Дорогуша: Рассвет

Они все такие невыносимо слащавые, что мне охота грызть бетон. Эрика сегодня чуть не лопнула от восторга, когда сообщила, что «попечительский совет приходского центра согласился раскошелиться на подвесные кашпо с цветами для курительной зоны». Ну, знаете, чтобы люди могли любоваться фиалками, пока их опухоли пускают метастазы.

В общем, сижу я на этом ежемесячном съезде благостного куннилингуса, и нам надо ходить по кругу и говорить друг другу разные счастливые вещи. Я попала в одну команду с Эрикой, Дорин-Тугой-Пучок, Дебби Помешанной-на-Осликах, Однорукой Джойс и Андреа Всегда-у-Батареи. Эрика зачитывает бесконечный список поводов для радости, что лично меня очень удивляет, потому что у нее такое лицо, что даже слепой ребенок разрыдался бы. Настает моя очередь.

– Эм… – начинаю я. – У меня ничего нет.

– Ну что ты! – восклицает Дебби Помешанная-на-Осликах. – Что-нибудь наверняка есть.

– Трудновато сейчас придумать что-нибудь хорошее. В мире происходит так много зла.

– Да, но мы выбираем любовь, – говорит Андреа. – Возможно, сейчас требуется больше усилий, чтобы ее отыскать, но она всегда здесь. И у тебя наверняка есть счастливые мысли, хоть немного!

– Нет, – говорю я. – Счастливых мыслей у меня нет совсем. Я вообще не из тех, кого они посещают.

Дорин-Тугой-Пучок всплескивает руками.

– Может, если бы ты была из тех, тебе было бы проще что-нибудь придумать?

– Возможно, – говорю я, ощущая, как подкатывает изжога. У меня в голове Дорин уже лежит плашмя на спине под гидравлической бурильной машиной, а я заношу палец над кнопкой «Пуск».

Она поджимает губы.

– Может быть, тебе стоит пересмотреть свое мироощущение?

– Может быть, – отвечаю я.

– Ну? Появилась какая-нибудь счастливая мысль? – спрашивает она.

– После того как вы велели мне, чтобы она появилась? Ну хорошо, да, появилась.

Дорин хмурится и выжидательно на меня смотрит.

– Ну? И какая же это мысль?

Я не свожу с нее глаз и улыбаюсь.

– Не скажу, а то не сбудется.

Позже Дебби Помешанная-на-Осликах читает поучительное место из Евангелия от Луки про грешницу, которая омыла Ему ноги слезами. Мораль там такая, что тот, кто согрешил, заслуживает прощения, потому что верит в Бога.

Вечер можно считать полнейшим провалом, если его самый приятный момент – это когда тебе дарят Библию. Мне подарили «Библию Благой Вести».

Думаю, меня в ЖМОБЕТе не любят. Я несколько раз слышала, как кто-то шептался об «ужасном сыне Элейн», и ловила на себе косые взгляды, особенно от Эдны и Дорин. Раздражать людей – это единственное, что мне осталось из развлечений, так что в следующем месяце я опять поеду на встречу. И, кстати, Библию свою тоже прочту.

Посмотрим, какие соображения есть у Бога относительно того вида грешниц, к которым отношусь я.

Среда, 25 июля

11 недель и 3 дня

1. Сандра Хаггинс.

2. Люди, которые пользуются хештегом #семьяэтовсё.

3. Люди, которые хвастаются тем, что украли какую-нибудь вещь из Букингемского дворца, – и что теперь, представить вас к королевской награде? Вы, кстати, как раз в подходящем месте для этого.

4. Хелен из «Рожаем вместе», которая хочет запретить фейерверки, произведения Чарльза Диккенса и гифки с клоуном в Твиттере. Все это якобы «триггеры».

5. Питер Андре.

Прикована к постели и нахожусь одной ногой в безумии. Посмотрела все серии «Кошмаров на кухне» от первой до последней, хотя раньше уже видела этот сериал целиком. Встаю только для того, чтобы попить, пописать или поблевать, но и от этого у меня кружится голова. Лежу и падаю в бездонные кроличьи норы интернета. Конечно, я бы могла почитать что-то из книг для беременных, которые Элейн берет для меня в библиотеке («Чего ждать, когда вынашиваешь» или «Будущая мама: Ежедневное руководство на пути к самому чудесному периоду твоей жизни»), но я не люблю брать с собой в постель библиотечные книги. Никогда не знаешь, что с ними до тебя делали. Или на них.

