Невеста под залог

— Господи, неужели! — воскликнула женщина, всплеснув руками. — Неужели свершилось! Вы её нашли!

Она стремительно двинулась навстречу, и Любава успела разглядеть её: невысокая, ладная, с пышной грудью и тонкой талией, затянутой в корсет. Одета она была в элегантное платье изумрудного бархата с кружевными манжетами. На шее — нитка жемчуга, на пальцах — кольца с крупными камнями. Лицо её, обрамлённое тёмно-каштановыми локонами, было миловидным, но не юным: ей можно было дать лет тридцать пять, не больше. Однако глаза — тёмные, блестящие, как маслины, — смотрели так цепко, так оценивающе, что всё очарование мгновенно улетучивалось, сменяясь смутной тревогой.

— Любава! — выдохнула женщина и заключила её в объятия. — Наконец-то! Сколько лет мы тебя искали!

Она прижала Любаву к себе. От неё пахло фиалками и пудрой. Объятия были крепкими, но какими-то судорожными, точно женщина боялась, что добыча вырвется.

— Простите, — пробормотала Любава, высвобождаясь. — Я… я не помню. Кто вы?

Женщина отстранилась, но улыбка её не погасла. Лишь на миг в глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду, но тут же исчезло.

— Ах, ну да, ну да, — залепетала она, качая головой. — Устинья Прокофьевна писала, что у тебя беда с памятью. Бедная моя девочка! Сколько же тебе пришлось выстрадать!

Она взяла Любаву за руку. Пальцы у неё были холодные, несмотря на тепло залы.

— Я — Анна Сергеевна Залесская, — произнесла она, заглядывая Любаве в глаза с участием. — Твоя кузина. Двоюродная. По линии графа. Мы с тобой, можно сказать, единственные близкие родственницы на этом свете.

— Кузина? — растерянно повторила Любава.

— Да, голубушка. Слава Богу, что ты нашлась. Знаешь, сколько слёз я пролила, сколько молитв вознесла? И вот ты здесь, цела и невредима! Это просто чудо!

Анна Сергеевна перекрестилась, подняв глаза к расписному потолку. Любава наблюдала за ней с недоверием. Слишком уж всё это было похоже на сцену из дурной пьесы. Но вслух она, разумеется, ничего не сказала. Её положение было слишком шатким, чтобы с первых минут наживать врагов.

— Пойдём, я покажу тебе дом, — продолжала Анна Сергеевна, беря её под локоть. — Ты, наверное, устала с дороги, проголодалась. Я велю накрыть ужин. Ах, как я рада! Просто слов нет!

Она повела Любаву по анфиладе комнат. Каждую она сопровождала комментариями, полными восторга и мнимой заботы.

— Это малая гостиная. Здесь покойный граф любил принимать гостей. А это библиотека — обрати внимание, какие редкие издания! А здесь — бальный зал. Представь, какие мы устроим приёмы, когда ты официально вступишь в права!

Любава шла, оглушённая количеством золота, хрусталя и парчи. Всё это великолепие давило на неё, вызывало не восхищение, а тревогу. Ей хотелось спросить: а где же чердак для служанки? Но она молчала.

Анна Сергеевна болтала без умолку. Её голос, высокий, сладкий, с приторными интонациями, лился непрерывным потоком. Она то пожимала Любаве руку, то поправляла прядь её волос, то вздыхала, закатывая глаза. Всё в ней было чрезмерно: и улыбки, и жесты, и слова.

— Ты, наверное, голодная, бедняжка, — щебетала она. — Взгляни, какие у тебя руки! Загрубели, как у прачки. Мы это исправим. Я приглашу лучших лекарей, лучших мастериц. Ты будешь сиять, как прежде.

Любава поймала себя на том, что не верит ни единому слову. Нет, не то чтобы Анна Сергеевна была явно фальшива. Напротив, играла она мастерски. Но что-то в её глазах, в этой цепкой, оценивающей настороженности, выдавало её. Она смотрела на Любаву не как на родственницу, а как на конкурентку. Или как на препятствие.

— А где я буду жить? — спросила Любава, останавливаясь.

Анна Сергеевна тоже остановилась, нахмурив брови с наигранной озабоченностью.

— Ну, разумеется, в лучших покоях! Ты же наследница! Я уже велела приготовить для тебя комнату, ту, что окнами на сад. Там так чудесно по утрам поют птицы!

Она снова заулыбалась, но Любава заметила, как дёрнулся уголок её рта.

