Собрание сочинений. Том 2. Биография

Итак, было в комнате не холодно, хотя часто угарно, есть было что. Работать можно было тоже. В это время я занимался издательством. Издательство в России один из видов спорта. При мне для занятия им денег не требовалось.

Я начал издание таким образом.

«Поэтику» помог издать мне Владимир Маяковский на деньги, взятые в Наркомпросе. Забавной была история с маленькой книжкой «Розанов»480. Я работал в «Жизни искусства». Из редакционной коллегии уже ушел481. Кажется, наша коллегия была просто распущена. Сделано это было правильно. С газетой я делал странные вещи. Конечно, я не печатал в ней контрреволюционных статей (и не хотел их ни писать, ни печатать), но печатал академические статьи. Статьи были сами по себе хороши, но не в театральной газете. Место им было в специальном журнале. Но журналы не выходили. Отдельные номера «Жизни искусства» получались очень ценные. Помню очень хорошие статьи Бориса Эйхенбаума «О трагическом», статьи Романа Якобсона, статьи Юрия Анненкова и ряд своих статей о «Дон Кихоте»; газета давала мне возможность работать.

После изменения состава редакции газета стала чисто театральной, но героическая пора ее прошла. Я дал в газету большую статью в лист о Розанове.

Это доклад, который я только что читал в ОПОЯЗе. Смысл его – понимание Розанова не как философа, а как художника. На докладе присутствовал случайно приехавший из Харькова Столпнер482. Столпнер один из самых умных людей в России, писать же он не умеет, умеет говорить. Избрали его в профессора Харьковского университета и выдали шубу с бобровым воротником по ордеру. В этой шубе и приехал Столпнер в Петербург за книгами. Толкнулся к одному знакомому, к другому, дома их не было. Ночь наступала. Не волнуясь и считая, что поступает очень благоразумно, вошел Столпнер в чужой подъезд, поднялся до верху и улегся спать вместе с шубой. Темно. Ночью открылась дверь, у которой спал Столпнер, вышел человек, наступил на него и спросил:

«Что это?»

Столпнер ответил правду, хотя ему хотелось спать: «Профессор Харьковского университета». Тот иссек огонь из кремня зажигалки, проверил документы, впустил друга Розанова, философа Столпнера, в квартиру и разрешил ему спать в нетопленой комнате.

«Жизнь искусства» в это время выходила одним листком.

«Розанов» появлялся маленькими кусочками. В типографии я просил сохранить набор. «Розанова» в газете так и не дотянули, а я переверстал его и тиснул маленькой книжкой. Эта книжка вышла в тот момент, когда печатать еще было нельзя483. Разошлась быстро, и я жил на нее. Рассказал я это для характеристики русских издательств.

Я не был исключением. Издавали без денег очень многие. Типографии относились к нам очень хорошо.

Привет типографиям. В наборных было холодно, а шрифт холодит руки. Дымно. Головы наборщиков закутаны платками. Холодно так, что вал печатной машины замер и не хочет идти плавно, а прыгает, накатывая краску. Краска… нет краски, печатаем чуть ли не водой. А книги издавали неплохо. Умели работать люди. В типографии любят книги, и хороший метранпаж не выпустит плохо сверстанной книги. Люди, которые умеют работать, всегда хорошие люди.

Если бы Семенов не был полуинтеллигентом, если бы он имел свое мастерство, он не пошел бы доносить. А у него в душе торричеллиева пустота и незанятые руки, делать ничего не умеет, ему жалко не рассказать, что и он крутил политику.

Нет, ни шофер, ни слесарь не сделали бы так.

Книг я издал довольного много, больше, конечно, своих. Перед самым побегом выпустил из печати «Мелодику стиха» Эйхенбаума484 в 15 печатных листов. Бумагу нам дал Ионов485 в долг. Часть издания продана из расчета на золотой рубль украинскому Всеиздату, и мы бы, конечно, заплатили за бумагу. Но, к сожалению, Григорий Иванович Семенов, не умеющий работать, помешал работать Виктору Шкловскому, знающему свое ремесло.

Печатникам же и всей работающей России мой привет!

С книг я жил уже почти хорошо. Утром на печурке кипятил какао, мог кормить приходящих ко мне. Жил я, конечно, хуже, чем живут в Берлине небогатые люди, но сало в России как-то драгоценней, и свой черный хлеб как-то белей немецкой булки.

