Развод в 45.Бывший,я выбираю Босса

Алекс Скай

Развод в 45.Бывший,я выбираю Босса

Глава 1. В сорок

пять меня списали

В день, когда мой муж решил меня бросить, я как раз выбирала скатерть для семейного ужина.

Белую — слишком торжественно. Серую — слишком буднично. Синюю с тонкой вышивкой я купила прошлой весной в маленьком магазине на Патриарших, где продавщица сказала: Берите, у неё благородный цвет, как у спокойной женщины. Я тогда усмехнулась и подумала, что спокойные женщины не покупают скатерти по настроению, чтобы потом два часа подбирать к ним салфетки.

Но всё равно взяла.

Спокойствие в сорок пять вообще оказалось странной вещью. Со стороны оно выглядело красиво: ровная осанка, аккуратная укладка, светлая блузка без лишней смелости, умение не перебивать мужа при гостях, помнить дни рождения его партнёров, вовремя отправлять детям деньги, не спрашивая, куда они их дели, и молча замечать, что твоя жизнь постепенно стала похожа на идеально сервированный стол, за которым тебе самой почему-то не оставили места.

Я стояла в столовой нашего дома, держала в руках ту самую синюю скатерть и думала, что сегодня всё будет нормально.

Лера обещала заехать после работы. Егор буркнул в сообщении буду, что в его семнадцать считалось почти праздничной речью. Виктор вернётся к семи, я поставлю на стол его любимые запечённые овощи, открою бутылку хорошего вина, и мы впервые за последние недели поужинаем все вместе.

Семейный вечер.

Двадцать пять лет брака.

Двое детей.

Один дом, который я собирала по кусочкам, пока Виктор строил карьеру так уверенно, будто родился сразу с кабинетом, секретарём и правом говорить решим людям, у которых внутри уже всё решилось плохо.

Я накрыла стол, поправила вазу с белыми тюльпанами, отошла на шаг и попыталась увидеть картинку целиком.

Красивая картинка.

Правильная.

И только телефон Виктора, забытый им утром на комоде, портил её слишком настойчивой вибрацией.

Я не собиралась смотреть.

Честно.

За годы брака человек привыкает не трогать чужие вещи не только из уважения, но и из усталости. Когда живёшь рядом долго, частная территория становится не романтической тайной, а единственным способом не задавать вопросы, на которые уже не хочется получать ответы. Я брала его телефон сотни раз — передать, зарядить, выключить будильник. Но никогда не проверяла. Не потому что была святой. Просто верила, что если женщине сорок пять и у неё за плечами четверть века брака, то достоинство должно быть хотя бы в том, чтобы не превращаться в детектива у собственного комода.

Телефон завибрировал снова.

На экране высветилось имя: Кира.

Никакой фамилии.

Просто Кира.

Сообщение появилось поверх заставки, короткое, наглое и настолько домашнее, что у меня на секунду потяжелели руки.

Ты сказал ей? Я не хочу снова ждать. Ты обещал, что сегодня всё закончишь.

Я положила скатерть на стол.

Очень аккуратно.

Так аккуратно, будто от этого зависело, развалится ли моя жизнь сразу или подождёт до ужина.

Сначала я подумала о какой-то рабочей ситуации. Конечно. В сорок пять женщина, прожившая с мужчиной двадцать пять лет, становится мастером мгновенного самообмана. В голове за долю мгновения выстраиваются десятки удобных версий. Кира — сотрудница. Кира — клиентка. Кира — чья-то дочь, которой Виктор что-то обещал по проекту. Сказал ей — это не мне. Всё закончишь — это не наш брак.

Я даже улыбнулась.

Не весело. Скорее автоматически. Как улыбаются женщины в гостях, когда кто-то проливает чай на белую скатерть, а ты уже понимаешь: пятно останется.

Дверь в прихожей открылась в шесть сорок.

Раньше, чем обычно.

Виктор вошёл без обычного телефонного разговора, без раздражённого Марин, где мои часы?, без деловой усталости, которую он носил как дорогой пиджак. Пальто снял медленно, повесил сам, хотя обычно оставлял на банкетке, зная, что я уберу.

И вот тогда я окончательно поняла: он пришёл не ужинать.

Он пришёл заканчивать.

— Ты рано, — сказала я.

