Ангоны

Сирин Тлен

Ангоны

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ВСЕМ ЧИСТЫМ

Выпал месяц из гнезда,Месяц ловят на живца.Коль поймают дети Месяц,Будет счастье в новом свете.Коли Месяц убежит —Никому тогда не жить.Кто откажется играть,Тот пойдёт в земельку спать.Коль не трус и соберёшься —Человеком обернёшься.Человеком молодым, Краснощёким, удалым. А не сможешь обуздать,То добра тебе не ждать:Небо гордых поглотит,В камень сердце превратит.

ГЛАВА НИКАКАЯ

(которая тем не менее рекомендована к прочтению)

Агнец и Зефиры

— Вон, какая у тебя сорочка гладенькая… Ни одного стяжочка, ни одной ниточки не выглядывает, такие у нас — у простых — не водятся… А значится ты меня обманываешь. Обманываешь, говорю! Ой! Право не знаю, как мне к тебе теперь обращаться и могу ли я вообще себе это позволить… И белёсая, как перо лебединое… На свету, словно светится, серебром льётся…

Фён взглянула на себя в чумазое зеркало, да так, будто до этого ни разу не видала своего отражения.

— Да как же, Рахиль? Как могу я тебя обманывать?

— Можешь-можешь! Всё время обманываешь! Сама говоришь, что живёшь далеко-далеко, но каждый вечер в час назначенный тут-как-тут, да только ни повозки, ни коня лихого никогда я рядом с тобою не видала…

— Да разве нужен мне конь или повозка, чтобы увидеть тебя?

— Нужен, разумеется! Каждому человеку нужен, али как прикажешь такие расстояния нам преодолевать? Не по воздуху же нам летать? И повозка, и конь, и дом с резной крышей, да так, чтобы подпол был и печка…

— Подпол был и печка? — Пальцы её бледные — холодные сомкнулись на загорелых запястьях Рахиль так, что она вздрогнула и вся зарделась, но отступить не посмела. — Я совсем запуталась, зачем же тебе подпол и печка? Разве нет у твоих родителей всего этого?

— Есть-есть! И у моих родителей, и у сына купеческого, тоже всё есть… И подпол, и печка…

Взгляды их наконец встретились, и тогда наполнились глаза Рахиль синие хрусталём прозрачным — режущим, да так сильно, что та сама не заметила, как по алым щекам слёзы покатились.

— Я уже взрослая, Фён. — Шёпотом. — Сваха вчера приходила, папенька согласился, что и мне пора смотрины устраивать. Говорит, мол, есть уже те, кто руки моей ждёт-дожидается…

— Сын купеческий…

— Ах! Как бы я хотела быть как ты, да твои сёстры старшие… Так, скажи мне, Фён, что ты меня всё это время обманывала!

Фён руки её отпустила, но взгляда сама не отвела, а только пристальней глядела — рассматривала.

— Не давай мне этих мечтаний о том, что человек может по собственной воле жить. Скажи, что всё это мысли твои ветреные ради забавы брошенные и на самом деле нет всех этих чудес тобой описанных!

— Да как же?!

Но другая её перебила.

— А коли не врёшь мне, то породнись со мной и будь мне сестрой названной! Чтобы твоя свобода стала моей свободой, твои глаза — моими, и голос мой звучал в дальних краях, когда твой будет звучать.

И тогда уже сжала Рахиль пальцы Фён бледные, да с такой силою, что та вся запылала от ужаса. Но ужас она затаила этот глубоко под рёбрами, так что даже в глазах её чёрных с золотыми искрами — искры эти самые не потухли, а только сильнее засверкали под ночным покровом.

— Утром?

— Днём. — Как отрезала. — Неделя русальная заканчивается, женских дней не так много. Я ждать буду тебя на перекрёстке перед лесом хвойным. Три дня даю тебе: не придёшь во среду — дождусь пятницы, в пятницу не придёшь — ждать буду субботы, а если и в субботу не придёшь, то видеть тебя больше не пожелаю. А коли придёшь, то будешь мне кумкой — сестрой названной! И будем мы всю жизнь рука об руку, как будто такими и родились.

