Тень Рассвета: Пробуждение Искры

Скари Блейк

Тень Рассвета: Пробуждение Искры

Глава 1

Когда мне было восемь, я спросила мать:

– Почему нельзя бегать по саду в штанах?

Мать рассмеялась, поправила мне ленту в волосах:

– Потому что леди не бегают. Они плывут.

Сейчас я бежала. В штанах. По крышам.

– Спустись! – Рен махал снизу. – Если тебя увидят…

– Никто не увидит! – я прыгнула на соседний карниз и приземлилась мягко, как кошка.

Внизу кипел рынок, а наверху, словно стражи порядка, торчали каменные фигуры на фасадах – изваяния в длинных, струящихся одеждах, с лицами, стёртыми ветрами и временем. Одна из них будто следила за мной. Я на миг замерла: «Опять нарушаешь?» – казалось, шептали её безликие черты. Я фыркнула и прыгнула дальше. Эти изваяния стояли здесь веками. Пусть смотрят.

– На следующей неделе руины, – я обернулась к другу. – Ты со мной?

Он вздохнул:

– Если ты пообещаешь не прыгать с крыши.

Рен стоял в тени арки, его голубые глаза с беспокойством следили за мной. В его простой, поношенной одежде не было и намёка на благородство, но в осанке, прямой и собранной, читалась выправка человека, выросшего среди стражников.

Черепица сменилась тёплым камнем террасы. Я сбросила кожаные наручи, спрятала нож в потайной карман юбки. Сделав три медленных вдоха, расправила плечи, смягчила походку. Теперь – как в театре.

Из зеркала на меня смотрела идеальная дочь: платье из бирюзового шифона с разрезом до бедра, диадема, лёгкий румянец. Никто не догадается, что час назад я прыгала по карнизам.

– Ты опоздаешь, – голос отца звучал из‑за двери. – Гости уже в саду.

Я надела браслет‑змею на запястье, чтобы скрыть недавнюю рану от тренировочного меча, и вышла к отцу. Металл холодил кожу, обвивая запястье с едва уловимым шипением – тайный оберег и напоминание: я не только дочь Эларион.

– Хорошо выглядишь, достойно своего рода, – Морвен скользнул взглядом по моему платью, задержался на диадеме. – Но помни: сегодня ты – лицо семьи. Никаких… неожиданностей.

– Разумеется, отец. – Я склонила голову, пряча усмешку. Если бы ты знал, что прячется под этой юбкой.

Я вышла в сад, где гости уже собирались у фонтанов. Диадема сверкала, юбка кружилась, скрывая нож в потайном кармане. Маска. Клинок. И дорога, которую я выбрала.

Герцогиня встретила меня улыбкой – слишком широкой, слишком сладкой.

– Ах, Кира! Вы сегодня особенно лучезарны. Говорят, вы готовите новый танец для праздника Луны?

Герцогиня Иселия, глава одного из пяти главных домов, в которых заключена власть. Дом Соларион отвечает за сферу искусства и образования. Её платье – живое доказательство статуса: соткано из «слёз феникса» – ткани, которую могли носить только члены Совета Пяти. На мизинце – перстень с пятигранным аметистом, цвета её Дома.

– Возможно, – я склонила голову. – Если найду вдохновение.

Её глаза сузились. Она знала. Все здесь знали – или догадывались. Но никто не скажет вслух. Это и есть наш мир: улыбки, шёпоты, ножи за спиной.

Я улыбнулась герцогине, поправила браслет и шагнула в толпу.

Запах жасмина и розовой воды смешивался с терпкими благовониями, которые использовали, чтобы подчеркнуть статус. Здесь, в этом геометрически безупречном саду, решались судьбы контрактов и брачных союзов, а тихий плеск воды в фонтанах заглушал шёпот закулисных сделок.

– Ваша мать любила этот сад… – голос гостя прозвучал мягко, почти благоговейно. – Жаль, что её путь оборвался так внезапно.

Я замерла. В интонации скользнуло нечто неуловимое – не скорбь, а скорее… удовлетворённое напоминание. Они все знают. А я – нет.

Собравшись с духом, я направилась к Драксену Эрену – высокому мужчине с седеющими у висков тёмными волосами и взглядом, в котором читалась грустная усталось. Глава дома Эрен – многолетний партнёр отца. В отличие от прочих аристократов, он не прятал мысли за витиеватыми фразами. Его прямота порой граничила с дерзостью, но именно поэтому я ценила эти редкие беседы.

