Комната усталости. Когда для себя не остаётся места

Иногда она вставала и подходила к окну, и стояла босиком на холодном полу, и смотрела во двор, где дворник уже чистил дорожку. Дворника звали Гриша, ему было шестьдесят девять, и он чистил дорожку каждое утро, в любую погоду, потому что ему платили за это четыре тысячи. Один раз он поднял голову и увидел её в окне. Он кивнул. Она кивнула.

С тех пор они здоровались так каждое утро, и это было единственное, что случалось в эти двадцать минут. Она думала: если она не подойдёт к окну, он, наверное, решит, что она заболела. И потом думала, что он не решит ничего, потому что у него своих дел хватает.

На следующее утро она подошла к окну. Один раз она налила себе чаю и принесла его в комнату, и пила, сидя на кровати, и чай остывал, и она его допивала холодным. Будильник стоит на пять сорок, и она просыпается в двадцать минут шестого — сама, без звонка.

В декабре она заболела. Температура была тридцать восемь два, и муж сказал: «Лежи», и она легла. Она пролежала до девяти и встала. Сделала бутерброды, проводила, помыла посуду.

Потом села на табуретку в прихожей и сидела минут двадцать, потому что идти было некуда.

Муж вернулся в обед — он взял отгул — и сказал:

— Ты чего встала?

— Надо.

— Что надо?

Она подумала и не нашла что. Сказала:

— Всё.

Он покачал головой и пошёл на кухню ставить чайник, и она слышала, как он там гремит, и не пошла помогать, и это было в тот день самым трудным. Она по-прежнему не помнит, что было в прошлый вторник, и по-прежнему не знает, когда поедет к матери. Но теперь она знает, что эти двадцать минут — не отдых и не подготовка ко дню. Это двадцать минут, в которые от неё ничего не требуется.

Занавеску она больше не задёргивает. И не собирается.

Кофе, который остыл

Термос был большой, на пять литров, с пластмассовой ручкой и вмятиной на боку. Вмятину он сделал сам в две тысячи одиннадцатом, когда уронил термос с подножки автобуса.