
Полная версия:
Развод с генералом. Твой сын от любовницы не заменит нашу дочь
Она помолчала.
— Ты умеешь?
Я погладила её по спине.
— Учусь.
На следующий день я впервые за много лет вышла на работу.
Ирина приехала утром с двумя пакетами: хлеб, сыр, фрукты, полотенца, тёплая кофта для Алисы и несколько школьных тетрадей.
Она не бросилась меня обнимать сразу. Остановилась в дверях, увидела моё лицо, пустую руку без кольца, старую квартиру за моей спиной — и только потом сказала:
— Ну здравствуй, пропавшая.
Я вдруг почувствовала, как у меня дрожат губы.
— Привет.
— Живая?
— Вроде.
— Дочь?
— На кухне.
Ирина кивнула.
— Значит, сначала чай. Потом будешь рассказывать или не будешь. Как сможешь.
Вот за это я её когда-то и любила. Она не выламывала чужую боль из рук. Она просто ставила рядом стул.
Алисе Ирина понравилась сразу, хотя дочь старалась этого не показать. Ирина не жалела её, не говорила сладким голосом, не спрашивала, как она “переживает”. Она вручила ей пакет с тетрадями и сказала:
— Мне нужна помощница. Пока твоя мама будет изображать взрослую работающую женщину, ты отвечаешь за список покупок и за то, чтобы она ела. Справишься?
Алиса серьёзно кивнула.
— Справлюсь.
— Вот и отлично. У нас уже есть один ответственный человек.
Я закатила глаза.
— Спасибо.
— Не благодари. Я ещё буду ругаться, но позже.
Музыкальная студия находилась на первом этаже нового дома, в маленьком помещении с большими окнами. На вывеске было написано “Нота”. Я остановилась перед дверью и вдруг не смогла войти.
За стеклом виднелись детские рисунки, стойка администратора, узкий коридор, откуда доносились звуки гаммы. Кто-то играл неровно, упрямо, сбиваясь на одном и том же месте.
У меня сжалось сердце.
Не от боли.
От узнавания.
Я помнила этот звук. Неровный, детский, живой. Звук начала. Звук ошибки, которую можно исправить, если не бросить.
Ирина легонько толкнула меня плечом.
— Чего застыла?
— Боюсь.
— Прекрасно. Значит, не умерла.
— Ира.
— Что? Боятся живые. Мёртвые обычно очень уверенные.
Я хмыкнула, и напряжение чуть отпустило.
Хозяйка студии, Ольга Николаевна, оказалась женщиной лет пятидесяти с короткой стрижкой и взглядом, который за три секунды считывал всё: образование, усталость, страх, необходимость денег и попытку держаться прямо.
— Ирина сказала, вы преподавали.
— Давно.
— Руки помнят?
Я посмотрела на старое пианино в классе. Не белое, не красивое, с потёртыми клавишами и чуть расстроенным звуком. Настоящее рабочее пианино, а не предмет интерьера.
— Надеюсь.
— Надежда — это хорошо, но у меня через десять минут ребёнок, который ненавидит ритм и любит динозавров. Если справитесь с ним, поговорим дальше.
Через десять минут в класс вошёл мальчик лет восьми и с порога заявил:
— Я не буду играть эту скучную песню.
Я посмотрела на него и впервые за двое суток почувствовала, как внутри поднимается не страх и не злость, а что-то почти забытое.
Интерес.
— Отлично, — сказала я. — Тогда сыграем страшную.
Мальчик насторожился.
— Какую?
— Про динозавра, который наступает только на сильные доли.
Он подозрительно посмотрел на меня.
— Динозавры не знают доли.
— Этот знает. Он музыкальный и очень вредный.
Через двадцать минут он смеялся, хлопал ритм ладонями по крышке инструмента и сам требовал, чтобы динозавр “шёл ровнее, а то упадёт в болото”. Через сорок минут Ольга Николаевна заглянула в класс и молча подняла бровь.
После занятия она сказала:
— Завтра сможете?
Я держала папку с нотами и боялась улыбнуться слишком широко.
— Смогу.
— Оплата раз в неделю. Частные уроки тоже бывают, если родители попросят. Только сразу предупреждаю: у нас без пафоса. Дети разные, родители разные, денег много не будет.