— А вы… — Любава замялась. — Вы тоже живёте здесь?

— О, нет, — Анна Сергеевна рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Я приехала из своего имения, как только узнала, что тебя нашли. Хотела первой тебя встретить. Теперь я твоя тень, твоя опора. Ты можешь рассчитывать на меня во всём.

Она сжала локоть Любавы. Слишком сильно.

Вечером, за ужином, Анна Сергеевна разливала чай и говорила о покойном графе. Любава слушала, но почти не запоминала. Ей было душно в этой комнате, среди этих людей, в этой чужой жизни.

— Пётр Алексеевич был человеком сложным, — вздыхала Анна Сергеевна. — Но тебя он любил. Очень. Всегда спрашивал: «Где моя Любавушка?». А когда получил весть, что ты пропала, слёг. Так и не поднялся.

Любава подняла глаза.

— Пропала? Что вы имеете в виду?

Анна Сергеевна осеклась, на секунду растеряв свою улыбку.

— Ну… это долгая история, — уклончиво сказала она. — Тебе сейчас не нужно об этом думать. Главное — ты здесь, и всё будет хорошо.

Она потянулась через стол и погладила Любаву по щеке. Рука её была ледяной.

Ночью, лёжа на огромной кровати под балдахином, Любава не могла уснуть. Всё тело ныло от усталости, но разум оставался настороже. Она ворочалась, прислушиваясь к шорохам старого дома. Где-то за стеной скрипела половица. Ветер за окном завывал, как живой.

Она вспоминала лицо Анны Сергеевны, её улыбки, её слова. Всё было будто облито мёдом, но под мёдом угадывался яд. Любава не знала, откуда взялось это чувство — может, интуиция? Но оно было сильным, почти осязаемым. Ей казалось, что в этом доме за ней уже начали охоту.

Неожиданно ей вспомнился Алексей. Его простая рубаха, тёплые руки, смущённая улыбка. Он был настоящим. Единственным настоящим в этом мире позолоты и фальши. И ей вдруг стало так тоскливо, так горько, что слёзы сами потекли по щекам. Она уткнулась лицом в подушку и заплакала — тихо, чтобы никто не услышал.

А за дверью, в тёмном коридоре, стояла Анна Сергеевна и слушала. На её губах играла улыбка, но глаза оставались холодными. Она была довольна. Первый шаг сделан. Девочка слаба, растеряна, одинока. Это хорошо.

Очень хорошо.

Конец второй главы.

Глава 3. Чужие стены

Утро встретило Любаву серым, бессолнечным светом, сочившимся сквозь плотные шторы. Несколько секунд она лежала, глядя в высокий, расписанный цветами потолок, и не могла понять, где находится. Потом память вернулась, ударила под дых, и она села, обхватив колени руками.

Комната была огромной, но какой-то холодной, несмотря на тёплые пуховые одеяла и горящий камин. Высокие окна выходили в сад, где голые ветви деревьев чернели на фоне белого снега. Мебель красного дерева, обитая штофом, блестела в полутьме. На стенах — портреты всё тех же бородатых мужчин и бледных дам. Любаве казалось, что они смотрят на неё с укором: кто ты такая, чтобы занимать эти покои?

Она встала, подошла к зеркалу в тяжёлой раме. Из зеркала на неё смотрела незнакомка: исхудавшее лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы. Она всё ещё была одета в грубое платье, которое дала ей Марфа, — серое, застиранное, с чужого плеча. В этом наряде она выглядела воровкой, случайно забравшейся в графские покои.

В дверь постучали.

— Войдите, — тихо сказала Любава.

На пороге появилась горничная — молоденькая девушка с льняными волосами, затянутая в чёрное платье с белым передником. Она поклонилась и, глядя в пол, произнесла:

— Барышня, Анна Сергеевна просит вас к завтраку. И велела передать, что портниха уже прибыла.

— Портниха? — переспросила Любава.

— Да-с. Для вас. Извольте пройти в малую гостиную, там вас ожидают.

Горничная говорила почтительно, но Любава уловила в её голосе едва заметную иронию, а во взгляде, брошенном исподтишка, — любопытство. Ещё бы: весь дом, небось, судачит о странной девице, которую нашли неизвестно где.

Любава спустилась в малую гостиную. Там уже хлопотала Анна Сергеевна, разливала чай, улыбалась так широко, что, казалось, ещё немного — и лицо треснет.

— Доброе утро, душа моя! — проворковала она, поднимаясь навстречу. — Как спалось на новом месте? Надеюсь, тебе было удобно.

