Дефект всемогущества

– А я всё равно буду говорить! Вслух буду говорить! Молчать не стану! И однажды они меня услышат и поймут, что я была права!

Увы, чаще всего и Евгений, и Света Галю слушали, но не слышали. Так уж заведено, что приятнее всегда слушать тех, кто соглашается, а не тех, кто перечит. Но ведь задача встречного мнения – раздражать, не так ли? Если всё время только гладить, то мозг перестанет выпускать иголки, разнежится и размякнет и станет окончательно уязвимым, безвольным, аморфным. Дело даже не в ценности поступающего со стороны совета как такового, дело в его противопоставленности мнению, которое человека уже успокоило, убаюкало, усыпило его бдительность…

Гладить против шерсти – такова была особенность Галины, но порой именно такие люди и могут спасти. Если их слышат…

* * *Июль 2008 года

Было это в июле. Стояла жара, поэтому вся ватага девчонок и мальчишек, кого родители безнадзорно отпускали на озеро, старалась не вылезать из воды. С некоторыми подростками умудрялись приходить бабушки с секундомерами: всякая минута купания сверх установленного старшими родственниками норматива была под запретом.

Свете Евгений ходить на озеро не запрещал. Он проводил для неё подробные инструктажи поведения на воде, просил быть осторожнее и отправлялся на поиски дочери, только если она перегуливала время обеда или ужина. Такое тоже случалось: при всей своей отчуждённости и нелюдимости, если уж происходило что-то интересное, Света, как всякий другой ребёнок, могла потерять счёт времени.

В год, когда произошло описываемое событие, Свете было пятнадцать лет. Она уже не настолько чуралась деревенской компании, но так и не стала для них своей. Галя тем летом приезжала реже, чем в прошлые года. Справившая в мае совершеннолетие сестра устроилась на работу, как и мечтала – няней. Маминым знакомым в очередной раз понадобилась помощница, Галина кандидатура подходила идеально. Это было её первое хорошо оплачиваемое место, и, забегая вперёд, скажу, что дальше карьера пошла в гору: через два года её порекомендуют в богатую семью, где она и останется надолго при стабильной высокой зарплате. Всё это будет позже, но пока в жизни Евгения и Светы случилось первое «самостоятельное» лето.

Свету девчонки зазвали купаться. Они шептались и хихикали всю дорогу, следуя на несколько шагов поодаль от своей приятельницы. Та не обращала внимания на шушуканье. Подумаешь, пусть шепчутся. Какая разница – о чём! Гораздо важнее, понравится ли ей купленная книга незнакомого автора! Вот выкупается и вернётся в гамак под яблони – читать. Но окунуться надо обязательно. Духота станет мешать усваивать прочитанное, да и хотелось отдать дань уважения автору – не сидеть над его произведением, истекая по́том. Считайте это чем хотите: особенностями воспитания, блажью или сиюминутным капризом. С новым автором надо знакомиться в хорошем настроении, чтобы ничто не раздражало, тогда и книга придётся по вкусу, – так считала Света.

По дороге встретился паренёк из их компании. Как правило, он спрашивал:

– Вы куда? Купаться? Я с вами!

Но сегодня только кивнул, перемигнулся с девчонками и откатил велосипед в сторону от тропинки. Света и на эти необычности не обратила внимания.

Она стала раздеваться. Подруги почему-то медлили. Света осталась в одном купальнике, когда вдруг две девчонки покрепче схватили её. Третья развязала тесёмки верхней половины купальника, а ещё одна рывком сорвала трусики.

– На драчку собачкам, – крикнула одна.

Дальше девчонки стали резвиться, перебрасывая друг другу купальные принадлежности Светы и оставленный на берегу сарафан. При этом они хохотали, как полоумные. Затеянная игра действительно казалась девицам весёлой. Ни одна из них не хотела в действительности обидеть или унизить Свету, они думали немножко растормошить, расшевелить всегда зажатую, стеснительную подругу.

Света металась в надежде поймать хоть что-нибудь из своих вещей.

– Попробуй догони! Попробуй отбери! – кричали поочерёдно подружки, к которым прилетали Светины вещи. К озеру на велосипедах стали съезжаться мальчишки.

– Быстрее, шоу началось, – прокричал тот, которого девушки встретили по дороге.

Парни выстроились вокруг пляжа, возгласами и свистками стали подбадривать «волейболисток», вместо мяча использующих чужую одежду. Света, залившись краской, пыталась прикрыться, всё ещё не теряя надежды поймать хотя бы трусики. Но вдруг расплакалась, как могла прикрылась ладонями и, пригнувшись, побежала по тропинке к дому. Парни окружили Свету на великах, кто-то заезжал чуть вперёд, кто-то ехал рядом, похлёстывая её по бёдрам и ягодицам крапивой.

