу без эмоции, как чужие слова из протокола.

— После Скворцова дело зависло. Его боялись продолжать.

Хромов поднял взгляд на Андрея.

— Четыре года назад из Московского следственного центра к нам перевели майора Воронова, Андрея Игоревича. Вместо Скворцова. Чтобы довести до конца.

Он сказал это просто — и от этого прозвучало ещё тяжелее.

— Воронов довёл. Подозреваемого взял живым. Сейчас он под арестом, ждёт суда.

Андрей принял слова Хромова молча. Лицо держал ровным.

— Жаль, живым взяли, — буркнул один из молодых.

— Да хоть пожизненное бы ему, — подхватил другой.

— Хватит, — отрезал Хромов. — Хотите крови — это понятно. Но мы не будем опускаться до дикарей. Он живёт языческими обрядами, а мы не в десятом веке — так пусть отвечает по закону.

Он перевёл взгляд на молодых — ровно, без крика.

— И да, лейтенант Соколов, разочарую: «вышка» у нас сейчас больше на бумаге. Мораторий. Расстрелов нет. Вам должно быть стыдно этого не знать.

По кабинету прошёл короткий смешок.

— И не только Воронов, — продолжил Хромов уже спокойнее. — Козлов. Работал рядом, не соскочил.

Он кивнул в сторону Веры.

— Морозова. Она была рядом с делом и при Скворцове, и при Воронове: сначала практиканткой, потом — в сопровождении. Это тоже работа.

Хромов сказал ещё пару сухих фраз — про «спасибо» и «дальше по плану», — но Андрей уже слышал их как через стекло. В голове снова всплывал «тот бред» и от него тянуло холодом.

— Воронов… Андрей Воронов! — окликнул Хромов. — Пора возвращаться.

Он сказал это буднично, как команду.

— В работу.

Андрей дёрнулся, будто его толкнули изнутри, и уставился на начальника.

— По серийнику всё, — сказал Пётр Сергеевич. Голос впервые за долгое время не звучал раздражённым. — Закрыли. И закрыли так, что сверху не к чему придраться.

Он усмехнулся краем рта:

— А они бы придрались, поверьте. Я там сам отстоял, чтобы вас не трогали и не рвали отчётами. Так что сегодня — без героизма. Работаем дальше.

На секунду в кабинете стало легче. Кто—то едва заметно выдохнул.

— И, Воронов… — Хромов посмотрел прямо на Андрея. — Ты что решил? Остаёшься с нами или обратно в Москву?

Он сказал буднично, но в конце фразы прозвучало то, что он обычно прячет.

— Такие люди нам нужны.

Андрей помедлил.

— Я ещё не думал. Надо закрыть отчётность, дождаться, чем закончится суд. А потом… посмотрим.

— Ну и хорошо, — выдохнул Хромов.

Пётр Сергеевич сделал паузу и опустил взгляд на стол.

— А теперь — новое.

Он сказал это спокойно, как приговор без эмоций.

— Самоубийство… Обычное. Висельник. Позвонили соседи, — добавил он так, будто заранее снимал с дела вес.

— Тогда пусть участковый… — начал молодой.

Пётр Сергеевич повернул голову медленно, и молодой замолчал сам, не дожидаясь ответного удара.

— Участковый пусть учится писать отчёты без ошибок. А ты, — он снова посмотрел на Андрея, — поедешь.

— Почему я? — спросил Андрей. Вопрос вырвался сам.

Пётр Сергеевич улыбнулся краем рта.

— Потому что ты умеешь доводить до конца. И я не хочу сюрпризов.

Пауза вышла короткой.

— Ты свободен от хвостов, — добавил он ровно. — Поедешь на место.

Андрей ощутил, как от слова «сюрпризов» внутри снова стало холодно.

— Поедешь с Котовым, — сказал Хромов. — Он в теме.

Андрей молча взял папку. Бумага в руках показалась холоднее, чем должна быть.