Голос прозвучал спокойно. Даже слишком. Я сама бы поверила этой женщине, если бы не была ею.

Виктор обернулся.

В сорок восемь он выглядел хорошо. Седина у висков ему шла, костюмы сидели безупречно, лицо человека, который привык побеждать, с годами стало только жёстче и привлекательнее для тех, кто смотрел со стороны. Для меня же в нём всё чаще оставалась не красота, а привычка: вот эта складка у рта перед неприятным разговором, вот движение пальцев по манжете, когда он подбирает не правду, а удобную форму для неё.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

Я посмотрела на стол.

— До ужина или после?

Он проследил за моим взглядом. Увидел скатерть, тюльпаны, тарелки на четыре персоны, свечи, которые я поставила и ещё не зажгла.

На его лице мелькнуло раздражение.

Не вина.

Не сожаление.

Именно раздражение. Будто моя готовность к семейному вечеру создавала ему лишнее препятствие.

— Марина, не надо.

Я медленно выдвинула стул и села.

— Что именно?

— Делать вид, что всё нормально.

Вот даже как.

Он пришёл уходить от меня и первым делом обвинил в притворстве.

Очень по-мужски. Удобно начать разговор так, будто женщина сама виновата, что не подготовила ковровую дорожку для собственного списания.

— Хорошо, — сказала я. — Не будем делать вид. Говори.

Виктор остался стоять. Ему всегда нравилось говорить стоя, особенно когда разговор должен был закончиться так, как нужно ему. Высота добавляла правоты. Я это знала, поэтому не встала.

— Я ухожу, — произнёс он.

Коротко.

Деловито.

Как будто сообщил, что меняет подрядчика.

За окном во дворе хлопнула дверца машины. Где-то наверху соседский ребёнок пробежал по лестнице, топая так громко, будто мир продолжал жить с неприличным равнодушием. На столе вибрировал его забытый телефон. Кира, наверное, ждала отчёт.

— К Кире? — спросила я.

Он чуть сдвинул брови.

— Ты читала мои сообщения?

— Одно само пришло на экран. Но рада, что имя я угадала без дополнительных подсказок.

— Марин…

Вот оно.

Марин.

Так он говорил, когда считал, что я сейчас начну плакать, а он проявит благородство и терпение.

— Давно? — спросила я.

— Это неважно.

— Для кого?

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Для нас. Всё давно шло к этому.

Я посмотрела на него и вдруг ощутила странное спокойствие. Не ледяное, не сильное, не красивое. Просто внутри что-то перестало бегать по кругу и встало напротив факта: мой муж не просто уходит. Он уже успел переписать нашу историю так, чтобы его поступок выглядел неизбежностью.

Всё давно шло к этому.

Не он шёл.

Всё.

Само.

— Удивительно, — сказала я. — Я двадцать пять лет думала, что мы тоже куда-то шли. Оказывается, это был просто длинный маршрут к Кире.

— Не надо язвить.

— Почему? Это последняя семейная привилегия или ты её тоже уже кому-то пообещал?

Он сжал губы.

— Ты взрослая женщина, Марин, не устраивай сцен.

Вот и всё.

Фраза, которой меня не просто оставили. Меня поставили на место.

Взрослая женщина.

То есть удобная. Сдержанная. Не громкая. Не задающая лишних вопросов. Не пачкающая его новый роман своими эмоциями. Взрослая женщина должна понять, подписать, отпустить, улыбнуться детям и сохранить семейную картинку, чтобы Виктор Орлов вышел из брака не предателем, а человеком, который честно решил не мучить всех.

Я посмотрела на тюльпаны в вазе. Белые, крепкие, с закрытыми бутонами. Я купила их утром, потому что Виктор когда-то сказал, что белые цветы на столе делают дом дорогим.

Не тёплым.

Дорогим.

— Сцен? — переспросила я. — Ты пришёл сказать жене, что уходишь к другой, и первое, о чём беспокоишься, — чтобы я не испортила оформление?

— Я беспокоюсь о детях.

— Правда?

— Да. Лера и Егор не должны видеть грязь между нами.

— Грязь между нами появилась не оттого, что я могу повысить голос.

Он отвернулся.

Это было почти признание, но Виктор всю жизнь умел разворачиваться к неудобной правде спиной и называть это выдержкой.

— Я хочу решить всё спокойно, — сказал он.