Я почти рассмеялась.
— Мне сейчас не пафос нужен.
Она посмотрела на мою руку без кольца, но ничего не спросила.
— Тогда приходите.
На улице я вдохнула так глубоко, что закружилась голова.
Телефон завибрировал в кармане.
Кирилл.
Я не ответила.
Через минуту пришло сообщение:
“Я знаю, что ты устроилась на временную подработку. Не унижай себя.”
Я остановилась посреди тротуара.
Он уже знал.
Конечно, знал.
Мой первый рабочий день, мой первый самостоятельный шаг, моя первая маленькая победа — и его тень уже легла на неё.
Следующее сообщение:
“Ты жена генерала. Не забывай фамилию.”
Я смотрела на экран и вдруг очень ясно поняла: он злится не потому, что я бедствую. Он злится потому, что я начала справляться.
Я написала:
“Я не жена генерала. Я мать Алисы. Этого достаточно.”
Отправила.
И пошла дальше.
Марина позвонила вечером.
Я не сразу поняла, что это она: номер был незнакомый. Ответила, потому что ждала звонка от школьного секретаря. Алису нужно было переводить в ближайшую школу, и я весь день собирала документы, разговаривала, объясняла, заполняла бумаги без лишних подробностей.
— Елена, добрый вечер, — прозвучал в трубке мягкий голос. — Это Марина.
Я вышла на лестничную площадку, закрыв дверь квартиры за собой. Алиса делала уроки за кухонным столом, и я не хотела, чтобы она слышала даже интонацию этой женщины.
— Что вам нужно?
— Поговорить спокойно. Без вчерашних эмоций.
— У меня нет с вами тем для спокойного разговора.
— Есть. Кирилл.
Я усмехнулась.
— Забирайте.
Пауза.
Она ожидала другого ответа. Может быть, оскорблений. Может быть, крика. Может быть, униженного вопроса “как вы могли”. Но я слишком устала, чтобы дарить ей сцену.
— Вы сейчас говорите сгоряча, — сказала Марина. — Я понимаю. Но Кирилл не простой человек. Его жизнь нельзя перекроить за одну ночь.
— Вы пять лет участвовали в перекройке моей. Вас это не смущало?
Её дыхание стало чуть слышнее.
— У нас с Кириллом сын.
— Я помню. Вы пришли с этим фактом к моему ужину.
— Матвей заслуживает отца.
— Согласна.
Она снова замолчала.
— Тогда вы должны понять, — продолжила Марина уже менее мягко, — что Кириллу нужно выстроить всё правильно. Без скандалов. Без вашего бегства. Без попыток настроить Алису против него.
Я прислонилась к стене подъезда. Краска была холодной и шероховатой под ладонью.
— Марина, вы правда думаете, что Алису настроила я?
— Ребёнок повторяет то, что слышит.
— Нет. Ребёнок повторяет то, что чувствует. А она почувствовала, что отец поставил её в очередь.
— Никто её никуда не ставил.
— Вы были там?
— Кирилл рассказал.
Я почти улыбнулась.
Конечно.
Кирилл рассказал. Свою версию. Удобную. Где он — ответственный мужчина, Марина — мать его сына, я — эмоциональная жена, а Алиса — ребёнок, которого надо вернуть в “нормальные условия”.
— Тогда слушайте мою версию, — сказала я. — Я не буду мешать Кириллу быть отцом Матвею. Но я не позволю вам, ему или кому-либо ещё строить это отцовство на обломках моей дочери.
— Вы драматизируете.
— Это слово у вас с Кириллом семейное?
Она резко выдохнула.
— Елена, вы можете злиться на меня сколько угодно. Но правда в том, что Кирилл всё равно признает сына. Матвей всё равно будет Соколовым. И вам придётся с этим жить.
— А вам придётся жить с тем, что фамилия не делает вас женой.
Тишина.
На этот раз я попала.
— Вы ушли, — сказала Марина холоднее. — Сняли кольцо. Сами отказались от места рядом с ним.
— Место рядом с мужчиной, который предал жену и ранил дочь, — не трон. Можете занимать.
— Вы думаете, он оставит всё так?
— Нет. Я знаю, что не оставит.