Я даю свои показания. Заявляю: я прожил революцию честно. Никого не топил, никого не топтал, от голода ни с кем не мирился. Работал все время. И если у меня был свой крест, то я носил его всегда под мышкой. Виновен же я перед русской революцией за этот период в одном: колол дрова в комнате. От этого отлетают куски штукатурки в нижнем этаже. Силы было еще достаточно, чтобы ходить колоть дрова и к знакомым, ставить печки, помогать молодым поэтам издавать книжки, ручаясь в типографии: «Такой-то человек хороший».

Уставал очень сильно. Спал днем на диване под тигром. Иногда было тяжело, что нет времени работать. Книги писались наспех. Не было времени заняться собой всерьез. Больше сказано, чем записано.

Письменный стол в Доме искусств был хороший. С мраморной доской и на витых ножках.

Но я за ним не работал, а работал в углу у печки.

Поздно осенью случайно встретил одного знакомого айсора.

Вы помните маленьких черных людей, которые сидят в России на углах с сапожными щетками? Они же водят обезьян по дворам. Древни они, как булыжники мостовой; это айсоры – горные ассирийцы.

Раз шел я по улице и решил вычистить сапоги. Подошел к человеку на углу, сидящему на низеньком венском стуле со спиленными ножками, и, не глядя на него, поставил свою ногу на ящик.

Было еще не холодно, но я надел белую заячью шапку, и пот щипал мне лоб.

Один сапог уже был вычищен.

– Шкловский, – сказал чистильщик, когда я снял шапку. – Шкловский, – сказал он и положил сапожные щетки на землю.

Я узнал его – это был айсор Лазарь Зервандов, командовавший конной батареей в ассирийских войсках в Северной Персии.

Я посмотрел кругом.

Все было спокойно, только четыре черные лошади рвались на Аничковом мосту в разные стороны.

Айсоры, или ассирийцы, живут в Месопотамии и в Ванском вилайете в Турции, в Персии же вокруг Дильмана и Урмии и в русском Закавказье. Разделяются они на маронитов и якобитов486, живущих вокруг места, где была древняя Ниневия487, а теперь город Мосул (откуда муслин), нагорных айсоров, которых персы неправильно называют «джелу» (на самом деле «джелу» – название одного только горного ассирийского рода), и на персидских айсоров.

По вероисповеданию горные айсоры несториане, то есть не признают Иисуса Богом, марониты и якобиты перешли в католичество, а в Урмии за древнехристианскими, но еретическими душами айсоров охотятся миссии всех вероисповеданий: англичане, американцы-баптисты, французы-католики, православные, немцы-протестанты и еще кто-то.

В горах айсорских миссий нет. Живут айсоры там деревнями, управляемыми священниками, несколько деревень вместе составляют один род – клан, управляемый меликом – князем, а все мелики слушаются патриарха Мар-Шимуна.

Право на сан патриарха принадлежит одному только роду, производящему себя от Симока, брата Господня.

В январе 1918 года пошли русские солдаты домой.

Айсорам дом был в Персии, а которые и были из Турции, все равно в Персии сидели, потому что дома курд зарежет.

Составилось у айсоров свое войско.

Еще при царе русские набрали два ассирийских батальона. Часть айсоров не пошла в батальоны, а осталась партизанским отрядом под предводительством одного бывалого человека – Ага-Петроса.

Этого самого Ага-Петроса отнял я раз от солдат третьего пограничного полка, которые его резали.

Друг мой Ага-Петрос! Увидимся ли мы когда-нибудь здесь, на Востоке! Потому что идет Восток от Пскова, а раньше шел от Вержболова488, и идет он непрерывно через Индию на Борнео, Суматру, Яву до утконоса в Австралии.

Только посадили утконоса английские колонисты в банку со спиртом и сделали в Австралии Запад.

Нет, не увижу никогда я Ага-Петроса, так и умру на Невском против Казанского собора.

Так писал я в Петербурге; теперь место предполагаемой смерти изменено: я умру в летучем гробу унтергрунда489.

Ага-Петрос был человеком плотным, с грудью необыкновенной, как-то нарочно выпуклой, и с свежечищенным золотым Георгием первой степени на ней.

Был Ага-Петрос чистильщиком сапог в Нью-Йорке, а может быть, водил обезьяну по Буэнос-Айресу.