— Конечно.

— Без скандалов, без взаимных обвинений, без унижений.

— Чьих?

— Марина.

— Я просто уточняю. Унижение уже произошло, Виктор. Оно не начнётся с моего голоса. Оно началось с твоего сообщения от Киры.

Он наконец сел напротив. Положил руки на стол, увидел приборы, четыре тарелки, салфетки. Пальцами коснулся края синей скатерти и сразу убрал руку, будто ткань могла напомнить ему, сколько вечеров я накрывала этот стол, пока он строил будущее для семьи.

— Я подготовил документы, — сказал он.

Я медленно перевела взгляд на него.

— Уже?

— Не на развод. Пока по имуществу. Чтобы потом не тянуть. Дом остаётся детям, юридически мы оформим доли. Тебе я оставляю квартиру на Ленинском и хорошую сумму. Машину можешь оставить себе. По компании ты не имеешь отношения к активам, ты сама это знаешь. Я всё сделал честно.

Он говорил спокойно. Даже мягко.

И от этого становилось хуже.

Он действительно считал, что продумал красивый выход. Дом — детям. Квартиру — мне. Деньги — мне. Компанию — себе. Молодую женщину — себе. Достоинство — желательно тоже себе, если я не устрою сцен.

Как удобно.

Как чисто.

Как по-орловски.

— Ты всё сделал честно? — спросила я.

— В финансовом смысле — да.

— А в человеческом не считал?

— Не начинай.

— Я ещё даже не начинала.

Он посмотрел на часы.

Я увидела это движение, и во мне что-то щёлкнуло. Не сломалось. Наоборот, включилось.

Он смотрел на часы.

Возможно, Кира ждала. Возможно, ресторан, куда он поедет после разговора с женой. Возможно, номер в отеле. Возможно, просто следующая встреча в календаре, где сообщить Марине стояло между созвон с юристом и ужин.

Я двадцать пять лет была женщиной, которая подстраивалась под его время.

Сегодня я впервые захотела занять его целиком.

Хотя бы на один разговор.

— У тебя встреча? — спросила я.

— Не имеет значения.

— Конечно имеет. Я хочу понимать, насколько плотный график у моего списания.

— Перестань.

— Нет.

Он поднял на меня глаза.

Я сама удивилась этому нет. Оно вышло не громким, не истеричным, не дрожащим. Просто встало между нами, как стул, который больше нельзя отодвинуть.

— Что нет?

— Нет, я не перестану. Нет, я не буду вести себя так, чтобы тебе было удобно уйти. Нет, я не подпишу документы сегодня, завтра и вообще не подпишу ничего, что принесёт мне мужчина, который уже всё решил за двоих и назвал это честностью.

Его лицо стало жёстче.

Вот теперь передо мной сидел не муж, а Виктор Орлов, человек, привыкший, что люди спорят с ним до определённой границы. Потом он смотрит вот так — холодно, терпеливо, с намёком на усталость от чужой неразумности, — и большинство отступает.

Я тоже отступала.

Раньше.

— Марина, ты сейчас говоришь на эмоциях.

— Да. Представляешь, у живых людей они бывают.

— И что дальше? Ты будешь бороться за брак, которого уже нет?

Неплохой удар.

Точный.

Когда мужчина хочет уйти, он часто делает вид, что женщина, которая задаёт вопросы, цепляется за него. Очень удобно: не отвечать за предательство, а защищаться от её навязчивости.

— Нет, — сказала я. — За этот брак я бороться не буду.

Он едва заметно расслабился.

Рано.

— Я буду бороться за себя. За то, чтобы ты не вышел из нашей жизни благородным человеком, который всё честно оставил. За то, чтобы дети знали правду в той части, которую им нужно знать. Без грязи, как ты выразился. Но и без твоей красивой версии, где папа устал, мама взрослая, а Кира случайно оказалась новым счастьем.

— Ты хочешь настроить детей против меня?

— Я хочу перестать настраивать всех за тебя.

Он откинулся на спинку стула.

— Ты изменилась.

Я чуть не рассмеялась.

— Нет, Виктор. Просто ты давно не слушал.

В прихожей повернулся ключ.

Я закрыла глаза на секунду, собирая лицо.

Лера.

Конечно.