— Тогда будьте разумнее. Вернитесь в дом хотя бы ради Алисы. Кирилл готов обеспечить вам отдельные условия. Вы сможете жить спокойно, пока всё оформится. Без грязи.
Я закрыла глаза.
Отдельные условия.
Для меня и Алисы, видимо, где-нибудь в боковой части его жизни. Чисто. Удобно. Под присмотром. Пока Марина будет входить через главный вход уже без стука.
— Передайте Кириллу, — сказала я, — что моя дочь не будет жить в доме, где её учат быть лишней.
— Вы пожалеете.
Я открыла глаза.
— Это у вас тоже семейное.
И отключила звонок.
В квартире было тихо. Я постояла ещё минуту на площадке, давая лицу вернуться в спокойствие. Потом вошла.
Алиса сидела за столом и делала вид, что не слушала. Карандаш в её руке был зажат слишком крепко.
— Это она? — спросила дочь.
Я сняла пальто.
— Да.
— Она хочет, чтобы мы вернулись?
— Она хочет, чтобы всем было удобно.
— А нам?
Я подошла к ней и поцеловала в макушку.
— А мы теперь не всем. Мы — себе.
Переход в новую школу занял меньше времени, чем я боялась, и больше сил, чем у меня было. Бумаги, разговоры, объяснения, осторожные взгляды. Фамилия Соколова работала даже там, где я не хотела её показывать. Стоило секретарю увидеть отчество и фамилию, как её лицо менялось: появлялась почтительность, любопытство, а за ним — вопросы, которые она не задавала вслух.
— Отец в курсе перевода? — спросила директор, женщина с гладкой причёской и усталыми глазами.
— Отец знает, что Алиса живёт со мной.
— Понимаю.
Она ничего не понимала, но была достаточно опытной, чтобы не лезть напролом.
Алису приняли в класс уже через два дня. Школа была обычная, без блеска, без охраны на входе, без родителей, которые оценивали друг друга по маркам машин. Я надеялась, что здесь ей станет легче.
Я ошиблась.
В первый день она вышла после уроков тихая.
Не заплаканная. Хуже. Снова собранная.
Я ждала у ворот, сжимая ремень сумки, и сразу увидела по её походке: что-то случилось.
— Как день?
— Нормально.
— Алиса.
Она остановилась.
— Мам, я сказала нормально.
Раньше она так не говорила.
Я не стала давить у школы. Мы пошли домой пешком. Холодный ветер трепал её волосы, она упорно смотрела под ноги.
Только у подъезда она вдруг сказала:
— Они знают, кто папа.
— Кто?
— В классе.
— И что?
— Один мальчик сказал, что я теперь бывшая генеральская дочка.
Я замерла.
Алиса смотрела на подъездную дверь.
— А девочка с первой парты спросила, правда ли, что папа поменял нас на сына. Не громко. Но все услышали.
Я почувствовала, как внутри поднялась горячая волна. Хотелось немедленно вернуться, найти этого мальчика, эту девочку, их родителей, всех взрослых, которые обсуждали чужую боль так громко, что дети принесли её в класс.
Но передо мной стояла Алиса.
И ей нужна была не моя ярость.
Ей нужно было моё спокойствие.
— Что ты ответила?
Она пожала плечами.
— Ничего.
— Почему?
— Не знала, как не заплакать.
Я присела перед ней прямо у подъезда, несмотря на проходящих людей.
— И не заплакала?
Она покачала головой.
— Нет.
— Почему?
Алиса посмотрела на меня. Глаза были полны слёз, но они не падали.
— Потому что я дочь генерала.
Эти слова должны были прозвучать гордо.
Но прозвучали как приговор.
Я взяла её за плечи.
— Нет, милая. Ты не обязана быть каменной, потому что твой отец генерал.
— А кто я тогда?
— Ты Алиса. Просто Алиса. Девочка, которая имеет право плакать, злиться, молчать, отвечать, ошибаться и не быть сильной каждую минуту.
— Но если я заплачу, они скажут, что мне больно.
— А тебе больно.
Она всхлипнула.
— Я не хочу, чтобы они знали.
— Тогда мы подберём слова. Не для них. Для тебя.
— Какие?
Я убрала прядь волос с её лица.
