Чудовище

— Я не хочу, чтобы он причинил вам боль, — сказала я тихо. — Не знаю почему. Может, потому что вы приносите мне кашу и носки. Может, потому что вы спите на стуле, как собака, а не в своей комнате. Может, потому что вы не заперли дверь сегодня утром. Я не знаю. Но я не хочу, чтобы вы пострадали. Я не знаю, почему, мне кажется, вы хороший… ну, то есть не такой плохой, как обычные похитители…Поэтому… скажите мне, зачем я здесь. Может, я смогу помочь.

Тишина. Такая густая, что я слышала, как бьется мое сердце.

— Вы можете говорить? — спросила я, поворачиваясь. — Или вы просто не хотите?

Он стоял, глядя на меня. Шарф на месте, глаза — холодные, прозрачные. Но в них что-то дрогнуло. Я видела.

— Я не могу помочь, если вы не скажете, — сказала я. — Я не экстрасенс. Я просто девушка, которая села не в то такси.

Он сделал шаг назад. Потом еще один. Он ушел, как всегда.

— Что ты делаешь, Анж? — прошептала я. — Ты что, защищаешь его? Человека, который тебя похитил?

Я закрыла лицо руками и засмеялась. Тихо, истерично, почти беззвучно.

— Лина была права. Я легкомысленная. Я даже в плену умудряюсь жалеть похитителя.

Я отняла руки от лица и посмотрела на дверь.

Ночью мне приснился отец. Он стоял на пороге этого дома, в своем идеальном костюме, и кричал что-то в темноту. Я пыталась ответить, но не могла — голос исчез. А потом он ушел, и я осталась одна в этом огромном, холодном доме.

Глава 7

Третий день без еды — это не диета. Это когда время начинает тянуться как жвачка, прилипая к зубам, к языку, к горлу. Это когда голова становится ватной, а мысли — вязкими, как смола. Это когда ты смотришь на поднос с кашей и понимаешь, что не чувствуешь ни голода, ни отвращения. Только пустоту.

Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и считала трещины. Я знала каждую. Знаю, какая из них длиннее, какая шире, какая ветвится как молния. Я знаю этот потолок лучше, чем свою комнату дома.

За окном серый свет сменился сумерками. Я потеряла счет дням. Или часам. Или тому, что между ними. Свечу он больше не приносил. Может, решил, что я заслужила темноту. Может, кончились свечи. Может, он просто устал.

Я устала.

Не от голода. От этого бесконечного монолога, который я вела сама с собой, со стенами, с ним. От попыток его разговорить. От попыток понять. От надежды, которая таяла с каждым подносом, который я оставляла нетронутым.

Я больше не знала, как его уговаривать. Слова кончились. Шутки кончились. Аргументы кончились.

Дверь открылась. Я не повернула головы. Я слышала его шаги — уверенные, почти бесшумные. Звук подноса, который он поставил на стол. Обычно после этого он уходил. Но сегодня он задержался.

Я чувствовала его взгляд. Тяжелый, изучающий. Он смотрел на нетронутую еду. Смотрел на меня. Ждал.

— Убирайся, — сказала я в потолок. Голос прозвучал чужой — хриплый, севший.

Он не ушел.

Я медленно села. Перед глазами все плыло, пришлось моргнуть несколько раз, чтобы сфокусироваться. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он не был в привычной куртке и поло. Сегодня на нем была толстовка с капюшоном и спортивные штаны. Всё черное, конечно. Капюшон надвинут на глаза, лицо закрыто шарфом. Только щель для глаз. И эти глаза — голубые, холодные. Смотрят на меня с чем-то, что я не могу прочитать.

На подносе овсянка. Хлеб. Вода. Всё, как всегда.

— Я сказала — убирайся, — повторила я, и в голосе прорезалось что-то новое. Не усталость. Не отчаяние. Что-то горячее, что копилось во мне три дня, пока я лежала в темноте и смотрела в потолок.

Он молчал.

Это молчание душило меня. Оно было хуже любых слов, любых угроз. Оно стирало меня в порошок, превращало в ничто. Я чувствовала, как внутри закипает что-то темное, неконтролируемое. Слабость отступила, уступая место дикой, животной ярости.