Во всяком случае, он сидел на каторге в Филадельфии.

Потом дома был в горах разбойником; был у турок вице-губернатором и сильно ограбил область; потом стал большим человеком в Персии. Как-то, рассердившись, арестовал урмийского губернатора, посадил в подвал и отпустил, только обменяв шаха на звезду.

У нас он состоял нештатным драгоманом посольства и командовал партизанским отрядом.

Ушли домой русские солдаты, как пролитая вода в землю. Оружия оставили много.

Вооружились айсоры. Собрались национальные дружины армян.

Начали отбирать оружие от персов.

Тут сказались старые счеты.

При первом отходе русских из Персии (в 1914 году)490 местное персидское население вырезывало оставшихся айсоров за то, что они держали русскую сторону.

Айсоры заперлись в бест в американскую миссию к доктору Шеду, тогда персы подсыпали в муку, из которой пекли в миссии для беженцев хлеб, толченое стекло и железные опилки. И вымерли люди сплошь, как рыба в маленьком пруду от брошенной бомбы.

Партизанский отряд Ага-Петроса еще больше увеличивал вражду персов к айсорам, так как мы партизан не кормили, а своего хлеба у них не было, все ведь больше-то был народ пришлый.

Значит, грабеж.

Ходили дружинники по базару, в штанах из кусочков ситца, кожаных броднях491, с бомбой за широким поясом, и персиянки показывали на них детям и говорили: «Вот идет смерть».

И я, будь я в то время в Персии, встрял бы в эту драку на сторону айсоров.

И не знаю почему.

Неужели потому, что я привык видеть на Измайловском турецкие пушки на памятнике Славы?492

Турки же меня, наверно бы, зарезали, и не по ошибке, а по убеждению.

При отходе русских произошла стычка, персы напали на последних отходящих русских, айсоры напали на персов.

Ага-Петрос (вспомнил его фамилию – Элов) поставил пушки на Еврейской горе (что сейчас же за городом Урмией) и выгромил город.

Вообще айсоры понимают значение занятия командных высот.

Со стороны персов дрались персидские казаки, когда-то выученные русскими инструкторами (помните Ляхова493) и являющиеся опорой персидской контрреволюции.

В данных же боях они выступили не как представители партии (шахской), а как представители нации.

Предводительствовал персами полковник Штольдер, человек очень влиятельный при персидском дворе, армянами и айсорами командовал полковник Кондратьев494 и оставшиеся на службе в новых национальных войсках русские офицеры и унтер-офицеры.

Многие из них и сейчас в Месопотамии. Разбрызганы по миру, как капли крови по траве.

Персы были разбиты. Штольдер с дочерью взяты в плен и затем зарезаны.

Началось обезоруживание персов.

Действовали артиллерией и в каждую деревню послали по сорок, по пятьдесят снарядов.

Деревни в Персии глиняные.

Отобрано было около тридцати тысяч винтовок.

Тогда сказал курд Синко:

«Мар-Шимун, приезжай ко мне: я тоже хочу сдать оружие».

Курд Синко сидел на Кущинском перевале между Урмией и Дильманом.

Курды никогда не имели государства, живут родами и племенами.

Роды соединяются в племена под предводительством ханов.

Синко не был ханом по рождению.

Он возвысился умом и хитростью до ханского своего кушинского престола, обошел бывшего великого князя Николая Николаевича, желавшего привлечь на свою сторону часть курдов, получал от него винтовки и даже пулеметы и еще больше возвысился.

Синко обманывал нас все время, и из‐за него мы потеряли сено на Дизе Геверской. Обещал дать верблюдов и не дал. Нас он уже не боялся. Говорил, что 40 курдов разгонят русский полк.

Ага-Петрос часто советовал напасть на племя Синко зимой, потому что, если зимой выгнать племя из домов в горы, племя погибнет.

Написал Синко Мар-Шимуну: «Приезжай, возьми оружие».

Мар-Шимун взял с собой триста всадников на самых лучших лошадях, отнятых от персов, взял брата, сам сел в фаэтон и поехал к Синко.

Конвой въехал во двор Синко, Мар-Шимун и брат его вошли в дом.

Курды лезут на крыши, и у курдов в руках винтовки.

Спрашивают айсоры: «Зачем на крышу лезете?», а те отвечают: «Вас боимся». «А винтовки зачем?» Молчат курды, зачем винтовки.