Так что ограничиваюсь онлайн-чтением, в основном новостными сайтами «Баззфид», «Басл» и «Джезебел». Знаете, наверное, как бывает: ищешь в сети что-нибудь одно, а оно заводит тебя куда-то еще, и вот ты уже, сам не зная почему, читаешь длинный текст про Джеффри Дамера[15], водное поло или псориаз, которого у тебя даже нет. Я, например, каким-то образом попала на YouTube и начала смотреть документальный фильм «Убийство, которое меня прославило».

«Чудо Прайори-Гарденз».

Я пересматриваю это каждый раз, когда хочу увидеть папу. Почти весь фильм – это интервью, которое берут у мамы и папы, они сидят на плетеном диване в зимнем саду нашего старого дома, крепко взявшись за руки, как будто вот-вот сиганут вдвоем в пропасть.

Все родители в фильме вспоминали страшный момент, когда им сказали, что их ребенок погиб. А мой папа вспоминал момент, когда ему сказали, что я – единственная, кто выжил. Мама еще крепче стискивает его руку. Папа опускает голову, рука скользит по глазам, утирая слезы.

– Я все никак не мог это осознать. Я же был уверен, что она тоже погибла. Она наше чудо.

Мой большой папа, непобедимый боксер, сидел с красными от слез глазами.

– Кто-то сверху нам в тот день здорово помог, что правда, то правда.

Мама в фильме почти ничего не говорит – только поддакивает папе и продолжает смотреть прямо перед собой, как кролик, попавший в свет фар. Сохранилась запись того, как она обнимает меня у больницы, когда меня выписали. С годами мне все отчаяннее недоставало ее объятий.

Дальше шла вставка из домашних видеосъемок погибших детей: двухлетний Джек задувает свечи на торте. Кимми на руках у отца в родильном отделении. Эшли топает по снегу в красных сапожках. Близнецы едят мороженое. Их мать в прошлом году приняла участие в конкурсе «Британия ищет таланты», но на одной душещипательной истории далеко не уедешь, особенно если поешь херово.

Сохранился старый выпуск новостей – из тех времен, когда ведущие еще не поседели, – видео, на котором люди приносят цветы к дому номер двенадцать. Вой родителей, пытающихся прорваться сквозь полицейский кордон. Блестящий придверный коврик. Маленькие носилки – три штуки. И наконец – главный кадр: я, вся вялая и обмякшая, завернутая в перепачканное кровью одеяльце с кроликом Питером.

Ну а дальше – знаменитые фотосъемки того, как несколько недель спустя меня вывозят из больницы в инвалидном кресле с плотной бинтовой повязкой на бритой голове.

Я в шапочке получаю в подарок гигантского плюшевого мишку в программе «Сегодня утром».

Мой первый день в школе, папа завозит меня в главное здание, и мы останавливаемся, чтобы газетчики могли нас сфотографировать.

Вот я показываю два больших пальца в первый день средней школы.

Потом – два больших пальца после выпускных экзаменов.

«Ну разве она не молодец?» на первой полосе «Дейли Миррор», где я рассказываю, что приступаю к экзаменам, необходимым для поступления в университет, потому что хочу стать писателем.

Еще было интервью с психиатром – доктором Филипом Моррисоном, который пытался помочь убийце, Энтони Блэкстоуну, бороться с приступами гнева.

Фил, от тебя всего-то требовалось сделать свою работу!

«Это была бомба замедленного действия, – рассказывал Фил. – Семья Эллисон понимала, что брак у них несчастливый, по разным признакам было очевидно, что он во всем ее контролирует и проявляет агрессию. Постоянно ей звонил. Отслеживал все ее перемещения. Следил даже за тем, что она ест, – волновался, как бы она не поправилась. Сестра умоляла ее уйти от него, и однажды Эллисон набралась храбрости. На первый взгляд казалось, что они пришли к обоюдному согласию, и Блэкстоун не возражал против ее решения. Но уход Эллисон сработал как детонатор».

Это Фил поставил мне после Прайори-Гарденз диагноз «посттравматическое расстройство», хотя мама и настаивала на том, что это всего лишь «болезнь роста» и, когда я стала постарше, «гормоны». После каждого сеанса он дарил мне наклейку со Скуби-Ду. Одно из главных разочарований взрослой жизни – нам перестают дарить наклейки.