Моя дочь вошла быстро, шумно, как всегда, бросила сумку на банкетку и крикнула:

— Мам, я только на час, потом у меня…

Она остановилась в дверях столовой.

Двадцать два года. Моя красивая, резкая, эмоциональная девочка, которая уже считала себя взрослой, но всё ещё умела смотреть на семейный стол так, будто он обязан стоять нетронутым всю её жизнь. Она увидела нас. Увидела накрытый ужин. Увидела лицо отца. Моё, видимо, тоже.

— Что случилось?

Виктор поднялся первым.

— Лера, мы с мамой разговариваем.

— Я вижу. Что случилось?

Я хотела сказать мягче. Подобрать слова. Спрятать острые углы. Сделать то, что делала всегда: встать между детьми и взрослой правдой, принять удар на себя, сгладить, перевести, объяснить.

Но Виктор уже открыл рот.

И я поняла: если сейчас промолчу, он начнёт писать нашу историю с первой строки.

— Папа уходит из семьи, — сказала я.

Лера побледнела.

Виктор резко повернулся ко мне:

— Марина!

— Что? Слишком прямо? Надо было сказать папа пересматривает семейную стратегию?

— Ты не имела права так.

— Я имела право первой сказать правду в собственном доме.

Лера смотрела на отца.

— Это правда?

Виктор подошёл к ней, но она отступила на полшага. Маленькое движение. Почти незаметное. Но я увидела, как оно задело его сильнее моего нет.

— Лер, мы с мамой всё обсудим спокойно, — сказал он. — Это взрослые вопросы.

— А я кто? Декор?

— Не говори глупости.

— Тогда ответь.

Он помолчал.

— Да. Мы с мамой расходимся.

— Из-за кого-то?

Виктор не ответил сразу.

Этого хватило.

Лера посмотрела на меня.

В её глазах было столько растерянности, что мне захотелось встать, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но хорошо сегодня было бы ложью. А я слишком устала от красивой лжи.

— Её зовут Кира, — сказала я.

— Марина, прекрати.

— Нет.

Лера медленно села на край стула.

— Кира? Та, которая была на корпоративе? В красном платье?

Я посмотрела на Виктора.

Интересно.

Я Киры на корпоративе не помнила. Или помнила не так. Молодая женщина рядом с группой сотрудников, громкий смех, взгляд, который слишком долго задержался на моём муже. Тогда я решила, что мне показалось. В сорок пять женщина часто списывает свои подозрения на усталость, чтобы не выглядеть смешной.

Оказалось, смешной была не подозрительность.

Смешной была вера в то, что ты слишком взрослая для банального предательства.

— Лера, — сказал Виктор, — не сейчас.

— А когда? Когда ты переедешь? Когда она выложит фото из нашей гостиной?

Он поморщился.

— Не драматизируй.

Лера рассмеялась. Коротко и зло.

— Вы сговорились? У вас сегодня день этой фразы?

Я впервые за вечер почувствовала к дочери не только жалость, но и благодарность. Она злилась. Возможно, потом разозлится и на меня. Но сейчас она услышала.

Не всё.

Достаточно.

Виктор взял телефон со стола, наконец вспомнив, где оставил его утром. На экране снова мелькнуло имя Киры. Он увидел. Я увидела. Лера тоже.

Прекрасная семейная сцена.

Синяя скатерть, белые тюльпаны и молодая женщина в телефоне моего мужа, которая не хотела снова ждать.

— Я поеду, — сказал Виктор.

Я подняла брови.

— Конечно. Тебя ждут.

— Мы продолжим завтра.

— Нет.

Он остановился.

— Что значит нет?

— Завтра я встречаюсь с юристом.

— Марина, не усложняй.

— Ты хотел спокойно. Спокойно — не значит по-твоему.

Лера посмотрела на меня резко, почти удивлённо. Кажется, дочь тоже давно не слышала, чтобы я говорила с её отцом таким голосом.

Виктор подошёл ближе.

— Ты правда думаешь, что справишься?

Вот теперь он сказал не как муж.

Как человек, который много лет был уверен, что моя сила существует только при нём. Что я умею держать дом, детей, ужины, гостей, его расписание, его репутацию, его усталость, его настроение — но не собственную жизнь отдельно.

— Не знаю, — ответила я честно.

Он чуть усмехнулся.

И зря.

— Но я точно справлюсь лучше, чем ты рассчитываешь.