— Благодарю, — сдержанно ответила Любава, садясь к столу.

Завтрак был обильным: свежие булочки, мёд, сливки, запечённая рыба, яйца. Любава ела молча, чувствуя, как кусок не лезет в горло. Анна Сергеевна без умолку щебетала о погоде, о скором Рождестве, о том, какие чудесные платья закажет для неё у портнихи.

— Ты должна блистать, — говорила она, накладывая Любаве на тарелку очередной кусок. — Ведь скоро к нам съедутся гости. Весь уезд захочет взглянуть на новую графиню.

Любава подняла глаза.

— Графиню? — переспросила она. — Но я ещё не вступила в права. И завещание…

Анна Сергеевна отмахнулась, как от назойливой мухи.

— Ах, это всё формальности! Главное — ты здесь. А остальное приложится. Не тревожься, я всё устрою.

Её улыбка не померкла, но Любава заметила, как пальцы Анны Сергеевны сжали чашку чуть сильнее, чем следовало.

После завтрака портниха, пожилая женщина с остроносым лицом и вечной булавкой во рту, принялась снимать мерки. Любава стояла посреди комнаты, раскинув руки, и чувствовала себя манекеном. Ткани приносили целыми рулонами: шёлк, бархат, кашемир. Анна Сергеевна выбирала цвета, щупала материю, оживлённо советовалась с портнихой.

— Вот этот изумрудный подойдёт к её глазам, — говорила она, прикладывая к лицу Любавы кусок ткани. — А этот, с золотой нитью, — для вечерних приёмов.

— Я не привыкла к таким нарядам, — тихо произнесла Любава.

— Привыкнешь, — беззаботно ответила Анна Сергеевна. — Благородное происхождение не спрячешь. Сразу видно, что в тебе течёт кровь Вознесенских.

Она произнесла это с таким восхищением, что Любаве стало не по себе. Слишком много лести. Слишком много сахара.

День тянулся медленно. Любава бродила по дому, пытаясь привыкнуть к его холодной роскоши. Везде было пусто и гулко, как в музее. Слуги, попадавшиеся на пути, кланялись, но смотрели с любопытством, а то и с явным осуждением. Она слышала, как одна горничная шепнула другой:

— Говорят, её в лесу нашли. Вся в лохмотьях. А теперь в шелка рядят.

Любава сделала вид, что не расслышала. Она прошла в библиотеку и закрыла за собой дверь. Здесь было тихо и пахло пылью. Она села в кресло у окна и, обхватив себя руками, уставилась на заснеженный сад.

Вспомнился Алексей. Его добрые глаза, тёплые слова. Что он сейчас делает? Думает ли о ней? Или уже забыл, встретив другую? От этой мысли стало горько.

Вечером, когда Любава спускалась к ужину, её остановила Устинья Прокофьевна. Она возникла из тёмного угла коридора, как тень, и бесшумно приблизилась.

— Добрый вечер, Любава Петровна, — произнесла она без улыбки.

— Добрый, — настороженно ответила девушка.

— Позволите дать вам один совет? — Устинья Прокофьевна говорила тихо, но весомо. — Не доверяйтесь никому в этом доме. Даже тем, кто улыбается вам чаще прочих.

Любава замерла. Она ожидала от управляющей чего угодно, но не этого.

— Почему вы мне это говорите? — спросила она.

Устинья Прокофьевна поджала губы.

— Потому что я знаю цену этим улыбкам. И потому, что мне невыгодно, чтобы вы пропали раньше времени.

Она развернулась и ушла, не прощаясь. Любава осталась стоять, ошеломлённая. Что это было — предупреждение? Угроза? Или часть какой-то сложной игры?

За ужином Анна Сергеевна была особенно оживлена. Она рассказывала о соседях, о балах, о том, что на следующей неделе в усадьбу прибудут «достойные молодые люди».

— Я уже разослала приглашения, — говорила она, сияя. — Тебе, моя милая, пора начинать присматриваться. Жених — это твой главный козырь. С удачным браком ты получишь всё: и имя, и положение, и защиту.

— Но я не хочу замуж, — вырвалось у Любавы.

Анна Сергеевна рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Ах, все девушки так говорят! А потом влюбляются и бегут под венец раньше времени. Ты просто ещё не видела достойных кавалеров. Я тебя представлю. И, поверь, твоё сердце дрогнет.

Любава опустила глаза. Ей казалось, что её загоняют в ловушку, и ловушка эта с каждым днём сужается.