На том месте, где раньше стоял дом, теперь детская площадка и на солнечных часах рядом с горкой – табличка с именами всех детей. И с именем миссис Кингуэлл. Моего имени там, конечно, нет, ведь мне одной повезло.

Когда отец рассказывает об этом, я чувствую, как ему грустно. А больше я ничего не чувствую. Я даже Блэкстоуна не могу ненавидеть, потому что он мертв.

Заключительные кадры фильма – съемка в реабилитационном центре, где мы с Серен играем в моих Сильванианов. Вокруг нас, там и тут, коробки, перевязанные лентами с огромными бантами. Я лежу в постели и смотрю, как она ходит игрушечными фигурками по моему животу и рассказывает мне сказку про мышей. Меня вдруг будто молнией озаряет, что ведь, кроме нее, у меня никого не осталось на всем белом свете – никого, кто знал бы меня настоящую. И хотя теперь она меня презирает, я все равно ужасно по ней скучаю.

Прайори-Гарденз тоже стал детонатором – в моей судьбе. Если бы не он, не заболела бы мама. Если бы не он, не сдался бы папа. Если бы не он, я бы не оставалась эмоционально глуха ко всему, кроме смерти. Я ничего не чувствую, если не убиваю. А когда убиваю – чувствую всё.

Нам подбросили еще одну записку. На этот раз я успела заметить человека, который ее принес и теперь размашистыми шагами удалялся по набережной: крупный мужчина в синих джинсах и кофте с капюшоном. Ни одного нового слова – все точно так же: «Другому не стоит хеллоу» и номер.

– Иди на хрен! – закричала я в щель для писем, смяла бумажку и прошаркала обратно в гостиную. По одному из центральных каналов начался Гордон Рамзи: он консультировал плачущего повара, который потерял все свои микроволновки.

Вернулся Джим: риелтор говорит, что квартирой Крейга заинтересовались две пары. Судебно-медицинская экспертиза закончена, так что Джим выставил квартиру на продажу, чтобы начать выплачивать гонорары адвокатам. Одна из пар ждет ребенка. Я представляю, как они ходят по квартире, взявшись за руки, заглядывают в наши гардеробы и говорят о том, какой «приятный вид с балкона». Заглядывают в кухонные шкафчики, которые у меня на глазах Крейг мастерил своими руками той осенью, когда мы познакомились. Мы тогда забрали из приюта Дзынь – маленький теплый клубок карамельного мороженого, который лизнул меня в щеку и перестал дрожать, как только я взяла ее на руки. Сейчас мне только таким способом удается отобрать Дзынь у Джима.

Суббота, 28 июля

11 недель и 6 дней

1. Кафе, в которых тосты или кексы заранее намазывают маслом.

2. Тип, который продолжает кидать нам в щель для писем непонятные записки.

3. Ведущие прогноза погоды, которые стоят среди такого урагана, что кажется, он в состоянии выдуть у человека из глаз катаракту, и говорят: «Ветер сегодня такой силы, что даже не верится».

Библия моя, похоже, не в состоянии дать толковый совет, как не чувствовать себя такой разбитой – ну, если не считать фразочек вроде «Посвяти все помыслы Господу Богу» или «Длань Господня подымет тебя, если будешь верить». А вообще неплохое чтиво. С Далилой они, конечно, намудрили: клинический случай.

Пришло сообщение от Марни: «Как насчет похода по магазинам за беременными шмотками? Я могу быть шофером! Марни x».

Я по-прежнему злилась, что она так долго мне не писала, но она предлагала меня подвезти, поэтому – дареные кони и все такое.

По дороге туда были ужасные пробки, но Марни пребывала в отличном настроении, и, когда есть о чем поболтать, часы, проведенные в машине, вообще не ощущаются. Мы рассказывали друг другу о своих семьях и о том, как все наши родители умерли, как я почти не разговариваю с Серен, которая живет в Сиэтле, а Марни почти не разговаривает со своим братом Сандро, который живет в Италии и ведет там художественные курсы для взрослых.

– Из-за чего вы с ним не разговариваете? – спросила я.

– Ну знаешь, как бывает: мы вырастаем и все больше друг от друга отдаляемся… – сказала она и в подробности вдаваться не стала. – А у вас с Серен разве не так?

– Нет, Серен говорит, что я психопатка, как и наш отец.

Марни оторвала взгляд от дороги.

– Ты правда психопатка?

Я пожала плечами.

