Братик

Так про песенку.

На следующий день история с заутреней повторилась. Юрий от духоты и вони окружающих опять сомлел, и опять был монахами отнесён к себе. По дороге, неудобно упокоившись на костистом плече монаха, он решил, что хватит и дал себе зарок заняться физическим здоровьем своего тела.

Решил по пять раз в день по пять раз отжиматься. Потом семь отжиманий через неделю, десять, пятнадцать и так далее до пяти сотен. Кроме отжиманий ещё и приседать решил, так же, по нарастающей. Хотелось бы ещё и турник иметь, но чего нет в его опочивальне того нет. А вот пресс можно так же лёжа покачать. Гантели бы ещё… И велотренажёр.

Первая же проба пера оказалась ужасной. Тело Юрия смогло отжаться всего три раза. К тому же амплитуда так себе. Пришлось чуть план скорректировать. Не с пяти раз начать, а с трёх.

С приседаниями получилось не лучше. В планах у Борового было с десяти штук начать. Но на седьмом ноги задрожали и поднимать тельце тщедушное отказались. Пришлось уменьшить план и начать с пяти приседаний. Только пресс не подвёл. Планировал пять раз сесть из положения лежа, сел. Планировал ноги за голову забросить тоже пять раз, и это смог сделать.

А на следующий день Юрий Васильевич одержал важную победу. Грохнувшись в обморок на второй заутреней, Боровой решил этим фактом воспользоваться. Провести половину жизни в храмах, поклоны отбивая, совсем ему не улыбалось. Нужно было как-то избавиться от общего сбора в Архангельском или похожим на него Успенском соборе, том самый, что воздвиг архитектор Аристотель Фиораванти. Потому на третий день княжич ещё раньше якобы в обморок грохнулся и дольше не приходил в себя, пока к нему не привели докторуса. Хрен его знает какой национальности, всё одно не слышал Артемий Васильевич ни черта. Но был доктор европеец – это точно. Костюм явно не русский.

На четвёртый день опять в Архангельском соборе Юрий снова притворился, что сомлел. И это не тяжело было сделать, ноги сами подкашивались. Ничего ведь не изменилось – духота, вонь от стоящий рядом бояр и прочих дворян. Отнёс его всё тот же монах здоровяк, хотя может и не монах. И инок может быть в рясе, и подъячий даже, может и из белого духовенство кто. Сразу после заутреней к нему примчался Иван и видимо что-то зло выговорил обоим монахам, пусть монахи будут для краткости. Те видно было, что не особо послушались Великого князя, стояли прекословили. Иван убежал. Потом они в шахматы играли и Грозный опять учил младшего братика говорить. Видимо успехи были, так как частенько тот хлопал Юрия по плечу и обниматься лез.

А вот на вечернюю молитву, когда опять стали Юрия собирать, то Иван Васильевич пришёл с палкой и избил обоих монахов и старого и молодого, причём до крови и членовредительства. Старому лоб рассек палкой, а здоровенькому молодому переломал пальцы или палец на руке, которой тот от Великого князя посмел защищаться. Монахи убежали, Иван пошёл сам молиться, а вечером с ним пришёл снова доктор и митрополит Макарий. Кричали друг на друга, Иван заехал доктору в солнечное сплетение и тот свалился на пол. Потом злые друг на друга и сто процентов на Юрия Васильевича все ушли. Но утром монахи уже были другие и с ними доктор. Они одели Юрия и никуда не повели. Точнее повели в комнату с кучей икон внутри хором, и один из монахов там для Борового отдельное богослужение провёл. Доктор стоял рядом и время от времени у княжича пульс щупал.

Закончилось это быстро. Можно в актив записать.