Имя Котова всплыло само — не мыслью, а коротким внутренним сжатием, как будто на секунду стало теснее.

— Вопросы?

Андрей покачал головой.

— Вот и отлично. На этом всё, — сухо сказал Пётр Сергеевич.

Люди поднялись и начали расходиться. Уже у двери Андрея окликнул Хромов.

— Воронов. — Начальник постучал пальцем по столу. — Заканчивай с отчётностью по серийнику и больше туда не лезь. Вообще.

Андрей хотел ответить: «Понял», — но вместо слов внутри щёлкнуло, как эхо: пора возвращаться.

Когда они вышли из кабинета, коридор снова стал коридором: кто-то загремел стулом, кто-то громко поздоровался с тем, кто уже видел это утро, чайник где-то закипел заново — как будто его включали не из нужды, а чтобы напомнить себе: мы ещё тут.

Саня догнал Андрея у лестницы, держа в руке стакан в подстаканнике. На лице у него была та самая бодрость, которая бывает у людей после дежурства: организм устал, а мозг ещё на адреналине.

— Ну что, майор, — сказал он торжественно, будто объявлял приговор. — Поздравляю. Тебя официально признали героем недели. Теперь тебе положено… — он задумался, — ничего. Абсолютно ничего.

Андрей хмыкнул.

— Спасибо. Очень греет.

— Не благодари, — Саня сделал серьёзное лицо. — Я вообще хотел сказать, что ты плохо выглядишь. Прямо как человек, который ночью видел смысл жизни, а утром понял, что смысла нет, зато есть отчётность.

— Отчётность — это и есть смысл, — сухо ответил Андрей.

Саня кивнул с таким видом, будто услышал мудрость.

— Запишу, — он постучал пальцем по воображаемому блокноту. — «Смысл жизни: отчётность. Подпись: Воронов».

Андрей наконец улыбнулся — коротко, без радости, но это уже была нормальная улыбка, человеческая. Вера, проходя мимо, бросила на них взгляд и ничего не сказала, только чуть приподняла бровь: мол, не перегибай.

Саня это заметил и тут же понизил голос, будто заговорщически.

— Слушай, — сказал он, — а правда, что Хромов сегодня без крика? Это опасный режим. Это значит, что он уже придумал, кому испортить жизнь.

— Он уже придумал, — сказал Андрей. — Мне.

— Ну… — Саня задумался, потом честно добавил: — Это даже не интрига. Это статистика.

Они прошли пару шагов молча. Потом Саня ткнул взглядом в папку у Андрея в руке.

— Что там у тебя? — спросил он. — Только не говори, что «обычное самоубийство». Я видел, как ты произносишь слово «обычное». После этого обычно начинается цирк.

— Обычное, — сказал Андрей. И сам услышал, что сказал это неуверенно.

Саня усмехнулся.

— Вот. Уже началось.

По дороге к дежурке он машинально бросил взгляд на дежурного — не из вежливости, из привычки: в этом углу отдела всегда начинался день.

— Котов не приезжал ещё? — спросил он, остановившись у стойки.

Дежурный не поднял головы — дописывал что-то в журнал, будто боялся потерять строчку.

— Нет, — ответил он коротко. — Не появлялся.

Андрей кивнул, словно зафиксировал это у себя в голове, и отошёл к столу у стены. Здесь обычно складывали папки «на выезд». Место неудобное, зато рядом всё, что нужно: телефон, журнал, копир. И чужие глаза — которые не спрашивают, пока ты сам не попросишь.

Он сел, открыл папку и пробежал первую страницу.

Самоубийство. Мужчина, 42. Следов борьбы нет. Записка — короткая, без эмоций. Родственники требуют проверки.Обычное дело. Слишком обычное.