– Немножко.

Она рассмеялась. Видимо, решила, что я шучу, не знаю. Мы поиграли в буквы на номерах машин, а еще у нее в бардачке обнаружились мармеладные бутылочки и кислые вишневые леденцы, а в плейере – Бейонсе, так что я была на седьмом небе.

– Тим не любит, когда я ем сладости дома, – сказала она и тут же прикусила губу, будто пожалела, что проговорилась. – Он подсадил меня на чернику, и теперь я ем ее вместо конфет. Черника – это невероятно полезно.

– Да, мне Элейн прочитала лекцию о пользе черники. Она мне готовит такие, знаешь, мерзкие батончики из черники, чтобы я ими перебивалась, когда проголодаюсь. На вкус точь-в-точь использованный чайный пакетик вперемешку с ногами. А почему Тим не разрешает тебе есть сладкое?

– Боится диабета и всего такого.

Из колонок зазвучала Halo, и, к моей огромной радости, Марни выкрутила громкость на максимум.

– Это моя любимая! – сказала она.

– Моя тоже, – соврала я. Вообще-то моей любимой была 6 Inch из альбома Lemonade, но мне не хотелось нарушать красоту момента.

Скоро мы уже пели. Ничуть не стесняясь. Замахивались даже на самые высокие ноты. Это было так легко, так естественно. Как будто мы дружим уже много лет. А все благодаря Королеве Би[16]. Мы пропели всю песню до конца…

И тут у нее зазвонил телефон.

Он звонил дважды, оба раза это был Тим: сначала спросил, где она и с кем (мне пришлось сказать: «Привет»), а потом – есть ли у них дома порошок от муравьев. Большую часть времени говорила Марни, и я заметила, что она постоянно спрашивает одобрения. «На ужин котлеты по-киевски, ничего?» и «Я вернусь около шести, ничего?» Его голос показался мне похожим на дедушкин.

– Мой дедушка тоже всегда контролировал бабушку, – сказала я, когда она закончила разговор.

– Нет-нет, дело не в этом, – возразила Марни, впервые за все время не улыбнувшись и не хихикнув в конце фразы. – Просто он обо мне беспокоится, особенно сейчас.

– Бабушка винила меня в дедушкиной смерти. Она говорила, что это я его убила.

Марни быстро оглянулась и включила поворотник, чтобы съехать с трассы. Мы остановились перед светофором.

– Почему она так говорила?

– Потому что это произошло у меня на глазах. Он пошел купаться, и у него случился сердечный приступ. Он любил плавать в реке. Я сидела на берегу, смотрела на него и ничего не делала. Он утонул.

– О господи, – сказала она; как раз зажегся зеленый. – Сколько тебе было?

– Одиннадцать.

– Ну конечно ты не могла ничего сделать, ты была совсем маленькая. Это ужасно, когда взрослый человек возлагает такую ответственность на ребенка.

– Наверное. Она меня в то лето еще и с мистером Блобби[17] познакомила. Настоящей садисткой была моя бабуля.

Она не засмеялась – только похлопала меня по коленке. И я решила, что расскажу ей. Слова были заряжены и готовы вылететь наружу: я приготовилась рассказать ей о том, что в то утро я видела, как дедушка ударил Серен за то, что она не принесла из курятника яйца, и что мне захотелось его убить. Столкнуть его с лестницы или в цементный раствор или обрушить топор ему на затылок, пока он укладывает дрова в поленницу. Но я так и не сказала этого Марни. Не сказала, что наблюдать за тем, как дед тонет, было для меня исключительным наслаждением. Я оставила это при себе, потому что Марни похлопала меня по коленке и, видимо, для нее действительно было важно, что я ни в чем не виновата. Мне понравилось это ощущение. Не хотелось, чтобы оно заканчивалось.

В торговом центре было море людей, и у меня, в отличие от Марни, которой доставляло удовольствие шататься по магазинам и примерять вещи, во всем организме не имелось ни одного малюсенького атома, которому было бы какое-то дело до одежды для беременных. Марни себе так ничего и не купила – даже из тех вещей, которые ей очень понравились. Платья, охарактеризованные ею как «убийственные» или «шикарные», она прикладывала к себе и тут же возвращала обратно на вешалки. Когда я ей на это указала, она ответила:

– А, да я все равно наверняка не буду их носить. Деньги на ветер.

– Он тебе, наверное, раз в неделю выдает фиксированную сумму, да?