– Добро пожаловать на наш приём, господин Эрен, – я склонила голову в сдержанном приветствии. – Рада видеть вас в стенах дома Эларион.

Он ответил без излишней церемонности:

– Кира. – Взгляд скользнул по диадеме, задержался на лице. – Вы сегодня особенно… гармоничны. Эта диадема вам к лицу.

В его тоне не было лести – лишь трезвое наблюдение. Я уже открыла рот для ответа, когда позади послышались шаги.

Лорд Велан из дома Арден приблизился бесшумно, словно тень. Его фигура, подтянутая и сухая, была облачена в строгий камзол серо-зелёного цвета, без украшений. Каждый его жест был острый и четкий, как у человека, привыкшего к дисциплине. Я повернулась, едва склонив голову:

– Доброго дня, лорд Велан.

Он не спешил с ответом. Глаза – холодные, оценивающие – скользили по моему лицу, платью, рукам. Наконец, губы дрогнули в полуулыбке: – Вы поразительно похожи на Лираэль. – Пауза, едва уловимая, но от этого ещё более зловещая. – Интересно, унаследовали ли вы её… любопытство?

Слово «любопытство» повисло между нами, как обнажённый клинок. В нём читался не вопрос – предупреждение. Они знают. Они всё знают.

Эти слова в его устах прозвучали как клеймо – будто я уже провинилась. Лорд Велан не сводил с меня взгляда, будто ждал, что я дрогну. Я сдержала дрожь в пальцах, сжала браслет‑змею. Металл откликнулся едва уловимым шипением.

– Любопытство, лорд Велан, – не порок, а инструмент. Иначе как ещё отличить правду от лжи?

Его бровь едва приподнялась.

– Осторожнее с инструментами, Кира. Некоторые режут тех, кто их держит.

Драксен кашлянул, прерывая напряжение:

– Говорят, в восточной части руин нашли каменную плиту с символами. Возможно, это ключ к…

– Достаточно, – Велан резко оборвал его. – Эти руины – не тема для светских бесед.

– Ключ к чему? – не удержалась я. – К ещё одному артефакту для вашей коллекции, лорд Велан?

Он медленно повернул ко мне голову. – Артефакты, дитя, – не игрушки. Особенно те, что старше самого Совета. Они напоминают нам, почему магия должна спать.

В его голосе прозвучала сталь. Это был не упрёк, а приговор. Я уловила взгляд Драксена – мимолетный, предостерегающий. Он тоже что‑то скрывает.

Герцогиня, словно почуяв перемену, скользнула к нам с бокалом шипучего вина:

– Ах, как приятно видеть столь оживлённую беседу! Кира, вы сегодня особенно… проницательны. – Она протянула мне бокал. – Выпейте. Это из погребов моего дома. Подарок вашему отцу.

Я приняла бокал, но не пригубила. В её улыбке таилось лезвие.

– Благодарю, но я не пью перед генеральной репетицией. Завтра в театре «Эфемера» премьера «Танца Угасших Лун».

– О, конечно! – Герцогиня притворно всплеснула руками.

– Я слышала, вы сами ставите хореографию. Ваш отец, должно быть, горд, что вы продолжаете семейное дело в театре.

В её словах – яд. Все знают, что «семейное дело» Эларионов – не танцы, а контроль над театром как политическим институтом. Моё увлечение для них – детская забава.

– Конечно, конечно. – Герцогиня опустила руку, и змея‑подвеска на её запястье сверкнула, будто живая. – Но иногда стоит позволить себе… послабление. Кто знает, что ждёт впереди?

Она провоцирует. Ждёт, что я сорвусь.

Устав от этих бесконечных бесед и любезностей с подтекстом, я выскользнула из главного сада и направилась на заднюю террасу – подальше от всех.

Мы с Реном давно облюбовали это место. Терраса пряталась за жасмином – его белые соцветия в сумерках казались призрачными. Пол из потемневшего камня ещё хранил тепло, а перила, увитые плющом, будто берегли полумрак.

Террасу построили ещё при прадеде – из серого камня с вкраплениями лунного кварца. По ночам она слегка светилась. Сразу за ней – старая аллея с деревьями‑шептунами. Говорят, их листья пересказывают секреты. Слуги сюда не заходят: «дышит прошлое», – шепчут они.