Андрей знал такие дела наизусть. Они были похожи друг на друга так же, как похожи подъезды в ноябре: серые стены, запах мокрых курток, тусклый свет, кто—то обязательно говорит я ничего не слышал, и кто-то обязательно добавляет он был тихий. Иногда это правда. Иногда — удобная формула, чтобы закрыть тему.

Обычное самоубийство — это когда мозг уже заранее пишет итоговую строку: без признаков преступления. И дальше остаётся только не ошибиться в цифрах, не перепутать фамилии, не забыть подписи. Обычное дело заканчивается не на месте, а в бумагах: в протоколах, схемах, объяснениях. Там, где любая мелочь может развалить обычность так же легко, как плохой копир разваливает страницу.

Две вещи, на которых чаще всего ломается спокойное слово обычное. Ключ — потому что за ним всегда прячется вопрос «кто был внутри первым» и «кто имел доступ». Записка — потому что она либо настоящая, либо слишком старательно похожа на настоящую. А «слишком старательно» — это уже не про человека, это про намерение.

Он поймал себя на том, что снова и снова возвращается взглядом к этим словам, будто они не в тексте, а на коже. Это раздражало: он не любил, когда дело начинает цепляться не логикой, а ощущением.

Он закрыл папку — и тут же открыл снова. Теперь не читал подряд: выхватывал главное. Адрес. Время звонка. Фамилия соседки. Отметка про ключ. Потом снова — ключ. И записка.

Перелистнул лист, отметил подпись… и на полях, почти мимоходом, взгляд зацепился за чужую короткую пометку:

«Пора возвращаться.»

У него пересохло во рту.

Почерк был слишком быстрый, рубленый. И не из отдела: у них так не писали. У них ставили «проверить», «созвон», «уточнить».

А это выглядело как чужая личная заметка, случайно оставленная на краю страницы.

Андрей перевёл взгляд на верх листа: подпись участкового — и дата.

Он закрыл папку на секунду, открыл снова и ещё раз посмотрел на пометку. Слова стояли ровно, как будто они были здесь всегда.

И от этого становилось хуже.

Андрей поднялся и подошёл к стойке.

— Выручишь? — он положил папку ближе к дежурному и чуть сдвинул по столешнице. — Мне бы копии пары страниц. На выезд.

Дежурный поднял глаза, усмехнулся устало — без раздражения.

— Опять срочно?

— Как обычно, — Андрей кивнул. — Объяснение соседки, карточку вызова, страницу с адресом… и схему подъезда, если есть.

— Копир сегодня вредничает, — предупредил дежурный. — Может пожевать.

— Ничего. Подождём. Только фамилию не смазало и цифры не поплыли, — ответил Андрей. Помолчал секунду и добавил уже ровнее: — Я пока за курткой.

— Ладно, давай сюда, — дежурный подтянул папку. — Сейчас попробую.

Андрей ушёл за курткой, и у стойки на минуту стало свободнее. Дежурный уже привычно подвинул листы, выровнял края — как будто от этого техника становится сговорчивее.

Саня как раз проходил мимо, с кофе в руке, и остановился у стойки на секунду — посмотреть, как дежурный воюет с техникой.

— Опять он? — Саня кивнул на копир, как на старого врага. — Я же говорил: у него характер.

— У тебя тоже характер, — не отрываясь, буркнул дежурный и сунул бумагу ровнее. — Только тебя никто не чинит.

Саня усмехнулся, отпил кофе и кивнул на папку:

— Куда его понесло-то?

— На выезд, — ответил дежурный.

— «Обычное»? — Саня сказал это с таким лицом, будто слово само по себе опасное.

Дежурный фыркнул:

— Обычное у нас бывает только в отчётах.

Саня уже хотел добавить что-то ещё, но копир вдруг сдавленно пискнул и втянул лист неровно. Дежурный выругался себе под нос, хлопнул по крышке.

— Только бы фамилию не смазало, — сказал Саня уже без шутки. — И цифры чтобы не поплыли. А то потом ищи ветра в поле.