– Нет, – сказала она. – У меня свои деньги.

– Дедушка выдавал бабушке еженедельное довольствие, но она и его никогда не тратила. Все припрятывала. Я так и не узнала почему.

На обед мы заскочили в кафе при универмаге «Джон Льюис». Я заказала блинчик с лимонным и ванильным мороженым, а Марни – салат.

– Господи, да возьми себе хоть немного углеводов, – сказала я, пока мы стояли у прилавка и смотрели, как подавальщик зачерпывает для меня шарик ванильного. – У тебя же слюнки текут!

– Мне нельзя, – сказала она и прикусила губу.

– Почему?

– Скользкая дорожка, сама знаешь!

Мы сели, и рядом с тарелкой Марни тут же оказался телефон.

– Ну, расскажи мне про своего Тима, – попросила я. – Какой он?

Ее выражение лица сразу изменилось, и голос понизился:

– Он занимается пластиковыми стеллажами, управляющий отделения на кольцевой дороге. Работать приходится допоздна, но ему нравится.

– А ты что делала до декрета?

– Работала в муниципалитете – администратором в отделе вывоза мусора. Но это только последние полгода. До этого я была танцовщицей.

– И что ты танцевала?

– Балет и чечетку. Вела уроки.

– А почему перестала?

– Ну, мы перебрались сюда из-за работы Тима, а потом я забеременела.

– Но ведь ты сможешь когда-нибудь вернуться к танцам?

– Вряд ли. В муниципалитете платят лучше. Но танцевать мне, конечно, нравилось.

Телефон рядом с ее тарелкой зазвонил.

– Извини, я быстро… Аюшки… Ага… было бы здорово… мне нравится… Да, мы все еще с Рианнон. Заехать за чем-нибудь?.. Хорошо… Целую.

Она вернула телефон на стол.

– Тим? – спросила я, жуя блин.

– Да-а, – улыбнулась она, театрально закатив глаза. – Бронирует отель на следующие выходные. Шесть лет брака – что-то вроде бэбимуна.

– Шесть лет, – проговорила я. – Это, кажется, деревянная свадьба?

– Я не знаю, – сказала она.

– Деревянная фигурка для сада или еще какое-нибудь садовое украшение?

– Он не любитель украшений. Мне от мамы досталась целая коллекция разных фарфоровых штучек, но выставлять их на видное место мне не разрешается.

– Не разрешается?

– Да ну, это всего лишь кучка балерин с отколотыми пучками. Я в них в детстве играла, как в куколки. Мама покупала мне по одной за каждый сданный экзамен.

Я по-настоящему хороша в нескольких вещах: умею защищать беззащитных, не выходить из роли нормального человека, которого можно пускать в приличное общество, и легко угадываю в людях уязвимость. Я угадываю ее так же безошибочно, как запах дерева карри в саду, полном роз. От Марни уязвимость исходила буквально волнами.

– Ты уверена, что это не Тим заставил тебя бросить танцы?

Она одновременно нахмурилась и рассмеялась.

– Да нет же, это был мой выбор. Но вообще он прав: зарплата там просто отстой. – Она погладила себя по животу. – Я ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Прекрасный дом, стабильная работа, и к тому же вот-вот родится здоровый малыш…

Дедушка заставил Медовый коттедж чучелами животных. Ласки, горностаи и крошечные птички, которых он сшибал с деревьев из пневматики. Бабуля их терпеть не могла. Говорила, что у них такой вид, будто они бесконечно страдают от боли. Сама она любила заварочные чайники «Каподимонте», амуров и фарфоровые розочки, но хранила все это завернутым в пузырьковую пленку в коробках, потому что «они только и делают, что бьются».

– По-моему, надо выставить твоих балерин на всеобщее обозрение, – сказала я Марни, собирая ванильную лужицу блином.

– Да ладно, ерунда, – сказала она и снова поковырялась в салате.

Я собиралась спросить, что значит «ерунда», но она пронзила вилкой латук и перескочила на другую тему:

– Так ты и после рождения ребенка планируешь жить с родителями Крейга?

Я не успела рта раскрыть, как ее телефон снова заверещал.

– Аюшки, зай… А, да, конечно, заскочу… хорошо… ага, все еще с Рианнон. О, здорово. Ага, ладно. Спасибо, мой хороший, увидимся. Я тебя люблю… Пока.

У меня брови полезли на лоб от изумления.