Фён не пришла. Не пришла ни в среду, ни в пятницу. Рахиль же её ждала, как обещано было перед лесом. Лесом высоким, лесом густым, лесом хвойным. Ждала Рахиль Фён и в субботу. И в субботу казалось, что Фён не придёт, и уходить уже собиралась Рахиль, как увидала она в далеке палантин сапфировый, словно тот был лоскутом, отрезанным от ночного неба; лоскутом, расшитым серебряными нитями; лоскутом, закрывающий Фён всю с ног до головы, да так, что лица её не видать было.

— Здравствуй, Рахиль. Сёстры меня покуда светлое небо стоит со двора не пускают, оттого и ждала я, пока они все уедут в город, а меня одну оставят. Воля бы моя была, я бы к тебе прибежала ещё в дни прошлые, да только обозлились на меня они и слова молвить не дали, сразу под замок, чтоб не сбежала. А сегодня я у сестры, у сестры-то своей средней уволокла ключик от ставенек и через окошко юркнула, да бежала-бежала. Вот я и перед тобой.

Обняла Рахиль подругу свою со всей нежностью и горячностью, как сестру, которой у неё никогда не было. И взяла Рахиль её за перчатку атласную, за перчатку атласную — серебряную. Улыбнулась Рахиль так по-девичьи, да так по-невинному, что и Фён заулыбалася, и искры в глазах золотые её засверкали все. И пошли красно-девицы в лес хвойный дремучий древнее таинство совершать, чтобы узами крепкими, узами сестринства друг друга связать.

— Ты не бойся, Фён, я дорогу знаю, там средь сосенок высоких есть полянка зелёная, в центре той полянки — берёзка растёт раскидистая, мы из её листиков веночки сплетём, да платочками с клятвами обменяемся и сёстрами навеки станемся, а лес-батюшка будет нам главным свидетелем.

Долго ли коротко шли, да только за шутками и плясками путь всегда в радость, а Фён, ранее по утрам из дома никогда не выходящая, в двойне веселела и забавлялася.

И вышли они наконец к полянке, да только та была не зелена, а сосновьими иглами вся усыпанная, и берёзка та загибалася, с землюю сухими веточками обнималася.

— Рахиль, где это мы? Вот берёзка, да разве она раскидистая? Вот полянка, да только она вся иссохла: ни травинки, лишь иголочки сосенок.

В этот миг Рахиль скинула полантин с Фён лоскутный. И упала Фён от бессилия, только небо светлое её обняло. И покрылось личико девичье бледное язвами алыми-алыми, что улыбка её лик покинула, и заплакала та. Так заплакала, что искры в глазах вмиг затухли все.

— Что ты, глупая, сделала? — Закричала Фён бедная, и завыла, как щенок, брошенный. — Ты зачем меня изуродовала? Знаешь же, что свет белый вреден мне. Как мне быть теперь, подруженька? Расскажи-ка мне, милая, что скажу я сёстрам старшим? Ведь не скрою я эти язвы страшные ни от них, ни от кого-либо ни было. Рассказала я тебе по секрету тайну свою сокровенную, ради дружбы нашей ослушалась, а ты так меня предала!

Но не слушала Рахиль её, повалила та на землю девочку и стянула с неё перчаточки, что все руки её бледные вмиг усеялись язвами. Закричала Фён пуще прежнего, что от плача её звонкого, разлетелися все птицы, закачалися сосенки.

И достала Рахиль из-под юбочки сакс холодный к голенищу привязанный. И вонзила она лезвие острое в грудь подруженьки своей, двумя ручками то замахиваясь. Та понять сама не успела, что последний раз вздохнула; кулачки свои разомкнула, широко рот открыла, из него кровинушка алая, струйкой тоненькой, вытекла.