– Не хотела с нами в карты на раздевание играть, – смеялись девчонки, – всё равно раздеваться пришлось.

На перекрёстке, почти у самого дома, улюлюкающей компании встретился Георгий. Он подкачивал велосипедные колёса, но, услышав крики, оторвался от своего занятия и попытался перегородить Свете дорогу. Парень только хотел узнать, что случилось, но вышло, будто он заодно с остальными. Девочка оттолкнула его и побежала быстрее.

– Стой! Что произошло? Возьми мою футболку, Свет! – Но девочка уже скрылась за калиткой собственного дома.

– Девчонки Светку на пляже раздели, одежду украли. Угар, правда? – сказал один из велосипедистов.

– Придумали ерунду какую-то, – буркнул Георгий.

Толпа девчонок и велосипедистов-мальчишек остановилась, не доехав до Светиной калитки.

– Да ты чего, Жор, смешно же!

– Смешно? Может, сам тоже осмелишься голым по всей деревне пробежаться? Или на велике проехать? Или все вместе езжайте, чтоб от смеха обоссаться! Слабо́?

Мальчишки и девчонки притихли. Им отчего-то стало боязно. Ясно, что Георгий против них в одиночку ничего не предпримет и голыми бегать не заставит и с кулаками не бросится, но вид у него был грозный, разъярённый даже.

– Сопляки! – Жора сплюнул на пыльную дорогу и стянул с себя футболку. Следом к велосипедному колесу упали шорты и подростковые трусы-боксеры. – Я вам Светку обижать не позволю. Кто обидит – будет иметь дело со мной. А пока – объеду круг по деревне голым, пусть знает, что я за неё – горой!

Вероятно, чувство справедливости Георгий унаследовал от отца. И было оно у него такое же… необычное.

Девчонки зашушукались, но уже не смеялись. Им было стыдно и неловко смотреть на голого Георгия. В карты играли обычно под вечер, в беседке, там было сумеречно, а стол скрывал тех, кому вдруг доводилось проиграться до полного раздевания.

Кто-то из парней мотнул головой, мол, поехали понаблюдаем, но остальные предложения не поддержали.

Георгий между тем ехал по деревенской дороге. Медленно, чтобы никто не подумал, что он стесняется. Пусть каждый, кому вздумается, выглядывает из-за заборов, рассматривает, тыкает пальцами, ржёт. Пусть этот поступок станет своеобразным актом самопожертвования во имя девочки, которая ему небезразлична.

Люди выглядывали из окон, головы зевак возвышались над штакетинами заборов, многие кричали:

– Оденься, не позорь родителей! – но почему-то никто даже не подумал вынести Георгию, например, рубашку или полотенце. Так же было и со Светой: предпочли отсидеться дома, хотя слышали наверняка крики и улюлюканья, видели бегущую Светку. Сложно, что ли, было покрывало какое-нибудь дать?

Он объехал круг. Приятели так и стояли на прежнем месте. Георгий молча оделся. Евгений за этот поступок при встрече крепко пожал парню руку. Отец назвал дураком.

* * *

Света, по обыкновению, нашла утешение в слезах и хандре. Она проплакала до позднего вечера, отказалась ужинать, наутро вышла к столу в дурном расположении духа и попросила отца не донимать её разговорами. Гале звонить тоже не стала: сестра могла шутками-прибаутками разогнать Светкины страдания, а ей этого не хотелось. Горе должно быть всепоглощающим, отдаваться ему надо со вкусом, чтобы прочувствовать на всю глубину, до самого мелкого камешка на дне! Свете нравилось из каждого грустного события своей биографии извлекать максимум скорби.

Впрочем, на следующий день она всё же позволила отцу провести с ней разъяснительную беседу, суть которой сводилась к тому, что девочки и мальчики не желали ей зла, они просто находятся в том агрессивно-счастливом периоде жизни, когда нагое тело кажется интересным и будоражит сознание, а неокрепшая душа мечется между стремлением к суициду и жаждой вечной любви, при этом за собственными переживаниями никогда не видит переживаний окружающих. Света мысленно согласилась: она и сама была такой. Если бы ей предложили ради смеха сдёрнуть трусы с кого-нибудь из компании, поддержала бы идею и хохотала бы вместе со всеми. Но на лице она всё ещё выдерживала скорбное выражение.

