Тьма впереди

Он был почти неразличим на фоне складок несвежей ткани, слившись с ними морщинами и пятнами на коже. Но его узкие глаза горели сквозь набрякшие веки как два факела, а голос гремел не хуже иерихонской трубы.

— Кто ты? И зачем тебе моя картина? — Старик потряс тростью, которую сжимал в костлявой руке и которой, очевидно, только что колотил по стене.

Вере не раз приходилось иметь дело с клиентами, распродающими на склоне лет свои коллекции. Или с их наследниками, жадно выторговывающими каждый рубль. Она привыкла к чудаковатым старикам, поэтому выбрала свою любимую тактику: чёткий дружелюбный голос, мягкие интонации. Только говорить начала чуть громче, на всякий случай.

— Здравствуйте, меня зовут Вера Молчанова. Я хозяйка арт-галереи и пришла к вам в гости, потому что моя помощница нашла среди ваших вещей удивительную картину…

— Кто позволил вам рыться в моих вещах?

— Э-э-э… Ваша дочь. Ольга Сартакпаевна Кузнецова. — Дед вперился в Веру гневным взглядом. Его губы беззвучно двигались, а скрюченные пальцы, вынырнув из-под пледа, сгибались и разгибались. Она подошла ближе, присела на корточки и, оказавшись на одном уровне с его лицом, сказала: — Вы переезжаете отсюда.

— Твоё имя Вера? — Его круглое лицо неожиданно скривилось, пошло волной новых морщин, потемнело, рот раскрылся, и из беззубого провала послышался высокий всхлипывающий звук.

Едва сумев совладать с желанием отшатнуться, Вера протянула руку и положила её на кисть Сартакпая Тарабаева.

— Да.

— То, что ты пришла, знак. Она простила меня. Моя Вера. Но я всё равно не хочу уезжать. Во что я превратился? В трухлявый пень. Ну и оставьте меня в покое. Пень не должен перемещаться с места на место. Он должен гнить сам по себе. В тишине и мраке. Мраке, которого не видывал человек! — Бормотание превратилось в шёпот. — Я был там, где не был никто, и знаю то, чего не знает никто! Зачем, зачем я вернулся сюда… Оставьте меня в покое!

— Всё хорошо. Не стоит нервничать. Вас ждёт спокойная жизнь в кругу близких. Расскажите мне что-нибудь о картине. Той, где нарисован пожар. Как она называется?

Старик перестал стенать. Его взгляд сделался расфокусированным.

— Никак. Боже, кто же сумеет дать название тому, что я пережил? Я увидел это там, в Каракаргане. Однажды, находясь между сном и явью. А потом снова и снова. Видение — дом, огонь, женщина — мучило меня так долго и так сильно, что я не мог не нарисовать его. Помогло, да. Я больше не вижу их.

— Что это за дом? Что за женщина?

— Там находится переход. Если тебе очень надо вернуться в прошлое и что-то исправить… Ты можешь приехать туда и перейти. И снова встретишься с любимыми, снова обнимешь их. Сможешь сказать то, что не успела, сделать то, что не сделала, исправить ошибки. Не веришь? Думаешь, я сумасшедший? Но я был там. — Он схватил Веру за запястье и сжал с неожиданной силой. — Ты не просто так оказалась здесь, Вера!

То ли от страха, то ли от боли кровь в её жилах заледенела. Нужно уходить. Но тело не желало слушаться. Она не могла пошевелиться.

— Тебе не нужна картина. Тебе нужно в Каракарган! Запомни это место! — Взгляд Сартакпая был полон боли и решимости.

— Отпустите! — Альфия выдернула её руку из хватки старика и заставила подняться. Она всегда оказывалась рядом, когда была нужна, даже если не слышала просьб о помощи.

Выйдя в коридор, Альфия тихо сказала:

— Уходим. Не переживай насчёт картины, она твоя. Дочь готова отдать её бесплатно, если я куплю статуэтку Ганеши. Согласна?

Вера безвольно кивнула. Направляясь к выходу, она продолжала чувствовать крепкую хватку на запястье и слышать слова старика: «Тебе не нужна картина. Тебе нужно в Каракарган!»

***

— Как тебя угораздило? Удивительно, что кости целы и пальцы все на месте. — Лариса Королёва, заведующая фельдшерским пунктом в Чарыке, где жил Илья, осмотрела рану на его ноге, обработала антисептиком и сделала перевязку, а теперь, сидя за столом, выписывала рецепт на антибиотики и мазь. — Таблетки принимать пять дней утром и вечером после еды. Перевязки — каждый день.