— Если кто-то снова спросит, скажи: “Моя семья — не тема для разговора”. Если будут продолжать, скажи учителю. Если не поможет, скажешь мне.
— А если они правы?
— В чём?
— Что папа поменял нас на сына.
Я смотрела на неё и понимала, что вот это и есть самая глубокая рана. Не насмешки. Не чужие слова. А страх, что они просто произнесли вслух то, что она сама уже думает.
— Папа сделал выбор, который причинил нам боль, — сказала я медленно. — Но тебя нельзя поменять. Понимаешь? Людей не меняют, как игрушки. Если кто-то так поступает, это говорит о нём, а не о твоей ценности.
— А о моей фамилии?
— Фамилия — это буквы. Ты больше, чем буквы.
Она вдруг спросила:
— Можно я когда-нибудь буду не Соколова?
Я не ответила сразу.
Внутри болезненно дрогнуло. Не потому, что я хотела сохранить фамилию Кирилла. А потому, что понимала: дочь хочет избавиться не от букв. Она хочет снять с себя тяжесть отцовского выбора.
— Когда придёт время, мы решим, — сказала я. — Но не из-за обиды. Только если ты правда захочешь.
— Я хочу быть как ты.
Я посмотрела на свою сумку, на старую подъездную дверь, на отражение в мутном стекле: женщина без кольца, с усталыми глазами, но всё ещё стоящая.
— Тогда начнём с того, что дома нас ждёт чай, список покупок и твой уголок у окна.
— И работа?
— И работа.
Она вдруг робко улыбнулась.
— Ты сегодня учила динозавра?
— Сегодня он уже почти не падал в болото.
Алиса фыркнула.
И эта маленькая смешинка стала нашим первым настоящим звуком в новой жизни.
Кирилл приехал вечером.
Я увидела его из окна. Чёрная машина остановилась у подъезда так неуместно, будто дорогую шахматную фигуру поставили на старую кухонную клеёнку. Водитель не вышел. Кирилл вышел сам.
Алиса делала уроки за столом. Я опустила занавеску.
— Кто там? — спросила она.
— Папа.
Карандаш выпал из её руки.
— Он сюда?
— Скорее всего.
— Ты откроешь?
Я посмотрела на дверь.
Мою дверь.
Мамин ключ лежал на комоде. Внутри замка был уже новый ключ — Раиса Михайловна помогла вызвать мастера, сказала, что “для спокойствия надо”. Я тогда только кивнула. Теперь понимала: старые женщины иногда знают о войнах больше генералов.
— Да, — сказала я. — Но ты можешь остаться в комнате.
— У нас нет комнаты.
— Тогда у окна. И ты не обязана говорить, если не хочешь.
Звонок прозвучал через минуту.
Коротко.
Требовательно.
Я открыла дверь, оставив цепочку.
Кирилл стоял на площадке в тёмном пальто. Выглядел безупречно. Как всегда. Ни бессонной ночи на лице, ни раскаяния, ни смятения. Только сжатая челюсть и взгляд человека, который недоволен уровнем хаоса.
Он оглядел дверь, облупленные стены подъезда, тусклую лампу над моей головой.
— Вот куда ты привезла ребёнка?
— Добрый вечер, Кирилл.
— Открой дверь.
— Нет.
Его глаза сузились.
— Мы будем разговаривать через цепочку?
— Да.
Он усмехнулся.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
За его плечом приоткрылась дверь Раисы Михайловны. Её лица я не видела, но знала: она там. Слушает. И Кирилл, кажется, тоже понял. Его поза стала ещё жёстче.
— Я приехал увидеть дочь.
— Алиса знает, что ты здесь. Если захочет, подойдёт.
— Ты не будешь решать за неё.
— Именно. Я не буду. И ты не будешь.
Он наклонился чуть ближе к щели.
— Лена, хватит играть в независимость. Ты провела здесь два дня и уже считаешь это победой?
— Нет. Я считаю это началом.
— Это не место для моей дочери.
— Твоя дочь вчера вернулась из школы с вопросом, можно ли ей сменить фамилию, потому что дети уже обсуждают, что отец поменял её на сына. Может, начнём с того, что не место для неё — не квартира, а скандал, который ты принёс в её жизнь?
Его лицо изменилось.
Секунда. Не больше.
Но я увидела.