Саня ушёл дальше, как будто ничего не произошло. Дежурный вздохнул и нажал кнопку.

Копир загудел, как старый мотор. Потянул лист, будто согласился, — и тут же захлопнул его обратно, словно передумал. Дежурный тихо выругался, ударил ладонью по крышке, открыл, вытянул зажёванный край, расправил и заправил обратно. Аппарат заскрипел упрямо, но сдался: выплюнул страницу — тёплую, пахнущую тонером. Потом вторую. И третью.

Андрей вернулся в куртке, забрал копии и по привычке проверил главное: адрес, время, фамилии. Не смазало. Всё читается. Он сложил листы ровно, убрал в папку на выезд и уже почти развернулся к выходу, когда взгляд зацепился за фотографию.

Обычная распечатка. Чёрно-белая, зернистая. И всё же — в груди что-то провалилось.

Комната на снимке была слишком похожа на ту, что он видел ночью. Голый стол у окна. Низкий потолок. Тёмная полоса на стене — ровная, чужая. У окна — грубая ткань, прибитая как заплата. И угол — тёмный, пустой, но будто занятый.

Андрей поймал себя на том, что стоит и не дышит.

Он не стал перечитывать бумаги. Не стал спрашивать дежурного. Просто закрыл папку до щелчка — аккуратно, как закрывают то, что не хотят видеть лишнюю секунду, — и вышел, будто опоздал.

Глава 2 "Самоубийство"

Андрей вышел из отдела и почти сразу в кого–то врезался.

— О-о, — раздалось перед ним слишком бодрое, почти довольное. — А вот и наш герой. Живой?

Андрей машинально сделал шаг назад и поднял взгляд. Перед ним стоял Котов Павел Васильевич — в куртке нараспашку, с тем довольным выражением лица, какое бывает у людей, которым удобно почти в любой обстановке. Будто выезд, чужая смерть, серый служебный день — всё это не отдельные обстоятельства, а просто фон, на котором ему снова дали слово.

Котов протянул руку. Андрей пожал её на автомате и, как всегда, успел заметить у него на ладони тёмно-красное родимое пятно — узкое, неровное, будто старый порез, давно заросший, но так и не исчезнувший.

— Живой, — сказал Андрей.

— Уже неплохо, — одобрил Котов. — Для нашего ремесла это вообще считается хорошим началом дня.

— Не ожидал, что ты так быстро приедешь.

— Не люблю заставлять людей ждать, — сообщил Котов с таким видом, будто это была одна из его немногочисленных добродетелей. Потом чуть склонил голову и добавил: — Хотя тебя, Воронов, иногда полезно и помариновать. Для служебной закалки.

Андрей ничего не ответил. Внутри после совещания всё ещё оставалось неприятное, глухое напряжение. Даже не мысль — осадок. Слова Хромова, чужая пометка на полях, копия снимка, фраза, которая не желала становиться просто фразой. Он уже знал это состояние: когда дело ещё не началось, а внутри будто что-то заранее против него сжалось.

Котов хлопнул его по плечу — легко, почти по-дружески.

— Подожди пару минут. Я занесу кое-какие бумаги в дежурку, и двинем.

Котов уже открыл дверь, но на пороге обернулся:

— Напомни, куда едем?

— Самоубийство. У участкового Смирнова.

— Ага. Точно. Самоубийство.

Он произнёс это так, будто речь шла о перегоревшей лампочке или сломанном бачке — о чём-то неприятном, но в целом простом и не заслуживающем лишнего внимания.

— Район там, кажется, весёлый, — продолжил он. — Дом старый, соседи наверняка уже выстроились в очередь с ценными наблюдениями. Родня на нервах, участковый на всякий случай перестраховался, а мы сейчас приедем, посмотрим и дружно убедимся, что человек просто решил выйти из игры без объяснений.

— Вашу мать, кто там дверь держит открытой? Не май месяц на улице! — рявкнул изнутри дежурный.