Выходит брат Мар-Шимуна.

Ругается, говорит: «Не нужно было ехать к этой собаке, не будет добра, едем домой, кто жив быть хочет».

Нельзя домой ехать, патриарха бросить.

Остались айсоры.

Все это не я рассказываю, а Лазарь – чистильщик с угла Караванной, командир конной батареи и член армейского комитета, а по убеждениям большевик.

Он потом пришел ко мне чай пить.

Пришел спокойный. У нас было заседание ОПОЯЗа. Зервандов снял с себя тяжелую шинель, сел за стол. Пил чай. От масла отказался, потому что тогда был пост. Потом, обратясь к моему товарищу, сказал: «Шкловский-то куда попал». Я для него в Петербурге был экзотичен.

Дальше рассказывает Лазарь:

«Выбегает сам Мар-Шимун, ругается».

Скомандовал офицер-инструктор Васильев: «На коня», а курды с крыши залп, как звонок, и еще залп, а потом пулеметом.

Вздыбились лошади, закричали люди, и все перемешалось.

Поскакали, кто мог спасаться, а больше осталось на месте.

Отстал Лазарь, была у него высокая лошадь, испугалась она… и поскакал он последним.

Видит, бежит пешком патриарх, пешком, а грязь чуть не по колено.

Пешком по грязи бежит Мар-Шимун без винтовки.

Через грудь у плеча рана – кровь.

Небольшая рана – лечить можно.

«Лазарь, – говорит патриарх и лошадь за стремя берет, – Лазарь, эти дураки меня бросили».

Хотел Лазарь взять патриарха на лошадь, видит, окрасилась кровью у того голова, и упал Мар-Шимун навзничь.

Курды с крыш так и кроют, так и кроют.

Залпом, залпом, а залп дружный, как звонок.

Погнал Лазарь лошадь, прошли остатки конвоя сквозь курдов в шашки, а у околицы убили под Лазарем лошадь и самого ранили.

И тот, другой, что сидит на углу Невского и Морской против Дома искусств и торгует гуталином, тоже ушел, ушел сильно раненным.

Прибежали они в соседнюю айсорскую деревню, говорят: «Патриарха убили».

Не поверили сперва люди, а потом видят раны.

Побежали в Урмию, собрали войска пятнадцать тысяч, шли, торопясь, а от Урмии до Кущинского перевала далеко, и дорога в гору, и от перевала до селения Синко еще далеко, и все горой.

Ночью пришли.

Искали труп.

Нашли тело патриарха.

Раздет, а не изуродован, и голову не отрезали курды: значит, не узнали.

С крыш стреляли, стреляли.

К утру вырезали айсоры селение.

А Синко ушел.

Деньги рассыпал по дворцу золотые.

Бросились воины собирать золото, а хан ушел потайным ходом.

Был Мар-Шимун росту ниже среднего, носил феску, округленную чалмой, и рясу, и старый арабский, как он говорил, наперсный крест IV века.

Румянец у него был во всю щеку… темный, густой, и глаза ребенка, зубы белые, и белая, седая голова, и двадцать два года.

Ходил он сам в бою с винтовкой в атаку и жаловался только, что трехзарядные французские лебелевские винтовки, которыми мы вооружили айсоров, не имеют дульных накладок и жгут в штыковом бою руки.

Сердце у него было простое.

При нашем отходе попросил он от нас винтовок и орудий (орудий ему дали штук сорок) и чина прапорщика для всех князей-меликов или право давать чин прапорщика; а для себя просил автомобиль.

Жаль, что не дали.

Хорошо бы выглядели прапорщицкие погоны среди толпы людей в войлочных шапках, в широких штанах, сшитых из кусков цветного ситца и подвязанных веревкой ниже колена, в храбром и наивном войске, предводительствуемом Мар-Шимуном, потомком брата Христова Симона, – хорошо бы выглядели прапорщицкие погоны.

Это не Лазарь говорит.

Остались айсоры без Мар-Шимуна.

Снег на перевалах бывает глубокий: верблюду по ноздри.

Но стаял снег.

Турки прошли перевалы и подошли к Урмии.

Полковник Кондратьев с айсорской и армянской кавалерией обошел турок и взял два батальона в плен.

Положение как будто улучшалось. Жаловался мне Лазарь на Ага-Петроса: «Пройдешь к персу, а там уже охрана Ага-Петроса стоит, много золота увез Ага-Петрос из Урмии».