Событие одиннадцатое

Дни были одинаковые. Или он их сделал одинаковыми? Претворившись немощным? Должно быть докторус запретил его из… А чёрт его знает, как это место называется? Из Кремля? Так это слишком большое понятие. Теремного дворца ещё нет. Его построят для первого царя из династии Романовых – Михаила. В шахматы он играл с Иваном и другими боярами в Царицыной палате, а иногда в Грановитой. А жил? Княжеский дворец представлял собой не единое большое здание, а несколько отдельных построек. Такой комплекс, насколько помнил Артемий Васильевич, называли хоромами. Дома стояли группами, а соединялись – переходами и холодными сенями – тамбурами. По устройству хоромы напоминали усадьбу богатого помещика с кучей теремов. Почти каждый член семьи великого князя, а затем царя имел свой отдельный особняк. Вот и у Юрия был свой невдалеке от Царициной палаты. В тех хоромах, где обитал Иван была своя молельня, а в его, ну пусть тоже хоромах, этого не было. Кроме спальни был кабинет, мыльня и гридница, наверное. Это такое большое и пустое помещение, где вдоль стен стояло несколько лавок и сундуков. Потолки во всех покоях или комнатах были сводчатые и расписаны. Краски потускнели от времени и кое-где из-за влажности отслаивались. Во всех комнатах, кроме спальни, где была огромная печь, было прохладно и сыро. Это всё на втором этаже, который был переходами со спусками и подъёмами соединён с хоромами Ивана, Анны Глинской и Ивана Шуйского. Остальные Шуйские и Глинские с Воронцовыми и прочили боярами жили отдельно. При этом хоромы Шуйских были не меньше царских, но были в отличие от них деревянные. Настоящие сказочные терема.

На первом этаже, который назывался подклеть, жили слуги и те, кто входил в княжий двор… дворянами должно быть их уже называют. Кроме монахов у Юрия были и свои дворяне. По крайней мере, несколько мужчин в ярких кафтанах иногда наверх поднимались. Один раз, спустившись в подклеть, Артемий Васильевич видел, что тётка с мужиком выбираются из помещения ещё ниже. Там был люк и ступеньки вниз в холодную темноту вели. Вынес мужик оттуда несколько реп в деревянном ведре и ведро крупы. Пшеницы, должно быть? Полбы? Это, вроде, тоже пшеница. Женщина несла ведёрко с мочёными яблоками и второе с квашеной капустой.

Как зовут всех этих дворян и слуг Боровой не знал, да и не мог узнать. Ну, хотя он начал над этим работать. И чуть не спалился сразу. Вовремя рот закрыл и задумался.

Он попросил Ивана научить его грамоте. Ну, как попросил. Увидел, что тот читает книгу и тыкнул в неё пальцем на себя указывая. И тут дошло, что буквы – это звуки. Он просто не должен их понять. Нужно действовать по-другому. Нужна азбука с картинками.

Иван попытался прочесть слово или даже предложение. Видно было, что рот открывался. Но одумался сразу и развёл руками.

Юрий указал на письменный прибор, стоящий на столе. Иван наморщился, хлопнул себя по лбу и заорал на сидящего у печи боярина или дворянина. Тот пригрелся, видимо, и поник головой, дрых, гад, на работе. Устал сердешный.

То, что Великий князь на него заорал можно было по двум вещам определить, во-первых, из разинутого рта слюна и до Юрия долетела, а во-вторых, боярин этот или дворянин так подскочил, что чуть до трёхметрового потолка сводчатого не достал головой.

Не было этого заспанца долго. Артемий Васильевич решил уже, что и вовсе не будет этого товарищи и взял перо сунул Ивану и произнёс слово, что лучше всех у него получается: «баба». И показал, чтобы старший братик написал на листке. Грозный репу почесал, вышел в соседнюю комнату и вернулся с документом каким-то в трубочку свёрнутым. Он положил его на низкий типа кофейного резной столик и написал требуемое.

– Баба? – спросил Боровой.

Иван закивал.

– Б? – ткнул Артемий Васильевич в первую букву.

– Буки! – ну это видимо Грозный произнёс, сияя как начищенный пятак.

Тут пришёл наконец тот боярин, которого Иван услал минут десять назад. Принёс он десяток листков жёлто-коричневой бумаги шершавой и несколько очиненных перьев гусиных.

Дальше дела пошли лучше. Пока, блин блинский, растудыт его растак, митрополит Макарий не явился и бабка Глинская, и Иван Шуйский, и ещё с десяток бояр, и прочих царедворцев. К этому времени Юрий якобы выучил букв десять. Мама научился писать. Брат. Иван.

Макарий, как самый грамотный, решил дело в свои руки взять и окарался. Он взялся азбуку… писать. Алфавит. И дело встало. Как, блин, немой должен его изучать. Понаберут в митрополиты по объявлению.

Юрий остановил разошедшегося Макария и, взяв у него перо, написал букву А и произнёс «мама», «А». Надо отдать должное митрополиту, он врубился. Понял, что не с алфавита начинать надо, а со звуков.

Иван стал гримасничать, и все как давай ему подсказывать. Вот тут Артемий Васильевич и понял, что не зря брата «грозным» называют. Он выхватил посох у одного из бояр и стал колошматить им направо и налево, пока всех кроме бабки и митрополита не выгнал из кабинета.