— Я поймала Месяц, папенька.

ГЛАВА 1 | ОЙ

Или просто подставь сам, когда нужно будет.

— Поймал!

— Не знаю, как это вышло. Спасибо. Ты меня отпустишь?

— Сначала распутайся?

Вэл не сразу сообразил, что застрял — что он не просто упал с верхней койки, а ещё и умудрился зацепиться ногой за перекладину, которая по идеи и должна была уберечь его от падения. Но поезд качнуло, штанга сложилась и придавила его тощую голень, а сам мальчишка спиной назад полетел вниз, и наверняка получил бы хороший удар в хребет, если бы его не успели подхватить. Стоянка оказалась недолгой, всего каких-то пара минут, и поезд вновь затрясло в разные стороны. Из-за чего Вэл всё-таки треснулся, но уже затылком и об челюсть Яна — паренька, что как раз-таки поймал его.

— Не думай. — Отмахнулся от подступающих извинений Ян. — Такое стоило предвидеть. Сам-то цел?

Кивнул.

— Ну-с, сидим тогда, нам ещё час так ехать, будем останавливаться в каждой деревушке до самой конечной.

— А мне до конечной? — Спохватился Вэл, высматривая название станции в билете.

— Да, до Защиты. — И Ян вздохнул с какой-то досадой. Такое часто с ним случалось, когда волны воспоминаний накрывали его с головой. В такие моменты он затихал и подолгу смотрел в окно. За четыре дня в одномом купе, Вэл свыкся с перепадами настроения соседа, но не смог разгадать, что же за ними стоит на самом деле, отчего и сам затихал, пялясь в быстро сменяющиеся пейзажи в попытке высмотреть то сокровенное, что заставляло замолчать их на долгие минуты. И сейчас они молчали бы до самой конечной, если бы за пятнадцать минут до неё проводница не начала собирать по купе постельное бельё.

Всех встречали. Несмотря на глубокую ночь на перроне кучковались люди в домашней одежде, сон перебивали радостные возгласы, провозглашавшие завершение долгих разлук. Всех встречали, кроме Вэл и Яна.

— Тебя довезти?

— Я дойду! — Поспешно ответил Вэл. — Мне недалеко… — Хотя сам он уже и не помнил далеко ему или нет, потому что последний раз в Новом Устье он был, когда ходил под стол, но по воле случая, сейчас, когда ему уже целых четырнадцать, он вернулся. Вернулся. И набрав воздуха полную грудь, выдохнул так, как делают обычно по возвращении домой. Хотя в воздухе домом и не пахло.

— Тогда желаю хорошо отдохнуть!

И они пожали руки. Как взрослые.

Вэл не знал сколько лет его соседу, кто он такой и чем занимается. Им повезло встретиться дважды на разных вокзалах и дважды в одном купе. В таких случайностях зарождается крепкая дружба, но ни Вэл, ни Ян этой дружбы не искали, и оттого стали друг для друга тихими соседями со своими секретами. Вэл нравилось, что Ян не лезет в душу и не задаёт, как принято в поездах, много вопросов — Ян же, будто разглядел в нём себя, и этой догадки хватило, чтобы угадать в мальчишке беглеца. Он понял это сразу: по его бегающим глазам, по его осторожности с другими взрослыми и особенно сотрудниками поезда и пограничных служб; понял ещё потому, с какой экономией Вэл ел и с какой тревогой спал, но вида никогда не подавал, вероятно, потому что когда-то сам это прошёл. Впрочем, этого мы никогда не узнаем.