— Ты вообще умеешь говорить? — зашипела я, вставая с кровати. Ноги дрожали, и мне пришлось ухватиться за спинку, чтобы не упасть. — Или язык только для того, чтобы молчать? Чтобы делать вид, что меня здесь нет?

Тишина.

Я сделала шаг к нему. Потом второй. Он не шелохнулся.

— Ты слышишь меня? — мой голос сорвался на крик. — Я с тобой разговариваю! Что тебе нужно? Денег? У меня нет. — я горько, истерично рассмеялась. —Ты просто приносишь еду, стоишь молча и уходишь! Что это? Эксперимент? Проверка, как долго человек может существовать без человеческого голоса?

Он опустил руки. Я видела, как напряглись его плечи под толстовкой, как сжались кулаки. Но он по-прежнему молчал.

И это молчание стало последней каплей.

Я развернулась, схватила поднос со стола и, собрав остатки сил, швырнула его в стену. Грохот стоял оглушительный. Тарелка разлетелась вдребезги, овсянка размазалась по обоям, осколки посыпались на пол. Я смотрела на эту картину — на кашу, медленно сползающую по стене, на осколки, сверкающие в тусклом свете — и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Или ломается.

Я повернулась к нему. Ярость еще кипела во мне, но где-то на фоне уже пульсировала усталость.

— Интересно, вы сами выбрали это? — спросила я, и голос вдруг стал тихим. — Ну, похищать девушек и держать их в заброшенных домах? Это ваша осознанная карьера? Гордитесь собой?

Он смотрел на меня. Я видела, как дернулась его челюсть под шарфом. Напряжение было таким сильным, что, казалось, вот-вот треснут кости. Но он молчал.

— Ты — чудовище, — сказала я, вдруг переходя на «ты». — Ты похищаешь людей, запираешь их в темноте и молчишь днями напролет. Это делает тебя сильным?

Он замер. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки в карманах. Я думала, он ударит. В тот момент мне было все равно. Пусть бьет. Пусть делает что угодно. Хуже, чем эта тишина, уже не будет.

Я сделала шаг вперед, почти вплотную к нему. Наверное, это было безумием. Но во мне не осталось страха — только злость и какая-то странная, опустошающая смелость.

— Чудовище, — повторила я тише. Голос сел, превратился в шепот. Я смотрела в его глаза — голубые, холодные, и в них было что-то, чего я не могла прочитать. Что-то, что не укладывалось в образ безмолвного палача. — Знаешь, это даже подходит. Старинный особняк, заброшенный, в лесу. Молчаливый хозяин, который не показывает лица. И пленница, которую он держит в башне. Прямо как в сказке. Только в сказке чудовище было милым. А ты просто чудовище.

Он просто стоял. Смотрел на меня. И в его глазах — голубых, холодных — было что-то, чего я не могла прочитать.

— Убирайся, — сказала я.

Голос прозвучал тихо. Не истерично, не зло. Просто устало. Я развернулась, подошла к кровати и легла. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза.

Я слышала, как он стоит. Слышала его дыхание — ровное, тяжелое. Слышала, как скрипнула половица под его весом. Но я не открывала глаз. Не шевелилась.

Прошла минута. Другая. Потом я услышала шаги — медленные, нерешительные. Дверь скрипнула. Щелкнул замок.

И наступила тишина.

Я лежала, чувствуя, как затекли ноги, как холод поднимается от подушки к щеке, как медленно, по миллиметру, уходит напряжение из мышц. Я не плакала. Не думала. Не считала трещины на потолке.

Я просто лежала и молчала.

Свет за окном менял оттенки — от серого к белому, от белого к синему, от синего к сумеречному. Я не вставала. Не пила воду. Не смотрела на дверь, когда она открывалась и снова закрывалась — я слышала, как он заходил, стоял у порога, смотрел. Потом уходил.

Кажется, он перестал менять подносы с едой.

Я молчала.

К вечеру я всё ещё лежала в той же позе, свернувшись клубочком, и смотрела в стену. Во рту пересохло, голова кружилась, но внутри было странно спокойно. Словно я наконец перестала бороться. Словно я признала, что этот дом, эта комната, эта тишина — теперь моя реальность. И в этой реальности нет слов. Нет шуток. Нет переговоров.