— Кто ей это сказал?
— Дети.
— Какие дети?
— Те, чьи родители обсуждают взрослых.
— Я разберусь.
— Нет.
— Что значит “нет”?
— Это значит, что ты не будешь врываться в школу и устраивать показательное наказание. Алисе не нужен ещё один повод стать центром чужих разговоров.
— А что ей нужно, по-твоему? Этот подъезд? Холодная квартира? Мать, которая из гордости тащит её неизвестно куда?
— Ей нужна мать, которая не предаст её ради удобства.
Он побледнел.
— Ты всё сводишь к одному.
— Потому что всё началось с одного. Ты выбрал удобство и назвал его обстоятельствами.
Он резко выдохнул.
— Я не выбирал Матвея вместо Алисы.
— Тогда почему она это почувствовала?
Он замолчал.
Из-за моей спины раздался тихий голос:
— Папа.
Я обернулась.
Алиса стояла в коридоре, обнимая себя за плечи. На ней был старый свитер, который она утром нашла в рюкзаке. Волосы собраны неровно. Лицо бледное, но взгляд прямой.
Кирилл сразу изменился.
Не полностью. Но что-то в нём дрогнуло.
— Алиса.
— Не ругай маму.
Он закрыл глаза на миг.
— Я не ругаю.
— Ругаешь. Просто тихо.
Я отвернулась к двери, чтобы он не увидел мою боль.
Дети слышат не громкость. Они слышат смысл.
— Я хочу, чтобы ты жила в нормальных условиях, — сказал Кирилл.
Алиса посмотрела на коридор, на старую вешалку, на наши куртки, на мамину шкатулку на комоде.
— Тут нормально.
— Нет, Алиса. Ты привыкла к другому.
— Я привыкла, что ты приходишь домой и всё решаешь, — сказала она. — А теперь я хочу привыкнуть, что мама тоже решает.
Кирилл смотрел на неё так, будто каждое слово было неожиданным ударом.
— Это она тебе сказала?
Алиса устала.
Я увидела это в её лице — как быстро потух свет, который только начал возвращаться после шутки про динозавра. Она сделала шаг назад.
— Нет. Я сама.
Кирилл перевёл взгляд на меня.
— Ты довольна?
Я тихо закрыла глаза.
— Кирилл, уходи.
— Я не закончил.
— А я закончила. На сегодня точно.
— Завтра мой человек привезёт документы.
— Какие?
— По Алисе. По школе. По порядку её проживания. Ты всё прочитаешь и поймёшь, что лучше договориться.
У меня похолодели руки.
— Не угрожай мне бумагами у двери квартиры моей матери.
Он чуть усмехнулся.
— Твоей матери? Интересно, когда ты собиралась рассказать мне об этой квартире?
Вот теперь я поняла.
Он знал.
Не просто знал. Он знал давно. И сейчас в его голосе не было удивления. Только раздражение собственника, у которого из-под контроля вытащили спрятанный предмет.
— Ты знал, — сказала я.
— Знал о чём?
— Не смей.
Наши взгляды встретились через узкую щель двери.
Впервые за все дни он отвёл глаза первым.
Ненадолго, но отвёл.
— Лена, эта квартира не подходила тебе. Твоя мать была слишком тревожна. Я не хотел, чтобы ты цеплялась за старьё и делала глупости в трудные моменты.
— В трудные моменты вроде того, когда муж приводит к ужину любовницу с сыном?
Он не ответил.
— Ты спрятал от меня мой дом, — сказала я.
— Я защищал нашу семью от ненужных решений.
Я засмеялась.
Тихо. Почти без звука.
— Нет, Кирилл. Ты защищал себя от моего выхода.
Он посмотрел на меня так, что я поняла: попала точно.
Слишком точно.
За соседской дверью что-то скрипнуло. Раиса Михайловна, кажется, не выдержала и подошла ближе.
Кирилл выпрямился.
— Хорошо. Хочешь жить здесь — живи. Посмотрим, насколько тебя хватит.
— Меня хватит настолько, насколько нужно Алисе.
— Громкие слова.
— Иди домой, Кирилл. У тебя там гости.
Его лицо стало каменным.
— Ты не понимаешь, с кем споришь.
— Понимаю. С мужчиной, который очень испугался, что жена нашла дверь.