Он пожал плечами.

— Спасибо.

Лара подняла на него глаза. Красивые. Голубые. Раньше ему нравилось, когда в них появлялись и начинали плясать смешинки, словно солнечные зайчики по воде. Илья перевёл взгляд на её губы и вспомнил, как соблазнительно она улыбалась, лёжа на белой простыне в его постели.

— Послушай, может, пока тебе нужен уход, поживёшь у меня?

— Лара, не начинай. Спасибо за помощь, я пошёл.

— Ты знаешь, что ты дурак и индюк напыщенный, Илья Александрович?

Почему же мужики приезжают так нескоро, неожиданно подумал он. Как вытерпеть эту муку заботы и опеки? Может, соврать, что уже завтра в лес? Эх, не поверит ведь. С такой ногой какой лес? Придётся лечиться. И терпеть неловкость в её присутствии. Два года прошло, как они расстались, но каждый раз при встрече его мутило от чувства вины и обиды, а в желудке становилось холодно, как будто он проглотил медузу.

Илья попытался представить, что он раненый солдат, а она — медсестра полевого госпиталя. Если хочешь обойтись без заражения крови или ампутации, терпи. В общем-то это было недалеко от истины. В Чарыке медицинскую помощь оказывала только фельдшер Королёва. В самых сложных случаях приходилось ехать в райцентр — почти пятьдесят километров, половину из которых нужно трястись по ухабистой грунтовке.

Когда Илья вышел из колонии, у него не оказалось дома. Мать умерла, отец перестал с ним общаться. Любимая девушка вышла замуж за другого. Он попытался устроиться на работу, но бывшего сидельца без образования никуда не брали. Единственное, что у него осталось, — разваливающаяся хибара дедов по маминой линии в селе Чарык в Горном Алтае, месте хоть и живописном, но не самом перспективном. Туристические потоки шли мимо, недвижимость тут стоила копейки, но это было хоть что-то. Крыша над головой. Место, где можно начать жизнь сначала.

Он и начал. Брался за любой калым, помогал соседям, которые, помня его смышлёным и хорошеньким мальчишкой, когда он на лето приезжал к бабушке и дедушке в гости, подкидывали работёнку. То забор поправить, то крышу перестелить, то курятник отремонтировать. За семь лет заключения он научился обращаться с молотком и гвоздями на пять с плюсом и даже получил водительские права. Всё заработанное вкладывал в дом. Укреплял, утеплял, штукатурил. За несколько лет привёл старую избу в пригодное для жизни состояние. Многие дивились: один, без денег и помощников! Называли рукастым. Сватали местных девиц.

На девиц Илья не заглядывался. Но когда в селе появился новенький фельдшерский пункт, в Чарык приехала Лариса Андреевна Королёва, и его целибат неожиданно закончился. Она вылечила его сначала от ангины, а следом — от одиночества.

В объятиях ласковой красавицы тело расслаблялось, становилось лёгким, юным. Но темнота в душе не рассеивалась. Он по-прежнему видел кошмары, боролся с приступами агрессии, сменяющимися жутким самобичеванием. Всё, чего он хотел, — это вернуться в ту страшную ночь, когда его жизнь пошла наперекосяк. И всё изменить. Тогда Илья вспомнил про дом бабы Таши.

Много лет он не слышал рассказов о том, что якобы творилось в этом доме. То ли люди забыли, то ли перестали верить. Но Илья так живо помнил и дом, и старуху, и ужас, которой испытал в детстве, однажды оказавшись там, что решил: будь что будет, поеду. А когда через три месяца вернулся в село, Лара уже встречалась с Толиком, хозяином местного магазина. Они так сладко обнимались у его крыльца — никого не стесняясь и явно наслаждаясь друг другом, что Илья сначала оторопел, а потом развернулся на сто восемьдесят градусов и пошёл прочь.

Конечно, они снова начали общаться, потому что невозможно избегать кого-то, когда живёшь в селе на пятьсот человек, и даже оба делали вид, что остались приятелями, но невысказанное висело между ними паутиной — чем больше пытаешься выпутаться, тем сильнее она прилипает.

Потом Толик продал магазин и уехал в город. Лара не стала долго горевать, а прямо предложила Илье вернуться к ней. И на каждый его отказ реагировала как на слова неразумного ребёнка: мол, куда же ты денешься.

Взяв рецепт и с трудом поднявшись, он заковылял к двери.

— Жду тебя завтра! — услышал вслед.

Г