Ночью она не могла уснуть. Встала, накинула шаль и подошла к окну. Внизу, на заснеженной дороге, ведущей к воротам, мелькнула тень. Любава пригляделась. Это был человек — мужчина в тёмном тулупе. Он стоял у ограды и смотрел на дом.

Сердце Любавы ёкнуло. Ей показалось, что это Алексей. Но нет, слишком далеко, не разобрать. Она стояла у окна, пока тень не скрылась за деревьями.

А на следующее утро в доме поднялась суета: приехали первые гости. И среди них — тот, кто с первого взгляда внушил Любаве леденящий ужас.

Конец третьей главы.

Глава 4. Гость из тени

Утро началось с суеты. По всему дому носились слуги, начищали серебро, проветривали комнаты, таскали из погреба припасы. Анна Сергеевна, облачённая в утренний капот из бледно-розового шёлка, носилась из кухни в гостиные, раздавала приказы, звенела ключами и умудрялась при этом не переставать улыбаться.

— Сегодня к обеду пожалуют Загорские! — объявила она, влетев в комнату Любавы, где та сидела перед зеркалом, пока горничная расчёсывала её длинные тёмные волосы. — Это очень важные люди. Граф Загорский — бывший губернский предводитель дворянства. Его жена — урождённая княжна. И, говорят, они привезут с собой племянника.

Любава взглянула на неё в зеркало.

— Племянника? — переспросила она.

— Да, душа моя. Молодого человека, — Анна Сергеевна подошла ближе, положила руки ей на плечи, наклонилась к самому уху и прошептала, как сообщница: — Очень, очень достойная партия. Красив, богат, знатен. Правда… — она выпрямилась, и улыбка её стала почти заговорщицкой, — о нём говорят разное. Но кто из мужчин без греха? Главное — состояние и имя.

Любава почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она ещё не видела этого человека, но уже боялась.

— Я не хочу, чтобы меня сватали, как вещь, — тихо сказала она.

Анна Сергеевна всплеснула руками.

— Ах, что ты такое говоришь! Никто тебя не сватает, как вещь. Просто будь приветлива, улыбайся. Ты же не хочешь нажить врагов среди соседей? А они будут, если ты станешь дичиться.

Она погладила Любаву по голове, поправила прядь волос. Прикосновение было нежным, но Любава снова ощутила этот ледяной холод её пальцев.

К полудню Любаву облачили в одно из новых платьев, которые успела сшить портниха. Оно было из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой по лифу и длинными, расширяющимися к запястью рукавами. Юбка, тяжёлая, многослойная, шуршала при каждом шаге. На шею ей повесили тонкую нитку жемчуга, найденную в шкатулке покойной графини. Волосы уложили в высокую причёску, украсили серебряным гребнем.

Любава взглянула на себя в зеркало и не узнала. Из отражения на неё смотрела незнакомка: измождённая служанка исчезла, уступив место бледной, но поразительно красивой девушке с огромными зелёными глазами и тонкими чертами лица. Она была хороша, но глаза её, полные тревоги, портили всё впечатление.

— Ты просто ослепительна, — прошептала Анна Сергеевна, стоя за её спиной. В её голосе было восхищение, но Любава уловила в нём и что-то ещё. Зависть? Досаду?

Гости прибыли в третьем часу. Любава встретила их в парадной гостиной, стоя рядом с Анной Сергеевной, как было велено. Она чувствовала себя экспонатом на выставке: каждый из приехавших оглядывал её с нескрываемым любопытством, как диковинную зверушку.

Граф Загорский оказался грузным, седым человеком с багровым лицом и тяжёлой поступью. Его жена, маленькая, сухая, с поджатыми губами и цепким взглядом, сразу не понравилась Любаве. Она оглядела девушку с ног до головы, задержавшись на её лице, и едва заметно скривилась.

— Так вот она, наследница-то, — произнесла графиня скрипучим голосом. — А мы уж не чаяли вас увидеть. Ходили слухи, что вы пропали без вести.

— Я и впрямь пропала, — спокойно ответила Любава, выдержав её взгляд. — Но, как видите, нашлась.

Графиня поджала губы ещё сильнее. Граф же, напротив, добродушно рассмеялся.

— Ну и славно! — прогудел он. — Пётр Алексеевич был бы рад. А это, — он обернулся и махнул рукой, — наш племянник, Арсений Дмитриевич Верейский.