Усмешка исчезла.

— Марин, — сказал он уже тише, почти снисходительно. — Тебе сорок пять. Ты давно не работала в нормальном темпе. Твои связи — это мои связи. Твой круг — это наш круг. Тебе без меня всё равно некуда.

Вот она.

Настоящая причина его спокойствия.

Не любовь кончилась. Не Кира победила. Не документы готовы.

Он был уверен, что я никуда не денусь.

Можно уйти от женщины, если заранее убедил себя, что её жизнь всё равно остаётся вокруг твоей. Можно бросить жену и не бояться её злости, если считаешь, что у неё нет территории вне твоей фамилии. Можно предложить квартиру, сумму, машину и назвать это честностью, если не видишь в ней человека, способного выбрать не подарок, а путь.

Я встала.

Медленно.

Не для эффекта. Просто больше не могла сидеть.

— Повтори.

Он нахмурился.

— Что?

— Что мне некуда.

— Не цепляйся к словам.

— Нет, повтори. Мне важно запомнить точную формулировку дня, когда я наконец перестала быть удобной.

Лера смотрела на нас широко раскрытыми глазами.

Виктор молчал.

— Не повторишь? — спросила я. — Жаль. Хорошая была фраза. Очень честная. В ней весь наш брак последних лет.

— Ты пожалеешь об этом разговоре.

— Возможно. Но не сегодня.

И в эту секунду зазвонил мой телефон.

Не Виктора.

Мой.

На экране был незнакомый номер. Я бы не ответила в обычный вечер. Но обычный вечер закончился где-то между Кирой и словами тебе некуда.

Я приняла вызов, не отводя взгляда от Виктора.

— Марина Сергеевна Орлова? — прозвучал женский голос.

— Да.

— Добрый вечер. Меня зовут Анна Рогова, я руководитель кадрового направления компании Власов Консалт. Прошу прощения за поздний звонок. Нам передали ваши контакты как специалиста с серьёзным опытом в клиентских проектах и переговорах. Артём Власов хотел бы пригласить вас на собеседование.

Виктор изменился в лице сразу.

Не сильно.

Но я прожила с ним достаточно, чтобы увидеть: имя ударило точно.

Артём Власов.

Его конкурент.

Человек, о котором Виктор говорил коротко и неприятно. Умный, но слишком самоуверенный. Играет в долгую. С ним нельзя расслабляться. В переводе с языка Виктора это означало: опасен.

— Завтра в одиннадцать вам удобно? — спросила Анна.

Я смотрела на бывшего почти мужа.

На мужчину, который только что сказал, что мне некуда.

На стол, который я накрыла для семьи.

На дочь, которая сидела белая и взрослая на десять лет за один вечер.

На телефон Виктора с именем Киры.

И впервые за много лет почувствовала не страх, а странное, острое, почти дерзкое любопытство.

А что, если мне правда есть куда?

— Да, — сказала я в трубку. — Завтра в одиннадцать мне удобно.

Виктор сделал шаг ко мне.

— Марина, ты не понимаешь…

Я подняла руку, останавливая его.

Не резко.

Достаточно.

— Спасибо, Анна. Пришлите адрес сообщением.

Я отключила звонок.

В столовой стало очень тихо.

Лера первая перевела взгляд с меня на отца.

— Власов? Это тот самый Власов?

Виктор смотрел на меня так, будто я только что сделала не просто шаг, а открыла дверь, которую он всю жизнь считал запертой.

— Ты туда не пойдёшь, — сказал он.

Раньше эта фраза могла бы стать началом спора.

Сегодня она стала концом моей удобности.

Я взяла со стола синюю скатерть, ту самую, благородного цвета спокойной женщины, и одним движением стянула её вместе с идеально разложенными салфетками. Тарелки звякнули, тюльпаны качнулись, одна свеча упала на бок.

Ничего страшного.

Иногда красивый стол надо испортить, чтобы наконец увидеть, кто за ним сидит.

— Пойду, Виктор, — сказала я. — И завтра, и дальше. Просто тебе придётся привыкнуть к неприятной новости.

Он молчал.

Я улыбнулась.

Не для него.

Для себя той, которую только что попытались списать.

— Мне есть куда.

Глава 2.

Собеседование у врага бывшего

Утро после списания оказалось неприлично солнечным.