Боровой после этого решил брату подыграть и стал понимать его ужимки и гримасничания, если не с первого, то со второго – третьего раза. Тяжеловато по-прежнему видимо было с шипящими и свистящими звуками. За голову несколько раз и Иван хватался и Макарий с Анной Глинской. И тоже принимались губами и прочими языками с зубами, как буквы «С» и «З» произносятся, показывать. Получалось, если исходить из хватание за голову Макария, у Юрию всё ещё не очень. Хотя брат радовался. Ничего, Москва не сразу строилась. Вот, до сих пор не построили толком.

Событие двенадцатое

Примерно месяц прошёл, специально на стене Артемий Васильевич полосок не карябал. Календарей на стене не висит и крестики тоже не поставишь. И какое сейчас число у митрополита или Ивана спросить можно, а вот какого он появился в прошлом, спросить будет не просто. Так что где-то середина декабря была. Так ещё и разобраться надо с Юлианским и Григорианским календарём, как и с Новым годом. До Петра ещё сотня с большим гаком лет и Новый год здесь в Сентябре. Потому простое добавление или вычитание 5509 лет не даст правильного ответа при пересчёте от сотворения мира к от Рождества Христова. То есть, с января по август нужно добавлять 5508, а вот с сентября по декабрь 5509. Из подсчётов выходило, что сейчас 7052 год от Сотворения Мира. И григорианского календаря ещё нет.

Впервые его введёт папа римским Григорий XIII в католических странах 4 октября 1582 года взамен прежнего юлианского: следующим днём после четверга 4 октября стала пятница 15 октября. То есть, тогда разница была не тринадцать, а десять дней. Нда. Не была, а будет.

Дату 23 декабря 1543 года, когда Иван прикажет убить Андрея Шуйского своим псарям, Боровой помнил. 23 декабря у него День Рождения и, изучая деяния Грозного, Артемий Васильевич на эту дату несколько раз натыкался. И вот вопрос? Это по какому календарю? Большевики в документах исправили или это реальная дата. Пока Андрей Честокол жив, и если честно, то никаких подлостей от него Юрий не видел. Ну, он в Думу не ходит, с боярами не общается. Там что-то с связано с тем, что Шуйские захотят Воронцова в тюрьму посадить или в монастырь подстричь. А Дума поддержит Ивана, и он на радостях прикажет псарям батогами забить главу Боярской думой, и по существу правителя России, палками. Резкий человек братик.

Кстати, насчёт года, все же готовились к концу света по календарю Майя 2012, даже фильму американцы сняли. Так вот, в середине царствования Ивана Грозного на Руси точно так же, только с учётом средневековья, а значит, больше и глубже, можно сказать, истово верили в конец света в 7077 году, а во времена царствования его сына Фёдора готовились к 7107. При Годунове в 7111 году ждали. И не ошиблись, буквально в этот год Великий голод и начался. Сотнями тысяч люди с голоду умирали, чем не конец света.

Артемий Васильевич, как и наметил себе, отжимался, приседал и пресс качал каждый день. В соборы его всё ещё не водили, и богослужения в келейном кругу проводили в домовой церкви у Ивана в хоромах. И это действо довольно быстро заканчивалось. Времени потому у Юрия прибавилось. За месяц культуристом он не стал, но теперь сорок раз отжимался, а приседал сотню. И пресс по сотне раз делал. Эх, ещё бы бегать по утрам, да всякие перекладины или турник заиметь.

Один раз за отжиманием от пола его застал влетевший в спальню Иван. Предложил, или заставил скорее, доделать, когда Юрий вскочил. Куда деваться, пришлось напрячься, и даже сорок три раза получилось. Будущий царь батюшка тут же плюхнулся на живот и попробовал повторить телодвижения младшего брата. И сдулся на семнадцатом разе. А ведь его какой-то дядька во дворе учил сабелькой махать, а сабля не менее кило весит, Юрий её в руках подержал пару раз, пытаясь и сам удар произвести. Насмешил гридней, а пуще всех Андрей Честокол Шуйский смеялся. Ну, тут, зная историю, можно было ему сказать, что смеётся тот, кто смеётся последним. Не долго ему над убогим осталось потешаться.