– Надо купить картошки. Так на чем мы там остановились?

– На том, что мы с тобой разговаривали, а тип, с которым ты спишь, позвонил тебе два раза, и оба раза – ни о чем.

Она продолжала хрустеть салатом. Мы сидели и молча смотрели, как мамаши сражаются с колясками, их дети скачут туда-сюда, старые друзья встречаются и обнимаются. За соседним столом папа обсуждал с двухлетней дочкой выбор, представленный в меню, как будто учил ее читать. Когда им принесли еду, он нарезал жареную картошку на ее тарелке и показал, как на нее следует дуть. Девочка не захотела есть сама и потребовала, чтобы он ее кормил, поэтому одной рукой он пользовался, чтобы поесть самому, а второй закладывал еду в рот ребенка.

Спустя некоторое время наш разговор возобновился, и нам снова было легко друг с другом: я рассказывала про ЖМОБЕТ и умоляла, чтобы Марни в следующий раз пошла туда со мной и защитила меня от промывания мозгов их насильственной добротой. Я стала рассказывать ей про смешные прозвища, которые всем им придумала…

И тут ее телефон зазвонил снова. Я увидела на экране: звонит Тим. Марни состроила извиняющуюся гримасу.

– Это последний раз, обещаю… Да, милый… ага, думаю, да… О, здорово, молодец… да, по-моему, это классная м…

Я выхватила телефон у нее из руки и нажала на кнопку отбоя.

Марни вспыхнула и вцепилась в телефон.

– Ты что? Зачем?!

– Ну, во-первых, затем, что это невежливо – отвечать на звонки во время разговора…

– У него перерыв на обед! В другое время он мне не сможет позвонить!

– …а во-вторых, твой муж ведет себя как невозможно унылое говнище.

Она перезвонила ему и следующие десять минут без передышки извинялась и на профессиональном уровне сносила его вонь и истерику, пока я доедала торт и допивала чай. Вернувшись за стол, она медленно выдохнула.

– Вроде ничего. Обошлось.

– Слава тебе господи, – сказала я, не переставая жевать. – А то я так волновалась.

– Рианнон, зачем ты это сделала?

– Затем, что ты делишь постель с врагом. И я решила вмешаться.

– Пожалуйста, никогда больше так не делай.

Повисло молчание.

– Эллисон, воспитательница из Прайори-Гарденз, длительное время подвергалась домашнему насилию.

– Я НЕ ПОДВЕРГАЮСЬ ДОМАШНЕМУ НАСИЛИЮ! – закричала Марни.

Несколько человек оглянулось. Она втянула плечи.

– Я и не говорю, что ты подвергаешься.

– Ты просто его не понимаешь. У меня все в порядке.

– А ты объясни мне. Попробуй – вдруг пойму?

Марни нахмурилась.

– Вообще-то это вообще не твое дело.

– Два «вообще».

– Неважно.

– Покажи мне свой телефон.

– Что?

– Покажи мне телефон.

– Нет.

Я снова выхватила трубку у нее из рук, и Марни попыталась отнять ее обратно.

– Рианнон, отдай! Сейчас же верни мой телефон!

– Люди добрые, к беременной пристают! – заорала я, и еще несколько человек оглянулось посмотреть, как я отбиваюсь от приставаний, но во всем кафе не нашлось ни одного человека, которому стало бы по-настоящему интересно. Очень типично. Беременные почти невидимы человеческому глазу.

На заставке у Марни стояло совместное селфи с Тимом. Она улыбалась, а он стоял у нее за спиной и обнимал – как будто пытался задушить. Хмм, по-арийски привлекательный, но, на мой вкус, уж слишком живой. Я заглянула в историю звонков и сообщений и, утвердившись в своих подозрениях, вернула телефон. Щеки у Марни пылали, она подхватила куртку и торопливо ее натягивала.

– Пятьдесят семь звонков. За два дня. И при этом вы с ним живете вместе.

Она на меня даже не взглянула. Перекинула ремешок сумки через плечо и выбралась из-за стола.

– Сто семьдесят шесть сообщений за неделю, – крикнула я ей вдогонку, пока она ковыляла – на максимальной возможной скорости – прочь из кафе.

Она резко обернулась.

– И что? Он обо мне заботится. Я тебе говорила!

Мы зашли на эскалатор.

– То, что вы женаты, еще не означает, что ты ему принадлежишь. Такое только в песнях дурацких панк-рокеров бывает!