Император Александр I и его окружение. Воспоминания фрейлины свиты двух русских императриц о высшей знати времен Отечественной войны 1812 года

– Что ж! Хотя у меня нет такой привычки, я подчинюсь обычаям этого дома, и, умоляю вас, не беспокойтесь из-за меня.

Император спросил генеральшу, проводит ли она зиму в городе. Она ответила, что раньше всегда так делала, но нынешние обстоятельства (отсутствие торговли) вынуждают каждого сократить расходы.

– Да, – сказал он. – И еще более следует опасаться последствий.

– Если я чему завидую, – сказала генеральша, – так это счастью моей семьи, обосновавшейся в глубине Белоруссии.

– Конечно, ведь это дальше от границы, но я еще надеюсь, что все уладится.

– Дай-то бог.

– Я проезжал через земли графа Шадурского. Он ваш родственник?

– Он мой брат.

– Это не он предпринял строительство большого канала?

– Он самый, сир.

– Я очень рад тому, как он принял моих гвардейцев.

Император, очевидно, не знал, что сын господина Шадурского, прекрасный молодой человек, собирался жениться на дочери графа Толстого, которая, как и ее мать, была католичкой, втайне от графа. Эти дамы вставали рано утром, слушали мессу в иезуитском монастыре и возвращались готовить чай графу, простодушно верившему, что члены его семьи только что встали с постели.

Ужин был сервирован. Его величество подал руку хозяйке дома, и все прошли в ярко освещенную большую залу, к столу, украшенному цветами. Император никак не хотел садиться на почетное место; он с очаровательной живостью нарушил порядок, сказав:

– Позвольте мне быть простым человеком, я так счастлив в такие минуты.

– Это отдых для вашего величества, – заметила генеральша.

Доротея сделала князю Волконскому, сидевшему между нею и мною, очень справедливое замечание, что почетным является то место, на которое сядет его величество.

Все окружавшие императора обожали его и радовались, когда говорили нечто лестное для их августейшего повелителя. Я разговаривала с графом Толстым о весне и сказала, что она в этом году удивительно запаздывает, но присутствие его величества подарит нам два ясных дня. Эта безвкусность очаровала доброго гофмаршала.

Его величеству подали первое блюдо, однако он сделал знак, чтобы оно было передано двум его соседкам по столу, которые решили, что император отказался от него, но он лишь хотел, чтобы дам обслужили вперед. Потом император стал ухаживать за своими соседками, подливая им венгерское вино, которое он называл по-польски stare wino, говоря, что они четверо, то есть его величество, князь Волконский, граф Толстой и Виллие, оценили ужин по достоинству.

– Вот великий едок, – указал он на князя. – Никто и не подумает, что он плотно пообедал.

Князь с довольно хмурым видом сказал мне:

– Его величество называет обедом съеденные в одиннадцать часов кусок цыпленка и яйцо.

Граф Толстой:

– Да, император никогда не позволяет брать с собой провизию, а потом, когда он проголодается, мне приходится ходить по домам просить хоть какой-нибудь еды. Как видите, он говорит, что не ужинает, а сам ест за четверых.

Поскольку мы восхищались памятью его величества, который помнил названия всех мест, через которые проезжал, равно как и имена всех, кого встречал, император сказал:

– Мне приходится иметь память за гофмаршала и за себя. Заговаривая со мной о ком-либо, он всегда говорит: «Вы прекрасно знаете, сир, это такой-то» – и потом придумывает целую историю.

Поскольку я спросила графа о его путешествии, он мне ответил:

– Я уж и не помню, но спрошу у его величества… – что и сделал.

Еще он мне рассказал, что однажды император прогуливался по Веркам, прекрасному дворцу прежнего виленского епископа, князя Масальского, расположенному на заросшей сосновым бором горе над Вилией, в восьми километрах от Вильны, которая оттуда прекрасно видна, и сказал Толстому:

– Как бы хорошо было купить Верки и приезжать сюда проводить два весенних месяца.

– Это прекрасное место действительно достойно быть императорской резиденцией, – сказала я.

Затем граф крикнул императору через стол:

– Ну что, сир, вы недовольны тем, что остались здесь, вместо того чтобы ехать в ваш отвратительный Вилькомир?

– Право же, нет. Давно я не проводил вечер так приятно.

Ему хватило доброты и милости несколько часов разговаривать с женщинами о всевозможных глупостях. Вернувшись в гостиную, император подошел ко мне и спросил, не пожелал ли гофмаршал стать и моим лекарем, раз так долго разговаривал со мной за ужином.

– Напротив, сир, – ответила я, – это я подвергла сильному испытанию терпение и, главное, память графа.

– В чем же?

– Относительно его путешествия, и постоянно убеждалась, что он ничего не помнит.