Здесь пахнет иначе – влажной землёй, мятой, речными травами. Не то что в залах, где воздух пропитан духами и воском. С террасы виден берег, а дальше – очертания пустынного острова, именно там находятся тёмные руины.

Я провела рукой по резным перилам, которые, хотя и покрыты следами времени, помнят наши разговоры о запретных книгах, ночных вылазках, спорах у старого дуба.

Опустилась на деревянную скамью, вдохнула прохладу. Взгляд упал на браслет‑змею – в полумраке его чешуйки мерцали. В жасмине раздался тихий шорох.

Я замерла, не оборачиваясь. Шорох повторился – чуть громче, будто кто‑то переступил с ноги на ногу, прячась за густыми ветвями.

– Рен? – тихо позвала я.

Молчание. Затем – лёгкий смешок, и из‑за жасмина выступил не Рен, а… Драксен Эрен.

Я резко поднялась со скамьи.

– Вы? Что вы здесь делаете?

Он поднял ладонь в примиряющем жесте:

– Не хотел пугать. Увидел, как вы вышли, и решил… поговорить без свидетелей.

Его взгляд скользнул по браслету‑змее, задержался на моём поясе, где под складками юбки прятался нож. Я невольно прикрыла бок рукой.

– О чём же? – постаралась, чтобы голос звучал ровно.

Драксен шагнул ближе. В сумерках его лицо казалось резче, чем днём – скулы выступали острее, глаза смотрели пристальнее.

– О руинах. О том, что вы ищете.

Я молчала. Ветер шевельнул листья, и на миг мне показалось, что деревья‑шептуны замерли, прислушиваясь.

– Откуда вы…

– Знаю? – он усмехнулся. – Потому что ваш отец не единственный, кто хранит секреты. И не единственный, кому они мешают спать.

Я сжала пальцы.

– Если вы хотите меня остановить…

– Напротив. – Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. – Это карта. Неполная, но она проведёт вас мимо сторожевых постов Дома Рейтар.

Я не потянулась за бумагой.

– Почему? С какой целью?

Драксен сложил карту, провёл пальцем по её краю.

– Потому что правда, Кира, как река – её можно перекрыть, но рано или поздно она найдёт путь. И лучше, если это произойдёт не в тот момент, когда всё вокруг рухнет.

За рекой вспыхнули первые звёзды. Где‑то вдали прокричала ночная птица.

– Вы рискуете, – сказала я.

– Как и вы. – Он положил карту на скамью. – Решайте. Но помните: руины не отдают ответы просто так. Они берут плату.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда я спросила:

– А что они взяли у вас?

Драксен остановился. В полумраке его профиль казался вырезанным из тени.

– То, что нельзя вернуть. И то, что нельзя забыть.

Он ушёл так же тихо, как появился. Только карта лежала на скамье – тонкая, почти невесомая, но тяжёлая, как обещание беды.

Я подняла её, развернула. Линии были едва различимы, но одна вела прямо к тому месту, где руины смыкались в кольцо – к сердцу, о котором шептали лишь в запретных текстах. Карта была не на бумаге, а на тончайшей замшевой коже, обработанной так, что линии светились бледно-синим в лунном свете – признак работы картографа-меритократа, использовавшего светящиеся лишайники с Северных утёсов. Такой предмет сам по себе был уликой.

В кустах снова зашуршало. На этот раз – знакомо, по‑свойски.

– Ну и напугала ты меня, – Рен вышел на свет, хмурясь. – Кто это был?

Я свернула карту, спрятала во внутренний карман.

– Человек, который знает больше, чем говорит.

Рен посмотрел туда, где только что стоял Драксен, затем на меня.

– И меньше, чем думает. Пойдём. Время уходит.

Мы двинулись к калитке, ведущей в сад. За спиной терраса тихо мерцала кварцем, а деревья‑шептуны, казалось, вздыхали – то ли предостерегая, то ли провожая. Я сжала в кармане свёрток с картой. Его кожа была холодной, как плита склепа. До руин оставалась неделя. Неделя на то, чтобы подготовиться, отрепетировать каждое движение и убедить себя, что я готова узнать – что же такого страшного скрывают те камни, что даже Драксен Эрен боится говорить об этом вслух. И что нашла там моя мать в свой последний день..

Глава 2

Мысль о матери висела в воздухе. Я шла по коридорам особняка, но не видела ни гобеленов, ни слуг – только карту у себя в кармане и лицо матери на портрете, которое с каждым годом помнилось всё более смутно. Что ты нашла там, чего не смогла вынести?