Дойти до Коренского Перекрёстка можно несколькими маршрутами, но Вэл, поддавшись какому-то порыву двинулся по самому длинному: через парк и поверху. Густые берёзовые кроны скрывали за собой проржавевшие фонарные столбы, тускло освещающие редкие участки дороги. Сжавшись, чуть ли не впечатывая в себя потрепанный рюкзак, Вэл дошёл до фонтанов. В темноте цветные фигуры казались ещё более устрашающими, а размазанная улыбка кита создавала вовсе ненужные ассоциации. Быстро поднялся вверх вдоль школы (кажется это была под номером двадцать два) и заброшенного Дома Культуры. Вышел на Зелёнку, сразу же завернул направо и шёл прямо, пока не показался спуск. Однако спускаться ему вроде бы и не нужно было; Вэл осмотрелся по сторонам: нет-нет, всё-таки вниз.

Сверился с фотографией: угловой дом, кирпич окрашен в розовый, голубые резные ставни. Ах! Если бы не несколько слоев колючей проволоки, то домик был один в один пряничный.

В животе заурчало.

Одним движением, но двумя руками, забросил рюкзак по другую сторону забора. Все силы ушли на бросок. Стоило отдышаться. Встал на ближайший камень и, собравшись не столько духом, сколько телом, перелез. В глазах потемнело, ноги дрожали. Пришлось немного посидеть на каменной кладке, чтобы не свалиться на неё в первый же шаг. Шершавые камушки. Пыль и песок прилипали к ладоням. Дышал так неровно, что выронил каплю слюны.

— Что это я? — Прошептал.

— КАР! — Оглушительно прозвучало над ухом.

Обернулся. На калитке сидела облезлая ворона со скрюченным клювом.

— Привет… — На выдохе.

Та без конца мотала головой, словно пыталась разглядеть непрошеного гостя со всех сторон, перебирала лапками, перескакивая с одного края на другой. Грацией эта птица не отличалась. Но и Вэл сейчас был не лучшим примером.

— Ключи? — Вопрос брошен в воздух, хотя было бы здорово, если окажется, что птаха знает ответ, но птаха только пялилась.

Когда пальцы на руках перестали плыть, а земля под коленками дрожать, Вэл смог подняться и дойти до крыльца. Дверь оказалась не заперта, но этот факт не успел отложиться в голове, потому что стоило только пройти за порог, глаза закатились, тело окончательно подвело и рухнуло безвольной тушей на пыльный ковёр. Однако падение не закончилось встречей с колючим ворсом персидского пенсионера. Наоборот, казалось, что мальчик тонет в его объятиях. Облезлые нитки — кудрявые водоросли, что так и вились вокруг него, окольцовывая руки и ноги — душа. Они заползали в уши и нос, оставляя только место для крика, но кричать не получалось: губы, как будто склеились между собой. И только, когда щеки обдало прохладой, Вэл открыл глаза.

Ни-че-го.

Совершенно белое пустое пространство.

В животе заурчало.

“Кажется, я себя съел. В каком-то учебнике я читал, что если долго голодать, то желудок начнёт есть сам себя. Наверное, мой был слишком голодный… И я сейчас в нём, то есть в себе. — Сообразил Вэл. — Как же во мне пусто”. — Не без досады подытожил.

Уже стоял и совсем позабыл о том, что ещё минуту назад не мог пошевелиться. Всё быстро переменилось. Холодный ветер оцарапал щеку; дуло, кажется, снизу. Там, было ещё более пусто, чем вокруг — это самый настоящий обрыв, шагнёшь и провалишься ещё ниже, а куда — непонятно. Нога застыла над пропастью, если ни верха, ни низа нет, то не всё ли равно куда идти? Шагнул. Ничего не произошло. Никакой пропасти не оказалось, но ветровой поток всё ещё поднимался откуда-то из глубины, только теперь Вэл знал, что эта глубина меньше размером, чем он себе надумал, настолько меньше, что её можно перешагнуть, как канализационный люк. Присмотрелся. И правда, свет всё-таки преломляется, поймав нужный ракурс мальчику удалось разглядеть небольшого диаметра круг, самый настоящий колодеть. Только дно его скрывала не темнота, а такая же всепоглощающая белизна.