И еще жаловался:

«Ага-Петрос думал больше про золото, занял участок фронта и сказал, что у него три тысячи человек, а у него было только триста человек, турки и прорвались».

Стояла в горах конная батарея.

Пошли люди утром к речке мыться. Видят на другом берегу мулы и вьюки.

И люди тоже идут мыться.

Турки.

Испугались друг друга люди у реки.

А если бы увидали айсоры, как ночью прошли турки ущельем под ними, камнями могли бы задушить!

Турки прорвались.

Айсорская артиллерия была без снарядов.

Артиллерийские парки мы пытались вывести в Россию, но бросили по дороге за ненадобностью больше в дело.

Кое-что осталось, но было выпущено в артиллерийском восторге при обстреле персидских деревень.

Отступать на Россию было нельзя: путь был отрезан, да и на Тифлис уже шли турки.

Решили идти к англичанам на Багдад495.

Поднялись все айсоры и армяне, армяне шли под предводительством Степаньянца – русского армянина, петербургского студента, потом поручика, бывшего одно время председателем армейского комитета.

В Персии он быстро и в меру одичал и оказался прирожденным вождем.

С ним шла его жена, русская курсистка-медичка. Вышло из Урмии всего двести пятьдесят тысяч народу с женщинами и детьми. Впереди шел русский отряд, сзади шли айсоры, бывшие прежде на русской службе, по бокам, горами, шли добровольцы из аширетных (горных) айсоров.

Посредине же шел весь народ с женщинами и детьми.

Дороги не было, а идти нужно было вдоль турецкого фронта или, если верно сказать, мимо турецких и курдских гор.

Кругом были турки, и курды, и персы, озлобленное коротковолное море мусульман, и выстрелы из‐за камней, и бои в ущельях между скал, в которых протекают быстрые речки по камням, и камни со скал, и скалы, скалы, персидские скалы, как сильные волны каменного, каменной рябью покрытого моря.

А дальше Восток, Восток от Пскова до утконоса, от Новой Земли до старой Африки, Восток восточный, Восток южный, Восток западный.

И в это время на Волгу, идя с востока, шли чехи496.

И навстречу им шли с запада на восток русские, и в это время горцы спустились с гор и резались с терцами и кубанцами.

И в это время после боев в Германии плыли в Африку из Франции черные сенегальцы497.

И, должно быть, пели.

Плыли и пели, пели и думали, а что думали – не знаю, потому что я не негр. Подождите – они сами скажут.

По всему Востоку от Иртыша до Евфрата били и резали.

Айсоры шли. Потому что они великий народ.

Вышли из ущельев и шли горами.

Воды не было. Двенадцать дней ели снег.

Лошади падали.

Тогда отняли лошадей от старых мужчин и отдали молодым. Нужно было сохранить не людей, а народ.

Потом оставили старых женщин.

Потом стали бросать детей.

Через месяц похода дошли до багдадской английской земли.

И было народу в этот день двести три тысячи человек.

Англичане сказали народу: «Становитесь здесь у нашей границы лагерем отдыхать и мыться три дня».

Стали среди персидской деревни.

День был спокойный.

На следующую ночь напали турки, а с крыш стали палить по лагерю персы.

Английский отряд, посланный навстречу народу, в первый раз видел, как стреляют справа, и слева, и сзади и как кричат тогда женщины и дети.

Когда лагерь смешался, вскочили английские солдаты на голых лошадей и хотели скакать.

Полковник же Кондратьев велел поставить пулеметы и бить по бегущим, как по врагам.

Англичане остановились.

Им сказали: «Если вы пришли помогать, то помогайте, или мы вас убьем, потому что месяц шли дорогой, которая непроходима, так как известно всем, что нет дороги для каравана между Урмией и Хамаданом, а мы прошли этот путь с женщинами.

Поэтому, если вы не поможете нам, мы вас убьем из пулемета, так как мы двенадцать дней ели снег».

Англичане слезли с коней и стали в цепь.

Был бой.

Персы были выбиты из деревни, турки были охвачены и загнаны в долину, и в эту долину стреляли из пулеметов, и в нее стреляли из винтовок залпами.

Из нее не вышел никто.

Но генерал турецкий был взят в плен.

Ему сказали: «Зачем ты велел брать наших детей и бросать их о землю?