В своей комнате я не зажгла свет. Прильнула к окну. Где-то в той тьме, в руинах лежали ответы. В груди что-то в предвкушении чего-то глобального. Наконец-то. Хватит притворяться. Пора дышать.

В дверь тихо постучали – три быстрых удара, пауза, ещё два. Наш шифр. Я отперла. В проёме стоял Рен, но не переступал порог. Он знал правила: комната дочери лорда – неприкосновенна. Даже для друга детства. В скупом свете лампады я успела заметить, как напряглась его квадратная челюсть – знак беспокойства, знакомый с тех пор, как мы, малышами, прятались от его отца, строгого начальника охраны. В его руках была моя тренировочная амуниция, свёрнутая в невзрачный узел.

– Твой отец уехал в совет, – прошептал он, оглядывая пустой коридор. – Говорили, дело срочное. У нас есть вечер.

– Этого хватит, – я взяла узел. – Начинаем сейчас.

Мы отправились к старому дубу у задней стены поместья. Лунный свет ложился на грубые камни кладки, подчёркивая каждый шов и скол. Возле самого дуба земля была утоптана до твёрдого глиняного круга – след наших бесчисленных тренировок.

У дуба прислонившись к стене, стоял Торм. В лунном свете был виден только его силуэт – плотный, квадратный в плечах, с коротко остриженной головой. Строгий мундир стражи угадывался в очертаниях, а по привычно распахнутому вороту Кире стало ясно: верхняя пуговица расстёгнута. Но осанка, выправка – та самая, что не менялась ни при свете, ни во тьме, – оставалась прямой и готовой. При нашем приближении он не двинулся, только пальцы слегка пошевелились на рукояти меча – короткое, почти невидимое приветствие. Затем он по обычаю отправился делать обход. Торм был другом Рена и нашим прикрытием. Его молчание было нашей гарантией. За него Рен платил лучшим табаком, а я – серебряными безделушками, которые «теряла» в саду. Простая сделка простых людей. Но именно она держала дверь в эту часть моего мира приоткрытой.

Под дубом было темно и тихо. Рен сбросил с плеча свёрток с тренировочными ножами, обёрнутыми тканью, чтобы не звенели. – Давай отработаем вход в узкий проход, – сказал он тихо. – В руинах коридоры будут уже этих. Я кивнула, скидывая плащ. Под ним была простая тёмная рубаха и штаны.

Мы заняли стойки. Дерево упиралось в спину. Рен изображал внезапную угрозу из темноты. Первый удар, парирование, короткая серия – не для победы, для создания пространства. Дыхание учащалось, в ушах стучал пульс. Здесь, в этом ритме, страх отступал. Оставалось только тело, движение и холодная ясность: через неделю всё будет по-настоящему.

– Покажи связку «ветер и камень», – попросил Рен после отработки с ножами.

Я заняла стойку: ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты, руки опущены, но готовы к действию.

Сначала «ветер» – серия быстрых ударов ногами: прямой в колено, круговой в бедро, резкий возврат в стойку. Потом «камень» – жёсткая защита и контратака: блок предплечьем, короткий удар локтем в солнечное сплетение, шаг назад, смена позиции.

– Ты слишком высоко поднимаешь плечо в блоке, – заметил Рен. – Это открывает бок.

Я поправила положение, повторила связку – теперь точнее.

Заключительная часть – спарринг с Реном. Мы двигались по кругу, сохраняя дистанцию. Я атаковала первой: удар рукой, попытка зайти за спину. Он блокировал, отвечал ударом ноги в бок – я увернулась, перекатом ушла в сторону. Смена тактики: я имитировала падение, затем резкий подъём и удар коленом.

Он отступил, улыбаясь:

– Ты стала быстрее. Но всё ещё слишком предсказуема в финальном ударе.

– А ты слишком полагаешься на защиту, – парировала я. – В реальном бою это может стоить жизни.

Он фыркнул, отскочил и сменил тактику. В его движениях, быстрых и точных, не было аристократической вычурности – только практичность человека, который знает, что такое настоящая драка и чья жизнь никогда не была дороже моей. Следующая его атака была серией быстрых, коротких ударов, направленных в ноги и корпус – чтобы вывести из равновесия. Здесь мне пригодилось то, чему я училась в театре. Я погасила силу ударов не жёсткими блоками, а скользящими движениями, почти танцевальными па, которые годами отрабатывала на сцене «Эфемеры». Моё тело помнило игру гравитации и инерции лучше, чем зазубренные формы.