Сказать можно было бы… Нда, умей он говорить. Сколько там учился говорить Санька в Двух капитанах? У Борового пока так себе получалось. Ну да, он и не спешил форсировать события. Отдельные слова пока разучивал и отдельные звуки или буквы. Предложения же сложносочинённые и сложноподчинённые пока не выдавал. Перебор был бы. А вот понимать Ивана, читая по губам, немного научился. Нет, не когда том с кем-то спорит быстро. А когда с ним, с Юрием, медленно разговаривает, нарочито артикулируя звуки.

Отжался Иван семнадцать раз и убежал. Пришёл с тем самым дядькой, что его сабельному бою учит. Уставший Юрий на этот раз смог только тридцать девять раз выдать. Иван ткнул пальцем на пол, чтобы и Юрий понял, чего он от наставника своего требует. Воину было лет пятьдесят. Он был в кольчуге и с саблей. Саблю дядька снял и передал Юрию, а сам с трудом плюхнулся на пол. Отжался пятнадцать раз. Ну, понятно, кольчуга килограмм десять, если не больше весит, и сапоги с острыми носами мешают. Тут Иван опять бухнулся и повторил свои семнадцать. Потом оба махнули рукой на глухого княжича и ушли, о чём-то разговаривая. Артемий Васильевич думал, что теперь брат будет приходить и вместе с ним тренироваться. Не тут-то было. Не вдохновили видно Великого князя упражнения на грязном полу или наставник этот пузатый высмеял. Ну, ничего. Это у него же месяц всего прошёл. Один месяц тренируется. На следующий, если такими темпами добавлять, то он и сотню сделает. И тогда можно будет предложить на турнике посоревноваться. Найдут уж пруток железный. Или не найдут?

Глава 5

Событие тринадцатое

Революция мимо Артемия Васильевича не прошла. Да и не могла пройти. Он, если и не участник, то точно лицо заинтересованное. Изучая Смуту и деяния её основных действующих лиц, Артемий Васильевич задумывался время от времени, а что, если бы Иван Грозный или Годунов отодвинули бы Шуйских куда за Урал навсегда или вообще за Стикс? Не одного двух, а всё семейство полностью. У кого-то из авторов, что пишут про попаданцев в прошлое, Артемий Васильевич читал, как такой боярский род вместе с холопами отправили в Сибирь. Вот именно так и нужно было поступить Ивану Грозному. Ну, пусть не в Сибирь, рано ещё, а вот на Чусовую куда – самое время. Возможно, не было бы Смуты. Не откатилась бы Россия на сотню почти лет назад. История сослагательного наклонения не терпит? А вот теперь? Как-то его сознание попало в это время?! И тут он может поправить это? Или не может? Послушает ли его брат? Шуйские принимали активное участие во взятие Казани? Какие Артемий Иванович не помнил. Но неужели без них бы не взяли?

А он сам может помочь? Да, чёрт его знает! Но попробовать можно. Нужно только освободиться от опеки Ивана. Уехать из Москвы. Куда? Так он князь Углицкий, и ещё куча городов отписана ему отцом. А по диссертации его выходило, что сейчас его вотчинами и особенно Угличем, где потом будет жить Мария Нагая с царевичем Димитрием, как раз Шуйские и распоряжаются, забирая с них все налоги и грабя купцов и ремесленников, холопя их.

Получалось, как ни крути, что низложение Шуйских в его прямых интересах.

Началась для Юрия революция с того, что в его комнату, где он опять как раз отжимался, влетел расхристанный красный и орущий чего-то Иван. Брат схватил его за отворот кафтана и рывком приподнял с пола. Потом порывисто обнял, прижался к нему и, отстранившись резко, опять что-то прокричал, махнул рукой, завис на минуту целую, а потом схватил за руку младшего брата и потащил за собой.

Они по переходам почти бегом выскочили, не одевшись, на улицу, и Иван потянул брата, не попадающего в его широкие шаги и запинающегося иногда, мимо того места, где в будущем Царь пушку и Царь колокол поставят, к Курлятным воротам. Сейчас ещё никакой Красной площади нет. Это место называется Пожар. Не так давно тут все лавки сгорели, а скоро в 1547 году вся Москва сгорит дотла. Выбежали они на неё в районе будущего Исторического музея. Там толпа собиралась. Вернее, толпа там уже и так была приличная, но увеличивалась прямо на глазах. Воины, что спешили вместе с ними, врезались в людей грудью своих коней, и как ледокол рассекли толпу зевак. Следом за этими всадниками и они с братом добрались, наконец, до двойных Курлятных ворот. Метрах в десяти от них на земле лежал ещё живой человек в одних портках, босой и его избивали тонкими палками и плетьми с десяток человек. Эти тонкие палки, насколько знал Боровой, и называется батог. От слова бат – палка. Однокоренное слово «бить». Потом Пётр переименует в шпицрутены.