— Ау! — Крикнул мальчик, сложив руки у губ.

— Аууу… — Прогудело в ответ.

— Так и упасть можно. — Вэл осмотрелся в раздумьях. — Хорошо, что я заметил! А ведь кто-то мог побежать. А кто же смотрит под ноги, когда нужно бежать? Когда нужно бежать, нужно думать о том, чтобы тебя не догнали, а не о том, что у тебя под ногами. Потому что убегая, нужно следовать заученным маршрутам… — Вэл почесал затылок. Осмотрелся. Всё вокруг казалось совершенно одинаковым, поди разбери, какие маршруты тут проложены. — Это будет первым. — Уверенно пробубнил он себе под нос и снял кеды. — Теперь никто не упадёт… — И Вэл запустил сначала один, а следом второй в ветренной поток, так, что потёртая пара застыла в воздухе над колодцем.

— Упадёшь, сынок! — Послышался голос откуда-то позади.

Вэл отшатнулся назад.

Кеды висели то опускаясь, то поднимаясь, а иногда и перекручиваясь в воздухе.

— Мама? — Прошептал под нос. — Мама! — Со всей радостью.

Ответа не последовало, но Вэл побежал. Он не знал куда, в этом странном пространстве не было ориентиров, кроме его обуви.

— Мам, я бегу, пожалуйста, не уходи! — Кричал он в пустоту.

— Не ухожу, милый, я здесь… Беги ко мне.

И голос стал громче.

И Вэл побежал быстрее. И бежал, не останавливаясь, пока наконец вдалеке не показалась фигура.

— Бегу! Я бегу… — Хватая воздух губами. — Бегу…

И чем ближе он был к фигуре, тем звонче был голос, а ещё он смеялся! Смеялся, потому что прошёл уже месяц, как их разлучили страшные обстоятельства и, вот ещё несколько рывков, он её обнимет, а потом они наверняка пойдут к папе, а тот возьмёт его на руки, как когда-то он делал, когда Вэл был совсем маленьким, но сейчас тоже можно, потому что они так давно не виделись!

Нога застряли в трясине.

Потому что, когда бежишь к желанному, важно смотреть по какой дороге ты ступаешь, потому что в жизни часто случается так, что наши желания отделяются от нас самыми грязными баррикадами.

Только сейчас Вэл заметил, как всё вокруг изменилось: пустоту заполняли чёрные лужи — такие склизкие и липкие. Он знал это наверняка, потому что в одной из таких была его нога, и чем больше он старался её вытащить, тем сильнее его затягивало в эту грязную, чёрную, как свернувшуюся кровь, жижу.

— Мама! — Кричал он, решительно ступая в трясину и с силой пробираясь вперёд.

Но фигуры уже не было видно.

Вэл закричал, осматриваясь по сторонам. Бешено перебирал каждый участок взглядом, делил пустоту на квадратики и в них же пытался найти ту, к кому бежал.

— Я здесь, милый, почему ты от меня уходишь?

Голос сбил с толку. Вэл ещё раз просмотрел все воображаемые сегменты, но фигуры нигде не было. Затягивало. Нельзя останавливаться. Нужно идти.

— Я не… — Потерял равновесие. Колени вмиг захватила горячая топь. Тело начинало жечь. Взгляд сам опустился вниз.

Из багровой черни, поднимались пузыри. А когда те лопались, каждый такой раз заставлял сморщиться от подступающего спёртого запаха железа и желчи.

Их взгляды встретились. Его — два горящих синем пламенем обсидиана и её — сапфировые с серебряными искрами, проплывающие глазные яблоки.

— Разреши мне тебя обнять, милый, за… — Голос звучал также звонко.

— Эдарно!

Невнятное Ы-и-Ы-С-Д-Ы слышалось совсем близко. Каждое такое мычание сопровождалось гулким стуком; стучали в стекло. Вэл не сразу понял, что происходит. Буквы не складывались — любую попытку разбивал стук. Опять: Оо-Ыы-С-Ы-Д-ы.