– О, если бы кто-нибудь сумел заставить гофмаршала вспомнить хоть что-то, это было бы чудо.

Мы некоторое время побеседовали стоя, потом его величество, отведя графиню в сторону, сказал ей:

– Мадам, я хочу просить вас об одолжении; поскольку я сделал все, что вы пожелали, надеюсь, вы доставите мне удовольствие тем, что не станете беспокоиться и не встанете завтра слишком рано из-за меня.

Графиня возражала, но безуспешно; его величество поклонился всем дамам и остановился на пороге бильярдной, где граф Толстой указал ему его апартаменты. Мы остались с этими господами, упрашивая о том, чего они не решались нам разрешить: позволения ослушаться его величество. Тогда мы отправили их вымолить это позволение. Император вернулся сам и привел тысячу доводов: что на его совести будет усиление насморка графини, которая ответила ему, что сильнее разболеется от беспокойства из-за неисполнения своего долга; лично я сказала, что мы все решили подвергнуться риску наказания за ослушание, а Доротея – что мы будем на ногах раньше подъема в войсках, расположенных в Вилькомире. Мы говорили все разом; сопровождавшие императора господа заступались за нас. Государь, улыбнувшись, окинул нас неподражаемым взглядом, и, строя любезные гримаски нетерпения, уходя и возвращаясь снова, потому что эта сценка явно доставляла ему удовольствие, судя по живости и изяществу его движений, наконец, видя, что не победит наше упорство, он попрощался, поцеловав ручки всем нам, сколько нас было, и пожав их на английский манер с теми улыбкой и взглядом, что придавали такую утонченность его чарующему лицу. Он проявил свою доброту еще и тем, что вышел из своей спальни, чтобы расцеловать старого графа Морикони в обе щеки и приказать ему не подниматься рано утром.

После этого мы разошлись, но совершенно не собирались спать. Мы с Доротеей, не раздеваясь, бросились на кровать и провели ночь в разговорах об уникальной обходительности этого любезного государя. Я приказала своему слуге разбудить меня в четыре часа, и он, из страха проспать, бодрствовал всю ночь в компании с камердинером, портным его величества, немцем, как и он, проведшим ночь, гладя мундир императора, который тот носил четырнадцать лет, и славя его доброту.

В четыре часа, полностью одетые, мы пришли в гостиную. Нам сказали, что его величество уже встал и попросил позволения выпить свой собственный чай, настоящий китайский чай из Вяхты по сто франков за фунт. Я говорю об этом со знанием дела, поскольку пила его на протяжении двух месяцев, когда пользовалась гостеприимством его величества в его летних резиденциях в Санкт-Петербурге, всего за год – увы! – до его кончины. На это печальное воспоминание, сделанное в данной книге, у меня есть извинение: из всех упомянутых мною здесь особ, жива сейчас я одна!

Пока мы ожидали его величество, нам рассказали, в числе прочих подробностей, что император всегда спит на кожаном матрасе, набитом соломой, и на такой же подушке, что однажды он уволил своего лакея, не разбудившего его в указанный, очень ранний утренний час, и что с тех пор лакеи сделались очень точными и не давали ему проспать даже лишней четверти часа.

Мы не сводили глаз с дверей гостиной; наконец она открылась, появился император! Выглядел он очень импозантно. Мы все стояли кружком. Его величество подошел с большим изяществом и достоинством к супруге нотариуса:

– Мадам, я вынужден вас упрекнуть; вы приняли меня не как старого знакомого, вы причинили себе беспокойство из-за меня, вы отдали мне свою спальню. Если бы я об этом знал заранее, то никогда бы не потерпел…

И произнес еще тысячу милых слов, на которые добрая графиня отвечала глубокими реверансами и отрывистыми репликами, а я тем временем так хотела подсказать ей множество ответов. Все сели. Император спросил, когда мы поднялись. Два часа назад, потому что было уже шесть. Он покачал головой. Генеральша сказала ему, что впечатления вечера совершенно прогнали сон. Он обратился к нам:

– А вы как провели ночь?

Мы ответили:

– За разговорами из боязни проспать.

Он состроил небольшую мину, качая головой в своей особой манере, которая ему очень шла. Впрочем, в ней всегда были свои нюансы, в зависимости от того, к кому он обращался. К мужчинам – с большим достоинством и в то же время с приветливостью; к лицам своей свиты – с почти фамильярной добротой; к пожилым женщинам – с уважением; к тем, кто помоложе, – с большой галантностью, с тонкостью, почти с кокетством, а этот, казалось, улыбающийся взгляд проникал всюду.

Когда объявили, что все готово к отъезду, мы, несмотря на запрет его величества, последовали за ним на крыльцо. Император вскочил в свою коляску, где принялся устраиваться, чтобы найти место среди множества свертков; обер-гофмаршал поспешил надеть дорожный редингот, но просунул руку под подкладку рукава и никак не мог закончить одевание, отчего мы едва не расхохотались в присутствии его величества, который на прощание махал нам рукой до самого поворота дороги.