Любава перевела взгляд. В дверях гостиной стоял мужчина. Он был высок, строен, одет в чёрный сюртук, сидевший на нём как влитой. Тёмные, почти чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, открывали высокий лоб. Черты лица его были резкими, чеканными: прямой нос, твёрдые скулы, тонкие губы, сложенные в лёгкую полуулыбку. Но главное — глаза. Тёмные, глубокие, они смотрели на Любаву с таким откровенным, оценивающим интересом, что ей захотелось отступить, спрятаться.

Арсений Дмитриевич шагнул вперёд и поклонился, не сводя с неё взгляда.

— Рад знакомству, Любава Петровна, — произнёс он. Голос его был низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой. — Много слышал о вас.

— Что же именно? — спросила Любава, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Что вы — самая загадочная девушка губернии, — ответил он, и его губы изогнулись в усмешке. — Появились из ниоткуда, как видение. И, говорят, так же прекрасны, как таинственны.

Любава не нашлась, что ответить. Она чувствовала, как щёки заливает румянец. Этот человек смущал её, выбивал из равновесия. В его словах была насмешка, но под ней угадывался живой, опасный интерес.

Анна Сергеевна пришла на выручку.

— Арсений Дмитриевич! — проворковала она, подходя и протягивая руку для поцелуя. — Какая честь! Любава у нас ещё не привыкла к обществу. Она дикарка, но прелестная, не правда ли?

Верейский склонился над рукой Анны Сергеевны, но глаза его по-прежнему были обращены к Любаве.

— Прелестная, — согласился он, выпрямляясь. — Именно та, кого я искал.

Эта фраза прозвучала двусмысленно. Любава почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она не могла понять, что он имеет в виду, но ей стало не по себе.

Обед прошёл мучительно. Любава сидела напротив Верейского и чувствовала на себе его взгляд. Он не смотрел на неё в упор, но она кожей ощущала его присутствие, как ощущают близость хищника. Разговоры шли о хозяйстве, о погоде, о предстоящих балах. Графиня Загорская цедила слова, бросая на Любаву колкие, пренебрежительные взгляды. Граф добродушно балагурил. Анна Сергеевна щебетала, разливая вино. А Верейский молчал, лишь изредка вставляя короткие, точные замечания.

Когда подали десерт, он наконец обратился к Любаве:

— Вы, говорят, жили в Москве? — спросил он небрежно, но глаза его при этом стали ещё внимательнее.

— Да, — ответила она, не вдаваясь в подробности.

— Странно. Я часто бываю в Москве, но ни разу не слышал о семействе Вознесенских. А ведь, кажется, фамилия известная.

Любава замешкалась. Она не знала, что отвечать. К счастью, Анна Сергеевна снова пришла на помощь.

— Ах, Любава была так мала, когда её увезли! — воскликнула она. — Она почти ничего не помнит о прежней жизни. Это такая трагедия!

— Да, я слышал, — медленно произнёс Верейский, не сводя глаз с Любавы. — Память потеряна. Очень удобно.

В его голосе прозвучал сарказм. Любава почувствовала, как внутри закипает гнев. Она подняла на него глаза и столкнулась с его взглядом, в котором плясали искры любопытства и сомнения.

— Удобно — для кого? — спросила она, не отводя глаз.

Он улыбнулся, и улыбка его была холодной, как лезвие ножа.

— Для той, кто хочет начать жизнь заново.

Повисла пауза. Любава поняла, что он ей не верит. И, возможно, он был опаснее, чем она думала.

После обеда гости перешли в гостиную. Любава стояла у окна, разглядывая сад, когда к ней подошла графиня Загорская.

— Вы, сударыня, должно быть, чувствуете себя неловко, — произнесла она, не понижая голоса. — Внезапно оказаться в таком положении, без памяти, без связей… Это тяжело.

Любава обернулась. Графиня смотрела на неё с плохо скрытой враждебностью.

— Я справлюсь, — ответила Любава.

— Справитесь? — графиня усмехнулась. — Не сомневаюсь. Такие, как вы, всегда справляются. Но помните: этот дом, это имя — не игрушка. И тем, кто пытается воспользоваться ими незаконно, рано или поздно приходится отвечать.

Любава побледнела. Она открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент к ним подошёл Верейский.

— Тётушка, вы утомляете нашу гостью, — произнёс он мягко, но в его голосе был металл. — Ей и так нелегко.

Графиня поджала губы и, бросив на Любаву уничтожающий взгляд, отошла.

Любава осталась вдвоём с Верейским. Он стоял слишком близко, и от него пахло табаком и дорогим одеколоном.