Но вот стук послышался совсем близко: стучали в окно. Вэл сразу же встрепенулся: сознание вернулось в тело.

— Соседи-и-и! — Мычал мужской баритон. — СО-се-ДИ!

— Здравствуйте… — Прошептал мальчик, выглядывая из-за приоткрытой двери.

На крыльце стоял широкий мужичок с пузом на выкат. Его нижняя губа никогда не встречалась с верхней и поэтому всё что он говорил приобретало какое-то странное звучание: гласные то проваливались, то поднимались.

— СосЭди! — Он застучал с новой силой.

Вэлу пришлось приоткрыть дверь шире так, что его, как говорила бабушка, римский нос высунулся из укрытия, ноздри зашил мускус паленого крепкого.

— А-эА! Ба! Э? — Мужичок неуклюже развёл руками, чуть заваливаясь. — Х-Гдэ?

— Не знаю. Я только проснулся. — Честно ответил Вэл.

— Иш! — Тот махнул рукой и, пусть петляя, широким шагом направился к калитке. — Что за люди… Э! А ты, пацан, это, как его? Закройся и никому не открывай, а то тут… Ходят… Всякие!

Калитка хлопнула. Щеколда щёлкнула. Вэл закрылся на крючок.

Сердце стучала с такой скоростью, что даже в уши отдавалось эхом.

Постоял.

Нос щекотала тухлая вобла, Вэл не знал, почему вобла, но это слово сразу возникло в его голове, вместе с запахом горелой шоколадной глазури и битых огурцов, размазанных по стоматологическому креслу… Постоял.

Ком из желчи поднялся по пищеводу.

Вэл схватился за рот и тут же побежал в соседнюю комнату.

Желудок оказался совсем пустым, поэтому каждый плевок сопровождался острым спазмом в кишках, Вэлу приходилось им помогать, сдавливать живот с такой силой, чтобы желчь не падала обратно, но она застревала где-то внизу шеи, и тогда мальчику приходилось наклоняться, из-за чего к вышеописанным ароматам добавлялся еще запах сточных вод и засохшей мочи на эмали.

Вода побежала по трубам.

Он сидел на полу, прижавшись спиной к серванту; левая нога прижата к груди. Слеза догнала слюну и, смешавшись, скатилась по подбородку.

ГЛАВА 2 | УЗЕЛКИ ДА ФЕНЕЧКИ

Рошель. Октава. Савель. Сохра. И Яро.

Кучка недалёких всезнаек, удобно устроившихся на нагретых выгоревшими предшественниками местах и никого не пускающих в свои ряды, только и умела, что самоутверждаться за счёт бесконечных правил и ограничений, так быстро сменяющих друг друга, что всё под их руководством не просто чахло, а разлагалось в собственном соку от невозможности самореализоваться и достичь чего-то большего, чем просто наличие правильной фамилии в паспорте и регистрационного штампа. Впрочем, для многих этого было достаточно. Для многих, но не для Банны. Всё её существо требовало воли и безграничного знания. Но знания имели ограничения, как и воля. Тогда, как и другие она нашла своё место в предоставлении блага простым людям, но те его обозвали глупыми фантазиями, детским лепетом, ещё не хлебнувшей настоящей горячи жизни. А Банне всегда горько, и те солёные слова, что она использовала в своих сочинениях, должны были, как ей казалось, избавить от этого неприятного привкуса не только её, но и других. Однако другие ничего кроме жжения не чувствовали, от того и раздражались: раздражались от глупости и безысходности, в которую глупость их и загнала.