Я почему-то считала, что после фразы тебе без меня всё равно некуда небо должно хотя бы из вежливости затянуться серыми тучами, город — притихнуть, а чайник — закипать с трагическим подтекстом. Но Москва сияла так бодро, будто мой развод был не семейной катастрофой, а обычным пунктом в календаре: вторник, переменная облачность, женщина сорока пяти лет впервые за много лет идёт туда, куда ей запретили.

Я стояла перед открытым шкафом и выбирала, кем сегодня быть.

Женой, которую только что оставили?

Бывшей, которая хочет доказать мужу, что он ошибся?

Женщиной, которая идёт на собеседование к деловому врагу человека, с которым прожила двадцать пять лет?

Или просто Мариной Орловой, специалистом с опытом, мозгами, прямой спиной и одним очень злым платьем тёмно-синего цвета?

Платье победило.

Оно было строгим, без крика, с хорошей посадкой и рукавом до локтя. Не молодилось, не умоляло обратить внимание и не пыталось сказать: Посмотрите, я ещё ничего. Оно говорило другое: Я не исчезла. Просто вы плохо смотрели.

Я надела его, собрала волосы низко на затылке, выбрала небольшие серьги и туфли на удобном каблуке. В зеркале отразилась женщина, которая спала часа три, но всё равно выглядела лучше, чем ожидала. Не счастливая. Не уверенная до конца. Но собранная.

Собранность в тот день была моей единственной косметикой, которая точно держалась.

На кухне за столом сидел Егор.

Я не слышала, как он пришёл ночью. Его куртка висела в прихожей, кроссовки стояли у двери, а сам он смотрел в чашку с кофе так сосредоточенно, будто там можно было прочитать семейный прогноз.

— Ты пьёшь кофе? — спросила я.

— Нет. Просто держу. Взрослые так делают, когда не знают, что сказать.

Я остановилась у дверного проёма.

Егор был высокий, худой, с тем самым лицом семнадцатилетнего человека, который изо всех сил изображает, что ему всё равно, потому что иначе придётся признать: не всё равно настолько, что страшно разозлиться по-настоящему.

— Кто тебе рассказал?

— Лера ночью написала. Потом папа. Потом ты не написала.

Вот так и узнаёшь о собственных ошибках: подросток выкладывает их на стол без салфеток и пафоса.

— Я собиралась поговорить с тобой утром.

— Утро наступило.

— Да.

Он наконец поднял глаза.

— Он правда уходит к той женщине с корпоратива?

Я прошла к столу и села напротив. На месте вчерашней синей скатерти теперь лежала голая светлая столешница. Я убрала всё ночью: тарелки, тюльпаны, салфетки, свечу, которая упала на бок. Не потому, что хотела стереть вечер, а потому что не собиралась начинать утро с музейной экспозиции Мой муж и его уверенность.

— Да, — сказала я. — Насколько я понимаю, к ней.

Егор постучал пальцем по чашке.

— И ты идёшь к Власову?

— На собеседование.

— Папа запретил?

— Счёл нужным сообщить, что я туда не пойду.

— Значит, запретил.

— В его системе координат — да.

Егор неожиданно усмехнулся.

— Сходи.

Я посмотрела на сына внимательнее.

— Ты не обязан выбирать сторону.

— Я не сторону выбираю. Я выбираю, чтобы ты не сидела дома и не делала вид, что всё нормально.

— Я не собиралась.

— Раньше собиралась бы.

Не жестоко.

Прямо.

И именно поэтому попало точно.

Я хотела возразить. Сказать, что дети не видели всей сложности взрослой жизни. Что брак держится не только на любви, но и на привычке, общей истории, обязательствах, усталости, тысяче маленьких причин не рушить дом из-за трещины в стене.

Но Егор видел больше, чем я хотела признавать.

Дети вообще часто видят не то, что им показывают, а то, что взрослые пытаются спрятать слишком старательно.

— Возможно, — сказала я.

Он кивнул, будто этого было достаточно.

— Лера злится.

— На отца?

— На всех. У неё широкий охват.

Я почти улыбнулась.

— Это семейное.

— Она сказала, что ты поступаешь назло.

— А ты?

— Я думаю, что назло — это когда человек делает глупость, чтобы другому стало хуже. А ты идёшь на работу. Если это глупость, то довольно полезная.