Эхо памяти

Первым делом он прошел в санузел – компактную капсулу блестящего пластика. Включил воду и тщательно, до красноты, почти до боли, вымыл руки сильным, антисептическим корпоративным мылом с запахом «лесная свежесть». Он тер кожу, счищая невидимую грязь, смывая призрачное ощущение масла, въевшегося в поры. Оно не уходило. Оно было под кожей. Внутри.

Затем он подошел к стене, ввел код на незаметной панели. Раздался тихий щелчок, и открылся маленький сейф, встроенный в конструкцию. Там, среди немногих личных документов и наличных кредитов (редкость в мире безнала), лежал единственный не корпоративный, не подключенный ни к каким сетям предмет – старый, потрепанный диктофон «Соната-20», выпущенный лет сорок назад. Аналоговый, на магнитных микрокассетах. Он купил его на барахолке в Нижнем рыночном кольце в первые месяцы работы, на смутном, неосознанном импульсе, который сам тогда не понял. В нем была неубиваемая атомная батарейка, и он никогда не ломался. Айк называл его «Каменным гостем». Молчаливым исповедником.

Он взял диктофон, потяжелевший от времени и тайны, вернулся в основную капсулу и сел на край кровати-платформы. Нажал кнопку записи. Красный глазок загорелся тусклым, но уверенным светом. Он поднес диктофон ко рту, но несколько секунд молчал, слушая тихое, ровное, честное шипение пустой ленты. Это шипение было, пожалуй, самой правдивой вещью в его жизни. Фоновый шум вселенной, не тронутый редакторами.

– Протокол личный, – наконец начал он, и его голос в тишине капсулы звучал хрипло, устало, по-человечески уязвимо. – Дата: 17 октября. Время: 20:47. Отчет о сеансе 447-Дельта завершен. Технически успешен. Пациент стабилен. Наблюдатель удовлетворен.

Он замолчал, глядя в белую, пустую стену напротив, как будто пытался разглядеть в ней ответы.

– Побочный эффект оператора, – продолжил он тише, почти шепотом. – Категория: не классифицирована. Произошла интенсивная интервенция постороннего энграмма. Происхождение: не из целевой памяти пациента. Характер: гиперреалистичный, полный мультисенсорный пакет. Тактильный пакет: тепло в ладонях, низкочастотная вибрация. Обонятельный: машинное масло, металлическая стружка, древесная пыль, запах пота. Слуховой: механический скрежет, переходящий в ровную работу механизма, женский голос с характерной хрипотцой. Содержание голоса: «Получилось, Лео. Я знала, что ты сможешь». Ключевой идентификатор: мужское имя, «Лео». Источник… – он сделал паузу, – неизвестен. Нелокализуем. Эмоциональный остаток у оператора: значительный. Чувство глубокого удовлетворения, мастеровой гордости. Последующая физиологическая реакция: мигрень степень 9. Выводы: требует изучения. Возможен скрытый дефект нейроинтерфейса или… латентные последствия старой травмы.

Он остановил запись. Подумал. Потом снова нажал кнопку и добавил уже совсем тихо, глядя на свои чистые, бледные, тонкие руки хирурга памяти:

– Руки… Они чувствовали. Мои руки помнят то, чего не помню я. Ощущение тяжести механизма. Точность движений, которой у меня нет. Вопрос: чьи это были руки? И почему они теперь… мои?

Он выключил «Каменного гостя», крепко сжал его в ладони, чувствуя шершавость старого пластика, затем спрятал обратно в сейф. Сейф закрылся с едва слышным шипением.

Он подошел к окну-экрану. Нажал кнопку, отключив симуляцию идиллии. Экран стал прозрачным, показав настоящий, ничем не приукрашенный вид. Ночной город-спрут. Башни Верхнего Сектора, уходящие в задымленное, вечно оранжевое от светового загрязнения небо, увитые гирляндами рекламных голограмм, мерцающих, как бирюзовые и пурпурные язвы. Ближе – серые, унылые жилые массивы Среднего пояса, похожие на гигантские ульи, испещренные тысячами одинаковых светящихся окон. И далеко внизу, в непроглядной, густой тьме, изредка прорезаемой одинокими, подозрительными огнями или всполохом сирен, – Подспудье. Бездна. Место, куда сбрасывают отходы, физические и социальные.

На соседней башне, прямо на уровне его капсулы, плыла, переливаясь, гигантская голограмма – стилизованное изображение женщины в античных robes, с кадуцеем в руке. Логотип «Мнемосины». Её лицо было спокойным, материнским, всепонимающим. Она мягко улыбалась, и её взгляд, казалось, был направлен прямо на него. Под ней бежала строка, сменяя слоганы: «ВАШЕ ПРОШЛОЕ – В НАДЕЖНЫХ РУКАХ. ВАШЕ НАСТОЯЩЕЕ – БЕЗОПАСНО. ВАШЕ БУДУЩЕЕ – БЕЗУПРЕЧНО. МНЕМОСИНА: МЫ ХРАНИМ ВАС».

Айк смотрел на эту улыбку. Он не видел богиню памяти. Он видел код, который её создавал. Видел гигаватты энергии, затрачиваемые на её поддержку, серверные фермы, команды маркетологов и психологов, которые придумали каждый её pixel, каждый поворот головы. Он был частью этой машины. Её важной, высокооплачиваемой, но все же шестеренкой.