Рошель, Октава, Савель, Сохра и Яро уже шесть лет возглавляли палату Явмала, и каждый год они придумывали какое-то новое правило, отрезающее большую часть той самой воли, о которой Банна мечтала… Да всегда мечтала. Только вот Банна хоть и слышала от взрослых, что после появления этих пяти лучей всё стало как-то сложнее, но раньше её это не касалось напрямую, а теперь, когда она почти взрослая — вышло постановление диктующее ряд ограничений деятельности ангонов. Его приняли охотно и довольно быстро, сославшись, что если люди не могут контролировать плетения эфира, то они могут контролировать тех, кто это самое плетение, собственно говоря, мог держать под контролем…

Поэтому Банна как член семьи, в которой были ангоны, вынуждена проходить ряд неприятнейших процедур, чтобы подтвердить свою безучастность к эфиру. Все показатели отрицательные. Облегчение окутало пуховым одеялом. Наконец-то тепло.

Недавно палата Соляриса официально подтвердила, что ангоны некоторых эфирных плетений действительно могут влиять на сознание простых людей. Это вызвало такой общественный резонанс, что незамедлительно вышло положение запрещающее ангонам занимать руководящие должности, а также вести какую-либо общественную деятельность. Чтобы никто не мог усомниться в том, что человеческая воля есть высший приоритет не только Светила, но и поставленных им в палату лучей.

— Отдайте!

Рюкзак перелетел через голову Банны, стоило ей только дотронуться до лямки. Сил не хватало, чтобы выцепить его из рук одноклассниц быстрее, чем эти самые руки сменяться на другие.

— Да, кто же его держит? Бери.

— Хватай!

Ей даже не нужно было подпрыгивать, чтобы забрать своё, достаточно вытянуть руки и крепче ухватиться. Но не хватало изворотливости.

— Перестаньте! Мне нужно идти!

— Слышала-слышала? Мы ей идти не даём.

Смех отразился от плитки.

— Да, кто же тебя держит? Иди.

— Убегай!

И развернуться не успела, как рюкзак полетел в спину. Копчик заныл, но думала не о нём, а о том, как сильно сдавило руки. Первая — та, что стояла впереди — скрутила кисти Банны с такой силой, что боль от ногтей восьмиклассницы оказалась куда пронзительнее, чем удар трёх килограммовым рюкзаком. Лучше бы они вместе с ней завалились под тяжестью учебников, но в отличие от Банны у той хватало проворности для того, чтобы бросать — поймать, сдавить — толкать…

— Да как она пойдёт, если на ногах-то удержаться не может! — Подначивала вторая.

— А мы ей поможем! — Засмеялась третья. — Под ручку ап-ап-ап! — И обхватила Банну под локоть левый, да ещё с такой силой на себя дёрнула, что у Банны где-то в плече хрустнуло: думала, что разорвут!

— И вот так вот: от бедра, от бедра! Да на! Держи свой рюкзак крепче, из него вон всё вываливается уже…— Смеялась первая, подхватывая под правую руку. — И улыбаемся!

— А чего ей улыбаться! — Засмеялась третья. — Она ведь больше не председатель редколлегии.

— Надолго ли? — Возмутилась Банна. — Я свой пост так просто посредственностям не сдам!

— Да тебя никто и не допустит к нему, ангонка, я то думала, как тебе удаётся каждый год побеждать в выборах, а ты просто тасовала мысли голосующих в свою пользу. И кто тут говорит о таланте?

Только никто не уточнял, что ангоны белого эфира все пали в Великую Святочную Войну первыми. Их не осталось. Никто больше не мог плести эфирные нити сознания…

— Я человек. — Сквозь зубы. — И таланта у меня достаточно, чтобы вы моё имя знали, а вот я ваших сколько бы перед глазами у меня не маячили так и не запомнила!

— Человек? Ха! Детей Явмала лучи крестили, каждый под своим ходит. А твой где?

Банна молчала.

— За ухом?

— Может быть на ключице?

— Или на… вот здесь? — Одна из девчонок потянула водолазку Банны, оголяя запястье.

Белые рубцы складывались в странные символы, оставляя между собой еле заметные просветы. Они поднимались вверх по коже и очевидно находили своё продолжение где-то на теле.