– Ты смешиваешь стили, – проворчал Рен, отступая после неудачной попытки захвата. На его лбу выступил пот.

– Я не смешиваю. Я приспосабливаю, – я сделала резкий выпад, имитируя удар ребром ладони, но в последний момент развернулась и нанесла подсечку. Он едва удержал равновесие. – Там, куда мы собираемся, не будет оценок за чистоту техники.

В этом был весь смысл наших тайных тренировок. Не стать идеальным воином по учебнику. Стать живым. Непредсказуемым. Победителем.

Мы продолжили, пока мышцы не начали гореть знакомым, почти приятным огнём. В конечном счёте, это был не бой, а диалог на языке движений, где мы проверяли друг друга, напоминали о слабых местах и оттачивали безмолвное понимание.

Наконец, Рен опустил руки, сигнализируя о перерыве. При свете луны его короткие каштановые волосы казались тёмными, а лицо с простоватыми, честными чертами было серьёзным. Он был совсем немного выше меня, но в стойке казался шире, надёжнее.

– Довольно. Ты готова.

Я выпрямилась, чувствуя, как по спине струится пот. Мы собрали снаряжение. Торм у стены всё так же стоял недвижно, но когда мы проходили мимо, его кивок был чуть выразительнее. Может, мне показалось. А может, он видел в этих ночных упражнениях не просто шалость знатной барышни, а подготовку к чему-то настоящему. И, возможно, одобрял.

Обратная дорога в особняк была молчаливой, но не тяжёлой. Всё шло по плану. Оставалась неделя. И теперь, после этой тренировки, она казалась не сроком ожидания, а последним отрезком на пути к цели.

Мы с Реном разошлись без слов – кивком. Он растворился в тени служебного корпуса, я двинулась к чёрному ходу – узкой, замаскированной фигурной резьбой двери, о которой знали лишь старые слуги да я. Ключ, холодный и не больше мизинца, всегда был со мной.

Дверь открылась беззвучно, приняв меня в свои сырые коридоры. Здесь не было ковров. Только голые ступени, круто уходящие вверх. Я шла на ощупь, ладонь скользила по шершавой стене, прохладной от вечной сырости стене. Этот ход был моей тайной артерией, связывающей сердце особняка с его задворками. Отец, возможно, и знал о его существовании, но вряд ли считал, что им пользуются.

Наверху царила иная реальность. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Только далёкий скрип половиц где-то в конце коридора – ночной обход. Быстрыми, привычными движениями я пробежала к своей комнате, сменила потную тренировочную рубаху на тонкую ночную сорочку, спрятала тёмные штаны в потайной ящик старого комода. Грязь с подошв стёрла о коврик.

Только теперь, стоя посреди своей роскошной спальни, я позволила себе почувствовать усталость. Она накатила тяжёлой, почти приятной волной. Я потянулась, и длинные волосы скользнули по спине. Плечи, привыкшие годами держать танцевальные позиции, горели ровным жаром. Ловкость танцовщицы и сила, накопленная в тайных тренировках, жили в одном теле – и сейчас, когда адреналин ушёл, я чувствовала их обе: упругую готовность мышц и глубинную, почти кошачью пластичность. Руки слегка дрожали от напряжения. Но внутри не было опустошения. Была наполненность. Как после долгой репетиции трудного танца, когда тело запомнило каждое движение, а дух – готовность к выходу на сцену.

Я погасила свет и уже по обыкновению подошла к окну, всматриваясь в остров руин. Теперь они были не просто точкой на карте. Они были целью. Возможно скоро всё изменится. А пока – нужно было спать, копить силы и хранить маску. Даже перед самой собой в темноте.

Утро пришло с настойчивыми лучами рассвета и стуком в дверь. Я открыла глаза, и первое, что ощутила, – ноющую боль в мышцах после вчерашней тренировки. Приятная усталость, напоминание о том, что я не просто кукла в шелковых тканях.

– Входи, – голос был хриплым от сна.

Дверь открылась, и на пороге появилась моя служанка Элис. В руках у неё была подготовленная для меня одежда.

– Доброе утро, – она аккуратно положила платье на кровать. – Лорд Морвен, ожидает Вас на завтрак, Вам помочь собраться?