Глава 3

Император в сельской церкви. – Анекдоты

Через час после его отъезда мы пошли прогуляться и встретили старого добряка ксендза, все еще пребывавшего в умиленном состоянии; он рассказал нам, что ожидал у дороги проезда императора, чтобы благословить его распятием. Увидав это, император вышел из коляски и, взяв крест, поцеловал его; ксендз хотел поцеловать ему руку, но он выхватил ее и поцеловал руку ему. Он любил священников нашего культа, он любил наши сельские церкви и порой заходил в них, чтобы успокоить душу, отвлечься на мгновение от суеты мира и дел, от забот власти, этих настоящих шипов в царском венце. Думаю, что именно в этой поездке император, оторвавшись от свиты, зашел в маленькую, одиноко стоящую церковь, где молодой викарий служил мессу. Увидев коленопреклоненного молодого военного, тот подал ему дискос и хотел, как рассказывали, поцеловать несколько облысевший и сильно надушенный лоб этого офицера, который поцеловал ему руку. Позже он узнал, что это был император собственной персоной. Выйдя из церкви, император увидел пожилую женщину, собиравшуюся сесть в свой скромный экипаж. Император спросил ее, куда она едет.

– В Вилькомир.

– Я тоже туда еду; не угодно ли вам сесть в мою коляску? Так вы доедете быстрее.

Славная дама не заставила себя упрашивать, резво забралась в коляску императора и уселась рядом с ним. По дороге зашел разговор о делах старушки, которая пожаловалась на затянувшийся дорогостоящий судебный процесс и на то, что у нее нет покровителя, способного помочь в разрешении дела.

– А почему вы не подаете прошение на имя Виленского генерал-губернатора?

– Он славный человек, но его секретарь ничего не делает без подношения, а мне нечего ему дать.

– Дайте мне ваше прошение, – сказал ей император, – я сам займусь им.

– Оно у меня здесь, в сумке, – ответила женщина, с сомнением разглядывая неизвестного ей молодого офицера, казавшегося столь уверенным в себе.

– Давайте, давайте, – повторил император. – Я все устрою.

И взял прошение.

Наконец, поскольку все в мире рано или поздно заканчивается, они приехали в Вилькомир.

Можете вообразить себе изумление бедной женщины, когда она увидела бегущих генералов и вытягивающихся в струнку, салютующих шпагами адъютантов в блестящих мундирах, а также удивление военных, увидевших императора в столь жалком обществе. Конечно, не могло быть и речи ни о смешках, ни о злословии. Верх счастья: император приказал вручить попутчице собственноручно написанную записку; и, говорят, она выиграла свой процесс. Император Александр необычайно любил устраивать такие сюрпризы и путешествия инкогнито, даже без своего Джаффара[13] Толстого.

Однажды, пешком направляясь к почтовой станции, он в одиночестве заходит в приличный с виду дом и попадает на своего рода праздник: барышня, хозяйка дома, играет на пианино. Он просит ее продолжать, а потом вежливо просит дать ему чашку чаю. Барышня, как рассказывают, более красивая, чем радушная, отвечает, что все здесь приготовлено для встречи его величества, которого ожидают с минуты на минуту. Пришлось императору дожидаться прибытия своей свиты, чтобы раскрыть собственное инкогнито. Если кто был смущен, то это, без сомнения, юная особа.

В другой раз один провинциальный помещик, добряк, толстяк и весельчак, напоил оставшегося неузнанным его величество, который ему очень понравился и которого он принял за обычного гвардейского офицера.

– Ну почему ваши товарищи не похожи на вас? Они грубые, высокомерные, требовательные? – жалуется помещик, в общем, выражает свое презрение к ним.

Император прощается с помещиком, который спрашивает его имя.

– Меня зовут, – отвечает, смеясь, его величество, – меня зовут порядочный человек.

Очарованный этой шуткой, помещик нежно целует императора в обе щеки и говорит:

– Ну что ж, мой дорогой порядочный человек, счастливого пути и да поможет тебе Бог.

В этот момент раздается шум подъезжающих карет, стук копыт, и в дом вбегает вся свита, ищущая императора. Перепуганный помещик смотрит и не верит своим глазам. Он падает на колени, моля о прощении.

– За что? – переспрашивает его император. – Разве вы не оказали мне самый радушный прием?