Зачем нет у нас больше домов?

Теперь мы тебя расстреляем».

Англичане говорили: «Нельзя убивать пленного».

Айсоры ответили: «Он нашего плена».

Генерал не говорил ничего.

Его убили, но не обрезали у него ушей и не отрубили у мертвого голову, потому что среди айсоров были люди русской службы, а Лазарь был большевик.

Встали всем лагерем, пошли и пришли в английскую землю.

Тут узнали, что идет навстречу другой отряд айсоров, приехавших из Америки.

Айсоров в Америке много, есть у них там даже две газеты.

Узнав о боях от Оромара до Урмии, положили они свои сапожные щетки на землю и закрыли свои лавки, оставили свои дела, купили у американцев ружья за золото и поехали воевать за родину.

Если бы айсоры жили на Волге и голодали, они бы ушли и дошли бы до Индии.

Потому что айсоры великий народ.

Ждали этого отряда.

Решили идти с ним жить к англичанам в Ниневию, на место древней Ассирии, к Мосулу, откуда муслин.

Говорят, что там такие змеи, которые прыгают и могут пробить насквозь человека.

Обезьяны в хвойном лесу, и дикие лесные люди, и жара такая, что одежда не просыхает от пота.

В подвалах домов с каменными дверями, поворачивающимися на каменных шипах, в подвалах домов, засыпанных землею, ящики с драгоценными камнями.

И поэтому англичане ведут там раскопки.

На раскопки Лазарь не попал.

Пришли к нему и арестовали как большевика.

Был он в армейском совете до отхода русских большевиком.

Арестовали еще нескольких русских офицеров и солдат.

Сидели и думали – зачем они ели снег и шли к англичанам.

На Лазаре была хорошая куртка с широкими, шире обыкновенных, вахмистрскими погонами.

Англичане приняли его за генерала.

Отвели ему отдельную комнату.

Он попросил запиской ложки и посуду для всех арестованных.

И это дали.

Еще дали ему двенадцать туманов.

Арестованные ничего не говорили и смеялись.

На пятый день пришел русский офицер английской службы смотреть на генерала, посмотрел и сказал: «Ты не генерал, а вахмистр».

А Лазарь ответил: «Почему мне не быть в плену генералом, когда меня называют».

Посадили его сперва в карцер, а потом отправили в Энзели, а в Энзели выпустили и приказали ехать в Россию.

Поехал в Баку.

В Баку были белые, они собирали национальные войска и велели всем воевать с большевиками498.

Собрали айсорский отряд, но айсоры положили винтовки на землю.

Они не хотели воевать.

Тогда их отправили на Ленкоранский остров.

Лежит Ленкоранский остров на море против Баку.

Сам он песчаный, а море кругом соленое.

Держали там до этого пленных турок.

Была у Лазаря жена.

Не знаю, сказал ли я, что он русскоподданный, хотя и имел дом в Урмии рядом с французской миссией.

Хороший дом с длинным ходом между серыми стенами, с внутренним двором, покрытым виноградом, и решетчатыми цветными окнами, выходящими во двор.

С павлином на крыше.

Красивый у павлина хвост.

И ночи в Персии красивы.

И над Урмийским озером летают фламинго.

Был Лазарь русскоподданным. Когда началась война, отбывал он службу в артиллерии.

Взяли его, отправили в Польшу. А из Польши, когда по всем армиям искали переводчиков, послали на Кавказский фронт.

Не видал Лазарь своей семьи четыре года.

Жену он оставил беременной.

Была его семья неизвестно где, думал он, что у родственника в Эривани, а дом был брошен в Урмии, а сам он сидел на острове Ленкоране.

Море кругом соленое.

Пришли морем с Волги большевики499. Вот из Питера на миноносках ученик С. А. Венгерова, Федор Раскольников; с ним Лариса Рейснер500. Наша жизнь хорошо взболтана. Еще с ним был поэт Колбасьев501; он сейчас живет в Доме искусств. Сняли Лазаря с острова.

Поехал он в Эривань.

Пошел к родственнику, спрашивает: «Где жена?»

Отвечает родственник: «Поссорился я с твоей женой и не знаю, где она, думаю, что уехала она из города».

Решил Лазарь ехать в Америку.

Пошел на рынок купить колбасу на дорогу.

Недорогая там была колбаса.

Стоит на рынке маленький мальчик.