— Не обращайте на неё внимания, — тихо сказал он. — Она просто боится.

— Чего? — спросила Любава, не поднимая глаз.

— Того, что вы действительно наследница. И тогда её сыну не видать приданого, на которое она рассчитывала.

Любава вздрогнула и подняла на него глаза. Он смотрел на неё с лёгкой, почти незаметной улыбкой.

— Откуда вы знаете? — прошептала она.

— Я много чего знаю, — ответил он. — И многое могу. Если вы позволите, я стану вашим союзником.

— Почему я должна вам верить?

Он наклонился ближе.

— Потому что я тоже не люблю, когда кого-то делают игрушкой в чужих руках.

Он выпрямился и, поклонившись, отошёл. Любава осталась стоять, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Этот человек пугал её, но в то же время в его словах было что-то, что заставляло задуматься. Может быть, он не так прост? Или, наоборот, играет свою, ещё более опасную игру?

Вечером, когда гости уехали, Любава вышла на крыльцо. Морозный воздух обжёг щёки. Снег скрипел под ногами. Вдалеке, за деревьями, мелькнула чья-то тень. Любава замерла, вглядываясь в темноту.

— Кто здесь? — тихо позвала она.

Тень не ответила. Через мгновение она исчезла за поворотом.

А на перилах крыльца, на свежем снегу, Любава увидела след. Совсем свежий, ведущий от калитки к дому и обратно. След от мужских сапог.

Сердце её сжалось. Она вспомнила Алексея. Он обещал прийти. Но зачем? И почему прячется?

Или это был кто-то другой? Кто-то, кто наблюдал за ней из темноты?

Любава постояла ещё немного, вглядываясь в снежную мглу, и вернулась в дом. Ночью ей снились тёмные глаза Верейского и сапоги на снегу.

А утром пришло известие: из губернской канцелярии прибыл чиновник с вопросом о подлинности её документов. И с ним — ещё один человек, назвавшийся поверенным покойного графа.

Конец четвёртой главы.

Глава 5. Бумаги и тени

Утро началось с того, что в коридоре что-то громыхнуло, разбудив Любаву раньше обычного. Она села на кровати, прислушиваясь. В доме стояла непривычная, напряжённая тишина, будто все разом затаили дыхание. Лишь где-то внизу, в вестибюле, раздавались шаги и приглушённые голоса.

Она поднялась, накинула тёплый халат, что дала ей Анна Сергеевна, и подошла к окну. У крыльца стояла незнакомая карета — добротная, но строгая, без вензелей и золочёных гербов. Возле неё прохаживался кучер, похлопывая себя по бокам, чтобы согреться. Снег искрился в бледных лучах зимнего солнца, и весь дом казался замершим в ожидании.

В дверь постучали.

— Барышня, — раздался голос горничной, — Анна Сергеевна просит вас спуститься. Прибыли господа из губернской канцелярии и поверенный покойного графа.

Любава закрыла глаза. Внутри всё сжалось. Вот оно. Началось.

— Скажите, я сейчас буду, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Одеваясь, она размышляла. Проверка подлинности документов. Что это значит? Её будут допрашивать? Требовать доказательств, которых у неё нет? Или, хуже того, уличать во лжи? Она не знала, чего ждать. Но страх, липкий и мерзкий, уже поселился в груди.

Платье, выбранное на сегодня, было скромнее прежнего: тёмно-серое, с белым воротничком, без лишней вышивки. Волосы Любава заплела в простую косу и не позволила горничной делать сложную причёску. Ей хотелось выглядеть серьёзно, даже сурово, чтобы никто не заподозрил в ней легкомысленную самозванку.

В гостиной, куда она вошла, уже сидели. Анна Сергеевна, облачённая в элегантное платье цвета бордо, расположилась на диване и смотрела на вошедшую с такой тёплой, ободряющей улыбкой, что Любаве стало не по себе. Рядом, в кресле с высокой спинкой, сидел старик. Сухой, прямой, как жердь, с седой клиновидной бородкой и проницательными глазами, спрятанными за стёклами очков в тонкой железной оправе. Одет он был в старомодный сюртук тёмного сукна, и весь его облик дышал той основательной, чуть ворчливой добропорядочностью, которая свойственна людям, всю жизнь прослужившим в суде или канцелярии.

Рядом с ним, за небольшим столиком, сидел ещё один человек — моложе, лет сорока, с бледным, испитым лицом и жидкими рыжеватыми бакенбардами. Он смотрел на Любаву с откровенным, нездоровым любопытством.