Вернувшись в замок после прогулки, мы нашли там полковника Грабовского[14], который, оставив свой полк на дороге в Вильно, сделал крюк в четырнадцать лье, чтобы увидеться с кузиной. Бедный полковник! Он говорил о своих дурных предчувствиях, что ему не уйти от смертельного ядра в предстоящей кампании! Мы его ругали за веру в предчувствия, однако они оправдались. Он был убит ядром под стенами, кажется, Смоленска. Господин Грабовский проявил большой интерес к нашим рассказам о проезде его величества; он был очень внимателен ко всему происходящему при дворе, и мы ему сообщили, что император всегда разговаривал меньше всех с теми особами, кои ему более всех нравились. Он спросил меня, долго ли император беседовал со мной. Угадав его мысль, я с улыбкой ответила: «Столько же, сколько со всеми». На самом же деле он выделял меня меньше остальных, потому что я сидела в некотором отдалении от него и занималась окружением его величества, которым несколько пренебрегали, но это было естественно в присутствии императора, который притягивал к себе все внимание… Все думали только о том, чтобы понравиться ему и показать свое остроумие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеются в виду свергнутый Июльской революцией король Франции Карл X и его внук – Анри (Генрих), граф де Шамбор, герцог Бордосский, в пользу которого король отрекся от престола. До конца своих дней граф де Шамбор оставался претендентом на фр. трон (сторонники называли его Генрихом V), но занять его так и не смог. (Здесь и далее, если не указано иного, примеч. пер.)

2

Луи-Филипп, герцог Орлеанский (фр. король (1830–1848), глава младшей ветви дома Бурбонов, взошел на престол после Июльской революции, свергнувшей Карла X.

3

Здесь необходимо сделать отступление по поводу слова «узурпатор». Его произнес господин де Талейран в ответ на предложение императора Александра I в пользу герцога Орлеанского перед Реставрацией, как на выбор, который мог бы быть приятен молодой Франции: «Сир, он стал бы всего лишь узурпатором из хорошей семьи». (Примеч. авт.)

4

Лафайет Мари-Жозеф де (1757–1834) – маркиз, фр. военный и политический деятель, участник Великой фр. революции, в период Реставрации – один из лидеров республиканцев. Полагая, что страна не готова к установлению республики, в июле 1830 г. Лафайет поддержал кандидатуру Луи-Филиппа на трон, считая оптимальным вариантом государственного устройства окруженную республиканскими институтами «народную» монархию: «Луи-Филипп – лучшая из республик».

5

Веронский конгресс 1822 г. – встреча монархов и дипломатических представителей государств – участников Священного союза.

6

Брат Людовика XVI объявил себя королем Людовиком XVIII в 1795 г.; находясь в эмиграции, с разрешения российского правительства некоторое время проживал в Митаве (ныне Елгава, Латвия), входившей в состав Российской империи.

7

Герцогиня Ангулемская – Мария-Тереза Французская (1778–1851), дочь Людовика XVI, жена своего кузена герцога Ангулемского (сына будущего короля Карла X). В период Великой французской революции находилась в заключении (1792–1795), затем в эмиграции. Вернулась во Францию в 1814 г., после Июльской революции, свергнувшей ее дядю-свекра Карла X, снова в эмиграции.

8

Через несколько лет после смерти императора Павла I генерал Беннигсен, тогда уже очень немолодой, заключил второй брак. Его жена не придумала ничего более остроумного, как время от времени спрашивать его: «Мой друг, ты не знаешь новость? – «Какую?» – «Император Павел умер!» И добрый генерал поворачивался на каблуках с английской невозмутимостью, наложившейся на немецкую. Мне кажется, он заимствовал ее у обеих наций. Но можно считать божественной карой то, что первый ребенок госпожи Беннигсен родился мертвым – его задушила пуповина. Все вспомнили роковой шарф. (Примеч. авт.}

9

Людвик Михал Пац (1778–1835) – дивизионный генерал польской армии, участник Наполеоновских войн и восстания 1830–1831 гг. в Царстве Польском (части Польши, присоединенной к Российской империи), после подавления которого царскими войсками эмигрировал.

10

Морикони Бенедикт Венеамин (1740–1813) занимал высокую должность, называющуюся по-польски «великий писарь литовский»; в обязанности великого писаря входило формулирование резолюций по государственным делам и судебных приговоров, составление и выдача адресатам официальных документов и т. п.

11

Александр II.

12

Д'Абрантес Лора (Лаура), урожденная Пермон, в браке – мадам Жюно, герцогиня (1784–1838) – дальняя родственница Наполеона, жена его друга генерала Андоша Жюно, герцога д'Абрантес, автор многотомных мемуаров о Наполеоне.

13

Джаффар – визирь, друг и спутник халифа в его похождениях в легендах о халифе Гаруне аль-Рашиде, любившем неузнанным ходить среди своих подданных и творить добро.

14

Граф Александр Александрович Грабовский (1779–1812) – полковник, командир 1-го батальона лейб-гвардии Егерского полка; убит в сражении при Красном 5 (17) ноября 1812 г.