Человек ещё вздрагивал временами, особенно, если ему прутом прилетало по голове. Но долго это не продлилось, вскоре человек перестал дёргаться. А люди в красных кафтанах продолжали молотить человека палками и кнутами.

Можно было не спрашивать у Ивана, кто это. И без того ясно. Это тот самый Андрей Михайлович Честокол Шуйский – глава Боярской Думы и регент. Честокол он потому, что его брат Иван – Плетень. Ну, или наоборот. Обычай такой братьев по образу другого брата называть. Всё, как в летописях и воспоминаниях иностранцев. Сейчас псари по приказу Ивана забили главу боярской Думы.

И с сегодняшнего дня власть Шуйских в стране пошатнётся, и к этой самой власти придут Глинские. Но ненадолго. Вскоре уже Иван будет венчаться на царство. Несколько лет осталось. А следом пожар 1547 года и восстание в Москве, где убьют одного из Глинских москвичи, и где выживет бабушка и второй Глинский, но влиять на Ивана уже не будут.

Артемий Васильевич чуть отошёл от брата, тот прыгал, радовался смерти Андрея Честокола, орал чего-то и брызгал слюной в ухо Юрия. Рядом с телом Шуйского стояло двое дядьёв, их Боровой уже знал, а со старшим даже играл в шахматы. Князья Михаил и Юрий Васильевичи Глинские подзуживали псарей, заставляя тех колотить батогами уже явно мёртвого регента. Вскоре по их наветам и по указанию хлебнувшего крови Ивана убьют, казнят и сошлют в монастыри всех сподвижников Шуйских. Фамилий и должностей Боровой не помнил, но среди них и регенты будут. Тут ведь что интересно, Семибоярщиной будут называть время правления бояр во время Смуты. А вот про эту семибоярщину даже в школьных учебниках не упомянут. А по завещанию Василия третьего опекуны Ивана так и назывались. Ну, почти так, по завещанию до совершеннолетия Ивана державою должен править опекунский совет или если точно по тексту «седьмочисленная» боярская комиссия.

Юрий поёжился и дёрнул за рукав гримасничающего старшего брата.

– Холод! – прокричал он, стараясь перекричать вой, плач и гогот толпы.

Иван не сразу понял, что-то продолжал говорить, смеясь, но потом до него дошло. Он через голову сдёрнул шубу с кого-то из бояр, а не с кого-то… Этого боярина Артемий Васильевич узнал уже. Это был дворецкий – князь Иван Кубенский из партии Шуйских. В памяти мелькнули воспоминания. Вроде бы вскоре Иван его казнит. Хотя, мог и ошибаться. Диссертацию он писал чуть не тридцать лет назад, и фамилии из памяти выветрились. Да и писал он о событиях, случившихся через шестьдесят лет, а эти вот так мельком просмотрел, чтобы понимать кто кому родственник. Так-то все родственники. Этот то ли племянник, то ли внучатый племянник, Василию третьему по материнской линии.

Накинув на брата шубу с боярского плеча, Иван подхватил Юрия и потащил за собой назад в хоромы, продолжая смеяться и что-то говорить.

Расправа над Андреем Шуйским на Борового особого впечатления не возымела. Ну, во-первых, он о ней знал. А во-вторых, и сам уже думал, как всех Шуйских извести. Сыну Андрея сейчас лет десять, и его сын – Василий станет царём, устроив переворот. Может его и отправили сюда, чтобы Смуты не допустить и разделаться с Шуйскими?

Событие четырнадцатое

Ничего не поменялось. Для Юрия ничего не поменялось. Он приготовился мысленно к этим переменам… Каким? А кто его знает. К убийствам? К смене власти? А как она меняется? Но ничего не произошло. Шуйские оставшиеся – оба Ивана со старшей и младшей ветви были в Кремле, ездили к полкам во Владимир и… хрен его знает куда. Нет, наверное, об этом говорили, но читать по губам во время разговора у Юрия пока получалось плохо. На твёрдую единицу. С Иваном лучше, тому уже не приходилось артикулировать по нескольку раз каждую букву. Иногда и слово с первого раза получалось угадать. Ну, а отдельные слога и буквы всё чаще и чаще.