Он шагнул назад.
— Завтра я жду от тебя разумного разговора.
— А я от тебя — уважения к желанию дочери. Посмотрим, кто дождётся первым.
Я закрыла дверь.
Не хлопнула.
Просто закрыла.
Руки дрожали так сильно, что я не сразу смогла повернуть ключ. Алиса стояла рядом, глядя на меня огромными глазами.
— Мам, он знал про квартиру?
Я прислонилась лбом к двери.
— Да.
— И спрятал?
— Да.
Она молчала несколько секунд.
Потом сказала:
— Тогда это хорошо, что мы нашли.
Я повернулась к ней.
— Хорошо?
— Да. Значит, бабушка была сильнее папы.
Я обняла её и впервые за все дни почти заплакала — не от боли, а от того, что моя дочь ещё умела находить свет в самых тёмных углах.
На третий день я провела в студии четыре занятия подряд.
Вернулась домой уставшая, но живая. Ольга Николаевна дала мне ещё двух учеников, Ирина прислала сообщение: “Горжусь, но не зазнавайся”, Раиса Михайловна оставила на кухне пирожки, а Алиса получила первую хорошую отметку в новой школе и положила тетрадь на стол так, будто это был документ о нашей победе.
— Видишь? — сказала она. — Мы справляемся.
Я улыбнулась.
— Видишь? Ты уже говоришь как я.
— Нет. Лучше.
— Конечно.
Мы ужинали на кухне, когда телефон зазвонил.
Номер школы.
Я сразу почувствовала неприятное напряжение в груди. Не страх даже — предчувствие. Как перед грозой, когда небо ещё светлое, но воздух уже стал тяжёлым.
— Елена Сергеевна? — голос директора был вежливым, слишком собранным.
— Да.
Алиса подняла на меня глаза.
— Это директор школы, Галина Петровна. Простите за поздний звонок, но ситуация требует срочного разговора.
Я положила вилку.
— Что случилось?
Пауза.
— Сегодня нам поступил пакет документов от Кирилла Андреевича Соколова. Он уведомляет школу, что принято решение о переводе Алисы Кирилловны в закрытый пансион с постоянным проживанием. Документы оформлены с его стороны, и он просит подготовить личное дело вашей дочери к передаче.
Кухня поплыла перед глазами.
Алиса смотрела на меня и уже всё понимала по моему лицу.
Я медленно встала, держась за край стола.
— Какой пансион?
— Елена Сергеевна, я думаю, вам лучше завтра подъехать. Я не хотела бы обсуждать это по телефону, но обязана была сообщить вам сразу. Кирилл Андреевич указал, что вопрос согласован в интересах ребёнка.
В интересах ребёнка.
Я посмотрела на Алису.
Она сидела напротив, бледная, с ложкой в руке, и губы у неё дрожали так же, как в тот вечер за большим столом.
Только теперь она не заплакала.
Она прошептала:
— Мам, он хочет отправить меня от тебя?
Я сжала телефон так крепко, что побелели пальцы.
— Галина Петровна, — сказала я ровно, хотя внутри всё уже горело, — ничего не готовьте к передаче. Алиса никуда не едет.
— Я понимаю, но вам нужно знать: Кирилл Андреевич просил не затягивать.
Я посмотрела на мамин ключ, лежавший на комоде.
На дверь, которую Кирилл больше не мог открыть своим приказом.
На дочь, которую он решил забрать не домой — дальше. Туда, где между нами будут стены, правила и чужие люди.
— Передайте Кириллу Андреевичу, — сказала я, — что его дочь не чемодан, чтобы её передавали по документам.
Я отключила звонок.
Алиса всё ещё смотрела на меня.
И в этот раз дочь генерала действительно больше не плакала.
Она тихо спросила:
— Мам, что мы будем делать?
Я подошла к ней, опустилась рядом и взяла её руки в свои.
— То, что должна была сделать с самого начала, — сказала я. — Перестанем убегать. Завтра я сама пойду к твоему отцу. И он впервые услышит не просьбу.
Алиса сглотнула.
— А что?
Я посмотрела в окно, на тёмный двор, на чужие окна, на старые клёны, под которыми начиналась наша новая жизнь.
— Предупреждение.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