И сегодня одна из шестеренок дала сбой. Пропустила чужеродный бит информации.

Он отвернулся от окна, сел за свой служебный терминал – плоский, почти невесомый экран, встроенный в поверхность стола. Ввел многоуровневый пароль, сканировал сетчатку. Система «Хеликон» – внутренняя, сверхзащищенная сеть «Мнемосины» – приветствовала его холодным, синим светом и коротким звуковым сигналом.

Его пальцы зависли над сенсорной клавиатурой. Мысль, которая зрела в нем все эти часы, наконец оформилась в четкое, безумное и необратимое решение. Это было против всех правил, против протоколов, против основ его безопасности. Использование служебного доступа уровня «Сигма» для личных, немотивированных запросов каралось не просто увольнением. Это каралось «профилактической аудиторией» – глубокой проверкой с неизбежной «коррекцией» найденных аномалий. Стиранием любопытства. А возможно, и не только его.

Но что-то сильнее страха гнало его вперед. Не просто любопытство. Жажда. Жажда понять, что за призрак вселился в его разум. Что за эхо отозвалось в его собственной пустоте. Кто этот Лео, чье присутствие ощущалось реальнее, чем стены капсулы?

Он открыл интерфейс запроса к Глобальному Архиву. Не к внутренней базе данных «Мнемосины» о клиентах, а к центральному хранилищу Мегаполиса «Олимп», гигантскому кристаллу квантовой памяти, где хранились биометрические данные, налоговые отчеты, медицинские карты, записи камер наблюдения, социальные рейтинги, история передвижений, покупок, коммуникаций (с одобрения безопасности) каждого гражданина от момента зачатия (по данным генетического паспорта) до смерти и погребения. Архив был не истиной. Он был законом. Если чего-то не было в Архиве, этого не существовало в легитимной реальности. Это было официальным небытием.

В пустой строке поиска он одним резким, отрывистым движением напечатал: ЛЕО.

Поле для уточняющих параметров (фамилия, дата рождения, ID) он оставил пустым. Это был слепой выстрел в абсолютную темноту. Глупость. Но другого пути не было.

Его палец замер над виртуальной клавишей «ENTER». Сердце заколотилось где-то в основании горла, сухо, часто, как барабанная дробь перед казнью. Он нажал.

Экран потемнел, поглотив свет. Пошел процесс верификации его запроса. Его служебный код, уровень доступа «Сигма-Тень», замаскированная причина запроса (он выбрал шаблонную отмазку: «Общая сверка, процедура пост-операционного контроля качества, поиск возможных конфликтов памяти»). Система мигала, обрабатывая, сверяя права, отправляя запрос в недра «Олимпа». На экране проплывали стандартные, гипнотические строки о соблюдении конфиденциальности, об уголовной ответственности за несанкционированное использование и распространение данных, о том, что каждая операция логируется и аудируется.

Айк не читал. Он знал это наизусть. Он пристально, не моргая, смотрел в центр черного экрана, чувствуя, как ладони становятся влажными, а во рту пересыхает. Тишина в капсуле стала давящей, звенящей.

Прошло десять секунд. Двадцать. Слишком долго для простого запроса.

Экран снова засветился.

Не постепенно, а сразу, резко.

На чистом, идеально белом фоне, ровным, безличным, ультрачитаемым шрифтом «Интерфейс-Стандарт», появился ответ.

Всего одна строка. Ни логотипов, ни подписей, ни ссылок для уточнения.

СООТВЕТСТВИЙ НЕ НАЙДЕНО.

Айк моргнул. Перечитал. Его мозг, отточенный на анализе сложнейших нейронных паттернов, на секунду отказался воспринимать простейшую информацию. Он медленно, как во сне, повторил действие. Стер строку. Снова набрал: ЛЕО. На этот раз добавил все возможные параметры: расширенный поиск, все административные секторы, включая архивные, деактивированные, помеченные на удаление и даже карантинные зоны. Включил поиск по фонетическим вариациям имени, по голосовым отпечаткам (хотя откуда у него голос Лео?), по возможным ДНК-следам (абсурд), по аномальным паттернам передвижения или финансовой неактивности.

ENTER.

На этот раз система думала ощутимо дольше. Индикатор в углу показывал сканирование глубин Архива, доступ к которым имели единицы даже внутри «Мнемосины». Прошла минута. Две. Айк сидел не двигаясь, превратившись в статую ожидания.

И снова – тот же результат. Та же белая, безжалостная пустота. Та же одна, убийственная строка.

СООТВЕТСТВИЙ НЕ НАЙДЕНО.

В мире, где каждый чих, каждый шаг, каждый вздох, каждая потраченная кредитка были учтены, отсканированы, взвешены, проанализированы и занесены в вечный цифровой некролог, это было невозможно. Это нарушало законы физики информационного общества. Даже мертвые оставались в Архиве, помеченные черным крестиком и датой. Даже преступники, лишенные гражданства и стертые из публичного поля, оставляли в нем шлейф – записи о судах, приговорах, биометрию с мест задержаний. «Не найдено» в таком контексте означало только одно: человека с таким именем/идентификатором не только никогда не было живого. Его никогда не было вообще. Он не рождался. Не получал ID-чип. Не дышал городским воздухом, не ел синтетическую пищу, не смотрел рекламу, не оставлял углеродный след. Он был теоретическим нулем. Информационным вакуумом.