И у самого говорить получалось видимо лучше. Себя-то не услышишь, но импульсивный старший брат, всё реже закатывал глаза и хватался за голову. Из этого можно было сделать вывод, что речь его тот понимал. Этот же вывод можно было сделать и из разговоров с бабушкой – сербкой. Анна Глинская перестала трясти головой и ржать. Та ещё из неё была воспитательница.

И митрополит Макарий, раньше глядевший на младшего Васильевича, как на диковину какую, теперь даже беседы с ним вёл. Ну, про диковину – это понятно. Методик обучения разговаривать для глухих нет, а значит и нет ни одного глухого, кто не мычит, а говорит. Да, тот же художник испанский Хуан Фернандес де Наваррете ведь у монахов, давших обет молчания, не говорить выучился, а языку жестов.

Вспомнив о художнике, Артемий Васильевич где-то в конце второго месяца пребывания в этом времени попросил митрополита выделить ему учителя художника. Нет, он отлично понимал, что иконописцы – это не совсем художники, но там и травники есть и те, кто одежды рисуют, как-то эти тоже называются, ну и научиться лица рисовать тоже не так и плохо.

В Туле, где прошло детство Борового, он два года ходил в художественную школу. Школа была четырёхлетняя, но семья переехала, отец был военным и в маленьком военном городке, куда они попали, такой школы не было, а до ближайшего большого города Калуги было километров под пятьдесят. Так что рисовать особо Артёмка не выучился, ну, если жизнь второй шанс дала, то почему бы не попробовать. Задатки явно были, раз его в художественную школу приняли.

Макарий иконописца привёл, причём не простого. Как понял Боровой – это был внук того самого Дионисия. Того что восстановил «Богоматерь Одигитрию». По истории Артемий Васильевич помнил, что у Дионисия были сыновья, но вот имён не знал. Этот был Василием и говорил, что отца звали Феодосием.

Чуть не так, ни Макарий, ни Василий этот ему понятно ничего не говорили. Общение с людьми теперь происходило так. Они ему писали, а Боровой в ответ говорил. Так и узнал он имя внука легендарного иконописца. И надо отдать Василию Феодосиевичу должное, он умел рисовать. Ведь на Руси сейчас не только лики рисовали, но и сценки всякие. И даже понятие перспектива им была не чужда. Вот этого Василия бы отправить к Тициану учиться, а потом здесь школу создать. Ну пока у него только один ученик. Друг друга учили. Канон будь он не ладен. Все же видели младенцев. У них пропорции тела и головы другие, тем не менее, младенца Иисуса принято рисовать с игрушечной головкой. Канон.

Артемий Васильевич нарисовал нормального младенца, а этот товарищ ногами начал топать и порвал лист бумаги. Тогда Боровой нарисовал снова, но показал рисунок не Василию, а митрополиту. Это была богоматерь Одигидрия с младенцем, но младенец был пропорционален. Ну и пальцы чуть тетечке поправил, а то там на иконе не пальцы, а спицы.

Макарий листок не разорвал, ушёл ничего не сказав, и забрал рисунок с собой. После этого Василий на седмицу исчез. Вместо него приходил учить рисовать княжича инок Михаил. Он в основном показывал, как смешивать краски, как растирать разные камни и травы, из которых эти краски делать.

Появился Василий Феодосиевич с готовой иконой. Ну, его Борового рисунок, только перенесённый на доску тополиную и исполненный в отличие от Артемия Васильевича профессионалом. Похожа икона была на Мадонну Рафаэля, ту, где Иисус с книгой. (Мадонна Конестабиле). Чуть черты у младенца всё же подгуляли. Эдакая взрослость проскальзывала. Только это было огромным прорывом. На несколько сотен лет сразу.

Боровой сказал Василию, чтобы тот сходил на младенца посмотрел.

– Взрослый! – он ткнул в икону, – нужно милый. Малый – милый.

– Бог! – написал ему иконописец.

– Сын Божий. Младенец.

Василий ушёл, и на следующий день вернулся с наброском на листе лица и Макарием.

– Седьмой Вселенский Собор канон утвердил, – написал митрополит.

– И пушек тогда не было. Давайте все пушки уничтожим и фузеи, а ещё тогда таких соборов делать не умели. Давайте разрушим. Песен новых писать не будем. Для певчих. Пусть только старые поют. И богослужение вести только на греческом. Не вели же раньше на нашем языке, – разродился целым предложением князь Углицкий.