Есть только я и стена.

И где-то за ней — чудовище, которое тоже молчит.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту, даже не заметив, как это случилось.

Глава 8

Голод — это не просто пустота в животе. Это когда всё тело становится ватным, голова гудит, как трансформаторная будка, а мысли вязнут, словно в густом сиропе.

К вечеру пятого дня моей забастовки я перестала ходить по комнате. Я просто лежала на кровати, завернувшись в колючее одеяло, и смотрела в стену. Даже страх темноты притупился, уступив место звенящей слабости.

— Я в порядке, — прошептала я пересохшими губами. — Просто небольшая детоксикация. Звезды Голливуда платят за такие ретриты бешеные деньги. А мне… бесплатно. Олл-инклюзив от похитителя-социопата.

Шутка получилась жалкой. Я даже не улыбнулась.

Дверь скрипнула, когда за окном уже сгустились сумерки. Я не повернула головы. Услышала тихие шаги, тихий стук подноса о деревянный стол. Запахло чем-то невероятным. Мясной бульон. Свежий хлеб. Мой желудок скрутило так болезненно, что я невольно застонала и свернулась в клубок.

Шаги замерли.

Я заставила себя открыть глаза и приподняться на локте. Он стоял у стола и смотрел на меня. В полумраке его глаза казались совсем темными, а шарф на лице — черной дырой, скрывающей всё человеческое.

— Можете уносить, — мой голос был хриплым, жалким. Я откашлялась, пытаясь придать ему хоть каплю моей былой уверенности.

Он не ушел.

Он подошел ближе. Встал у изножья кровати, засунув руки в карманы своих спортивных брюк. Смотрел на меня сверху вниз, неподвижный, как статуя.

— Что? — я попыталась сесть, но комната вдруг накренилась. Перед глазами поплыли черные мушки. — Ждете, когда я сдамся и начну умолять? Не дождетесь.

Я рывком спустила ноги на пол и попыталась встать. Мне почему-то казалось жизненно важным оказаться с ним на одном уровне, показать, что я не сломлена.

Это было ошибкой.

Колени мгновенно подогнулись. Пол рванулся навстречу, я инстинктивно выставила руки, ожидая жесткого удара о доски, но удара не последовало.

Он поймал меня.

Движение было настолько стремительным, что я даже не поняла, как оказалась в его руках. Жесткие пальцы впились в мои плечи. Я уткнулась носом в его грудь — твердую, как камень. Снова этот запах: кожа, ночная прохлада и чуть горьковатый табак. Мои ладони рефлекторно вцепились в его руки, чтобы не упасть.

Мир перестал вращаться, но сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, пробьет ребра.

Мы замерли. Я тяжело дышала, чувствуя, как его грудная клетка вздымается в ответ. Он не отпускал меня. И не пытался усадить обратно на кровать. Он держал меня так крепко, словно я могла разбиться вдребезги.

Я медленно подняла голову.

Мы оказались недопустимо близко. Я видела каждую ворсинку на черной ткани его шарфа, видела крошечный шрам у левой брови. Его глаза — светлые, льдистые — смотрели в мои с каким-то лихорадочным, напряженным вниманием.

— Вы… — начала я, но голос пропал.

Он вдруг разжал руки на моих плечах, но лишь для того, чтобы подхватить меня под колени и спину. Легко, словно я ничего не весила, он поднял меня на руки и опустил на кровать.

Я не успела возмутиться, как он развернулся, в три шага преодолел расстояние до стола и вернулся. В его руке была кружка. Бульон.

Он сел на край моей кровати. Матрас прогнулся под его тяжестью. Он поднес кружку к моим губам.

— Я сказала, что не буду… — слабо запротестовала я, отворачиваясь.

Он не убрал руку. Просто замер. Ждал. Я скосила на него глаза. В его взгляде не было ни злости, ни насмешки. Только упрямство. Такое же, как у меня, а может, и сильнее. Он будто говорил без слов: «Мы будем сидеть здесь до утра, пока ты не сделаешь глоток».