– Нет Элис, Спасибо. Можешь идти.

Умываясь теплой водой, из глубокого керамического таза я ловила собственное отражение в зеркале. Под глазами легли тени, но взгляд горел той же внутренней яростью, что и вчера на террасе. Маска, напомнила я себе. Сегодня ты не та, что прыгала по крышам. Сегодня ты дочь Морвена Элариона.

Я надела платье из сапфирового атласа. При свете ламп оно меняло оттенок – то глубокий синий, то фиолетовый. Рукава‑фонарики дрожали при каждом движении, а пояс из бронзовых заклёпок держал меня в рамках – как напоминание о долге.

Когда я спустилась в солнечную столовую, отец уже сидел во главе длинного деревянного стола и пил чай, смотря в окно. Он не посмотрел на меня, когда я заняла свое место напротив него.

– Ты опоздала, – произнес он, не посмотрев на меня. – Пунктуальность – правило хороших манер.

– Прошу прощения, отец. – Мой голос прозвучал ровно, безразлично. Я налила себе чаю из того же серебряного чайника.

Наконец он обернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по моему платью, прическе, задержался на руках, сложенных на коленях.

– Герцогиня Соларион была впечатлена твоей… рассудительностью на приеме. Она считает, что ты проявляешь необычную для твоего возраста проницательность. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, словно испытывая их на прочность. – Я же склонен считать это следствием излишнего любопытства. Любопытства, которое уже обратило на себя внимание.

Сердце замерло, но лицо осталось спокойным. Они что-то знают. О ночных вылазках? О карте? Или просто чуют ветер перемен?

– Я лишь стараюсь быть достойной своего имени, – сказала я. – Как ты и учил.

– Учил? – Он хмыкнул с иронией. – Кажется, твои уроки проходили в иных… аудиториях. – Его пальцы барабанили по столу. – Репетиции в «Эфемере» отнимают много времени. Может, стоит их сократить? Чтобы сосредоточиться на более важных вещах. На будущем.

Это была не просьба. Это был ультиматум, завуалированный под заботу. Театр был моей единственной законной отдушиной, моим пространством свободы. И теперь он хотел отнять и его.

– «Танец Угасших Лун» – важный проект для дома Соларион. Было бы невежливо подвести герцогиню, – парировала я, встречая его взгляд. – Разве союзы с Домами не входят в число приоритетов?

В его глазах мелькнуло что-то – не гнев, а скорее холодное любопытство, будто он увидел в дочери неожиданный тактический ход. Но он ничего не ответил. Мы доели завтрак в тягучем молчании, нарушаемом только звоном приборов.

После завтрака я отправилась в театр. «Эфемера» была гордостью Дома Эларион и всего города: величественное здание из светлого песчаника с высокими, стрельчатыми арками. Его купол был покрыт глазурованной плиткой, которая в лучах заката горела сотней оттенков синего и золотого. Репетиция была назначена на полдень, но я пришла чуть раньше, хотела побыть одна. Я размялась у станка, глядя в огромное зеркало во всю стену. Отражение показывало идеальную картинку: гибкое тело, собранные в пучок тёмные волосы, сосредоточенное лицо. Но за этим фасадом бушевала энергия.

Я сделала глубокий вдох и начала движение – не танцевальное па, а отточенный удар ногой, плавно переходящий во вращение. Удар, шаг, разворот. Мое тело помнило все – и жесткость тренировочной площадки под дубом, и скользкий блеск паркета в бальном зале.

Дверь в зал скрипнула. Я не прервала движения, лишь взглянула в зеркало. В отражении стояла Лейла – моя подруга и партнерша по будущему выступлению. Её темные волосы, обычно собранные в тугую и практичную косу, сегодня были слегка растрёпаны. Ее обычное задорное выражение лица сегодня было стерто усталостью и тревогой.

– Ты уже здесь, – сказала она тихо, сбрасывая с плеч простую лёгкую накидку. – Я думала, буду первой.

– Не могла усидеть, – ответила я, ловя ее взгляд в зеркале. – Все в порядке?

Она лишь пожала плечами, подходя к станку. Ее движения были резче обычного, плечи напряжены под тонкой, простой, но чистой хлопковой туники – типичной одежды дочери свободных ремесленников-аптекарей.

Что-то было не так. И это «что-то» висело между нами невысказанным вопросом, оттеняя тишину пустого зала. Что же случилось?