Галя, узнав о переживаниях сестры, сказала:

– Светун, идиоты – это стихия. Ты можешь сделать что-нибудь со стихией? Увы, против стихии все мы бессильны. Поэтому просто смирись, идиоты будут в нашей жизни всегда. А мы сейчас в том возрасте, когда идиотами быть не стыдно, а даже полезно. Когда подрастём, будет с кем сравниваться: с собой же – недотёпой из прошлых лет. А когда я приеду, я привезу нам с тобой такие откровенные купальники, что поверь мне: даже голые мы не будем выглядеть настолько обнажёнными, как в них! Хорош сопли распускать!

К следующему дню от Светиных переживаний не осталось и следа. Утешили и слова отца, и обещания Галки насчёт купальника: если она что-то задумала, выполнит непременно. Ещё утрём нос всем этим веселушкам! Поступок Георгия, увы, остался ею незамеченным и неоценённым.

Глава 6

Из наблюдений за Евгением, 2008–2012 годы

Косить Евгений предпочитал именно ручной косой, оставшейся от предыдущей хозяйки. Бензо- и электроинструмент казался ему шумным. Евгений любил выйти на покос пораньше, едва рассветало. Не потому, что так Света не могла отслеживать каждый скошенный дубок. Эти часы были для Евгения часами уединения, размышлений и воспоминаний.

Когда Веры не стало, он решил, что ни в коем случае не будет делать из квартиры мемориальный музей. Уже и не вспомнить, сам он до этого додумался или кто-то посоветовал, только через некоторое время после похорон он вынес из дома все Верины вещи, избавился от совместных фотографий, оставив только те, на которых Вера была запечатлена со Светой. Дочь приняла отцово решение спокойно. Евгений старался не привлекать её к разбору вещей матери и походам на помойку, а перестановку делал, пока Светочка была в школе, чтобы у неё складывалось впечатление, будто всё происходит само собой. Света попросила оставить на память о маме тёплый банный халат и заколку, украшенную разноцветными камешками. Какой бы ни была мода на причёски, Света никогда не решалась коротко остричь волосы, потому что любимая заколка держала волосы только определённой длины.

Себе Евгений предпочёл оставить исключительно нематериальное: воспоминания о совместном прошлом. Иногда он об этом жалел, потому что, увы, память временами всё-таки искажала минувшие события, выдавала их в ином переложении и создавала что-то вроде нового издания – «исправленного и дополненного».

Дача дала возможность Евгению придумать новую память, если так можно выразиться. В этой деревне они были с Верой только один раз: провели неделю в снятом домике – летом в год её смерти. Они гуляли по деревенским улочкам, брали напрокат лодку и уплывали в заросшие камышом протоки. Они покупали парное молоко и свежий батон в соседней деревне. Это было ежевечерним развлечением: прогуляться до избы, хозяйка которой торговала молоком, творогом, куриными и перепелиными яйцами. Вера делилась с мужем мечтами:

– Когда-нибудь, Женечка, мы станем с тобой жить в какой-нибудь деревне. Хотя почему в какой-нибудь? В этой самой деревеньке, в Заберезье, и будем жить! Я буду земским врачом, ты станешь заниматься огородом и рыбалкой, может быть, даже охотой. Светочка к тому времени, надеюсь, уже окончит школу, выйдет замуж, станет привозить нам внуков на лето, и мы их будем вот так же брать на вечернюю прогулку за молоком. Я непременно заведу фруктовый сад, пусть там будет всё: яблони, груши, сливы, вишни, кусты смородины, крыжовника, малины, ежевики. Мы с тобой будем собирать плоды и ягоды, сушить, делать варенье. Я, конечно, рассержусь: зачем столько насажала? Как такую прорву переработать? Банок, сколько бы ни приберегли, всегда будет мало. Руки пропитаются соком, станут чёрно-фиолетовыми, и проще будет пересадить себе новые кисти, чем отмыть старые! Несносный характер и врождённое упорство не позволят мне бросить начатое на полпути! А зимой – мы обязательно сделаем такую печь, чтобы жить за городом и зимой! – откроем банку компота, намажем булку вареньем. Руки мои, конечно же, будут к тому времени привычного цвета, злость улетучится, останется только аромат заготовок и приятная сладость на губах. Я стану выходить на заснеженный участок и гладить стволы саженцев-кормильцев, которые в новом году ещё больше окрепнут и снова принесут урожай. Всё это мечты, Женечка, но мечты – они такие… У мечты человек – промежуточный хозяин. Как в паразитологии: мышь, чьё сознание изменено паразитом, сама бросается в пасть кошке. Тогда паразит оказывается в теле окончательного хозяина и успокаивается. Вот, в сущности, мечта для человека – тоже паразит: изменяет сознание, заставляет прыгать в разинутые пасти, лишь бы обрести окончательного хозяина – реализацию, воплощение. Так что мы с тобой тут поболтали-помечтали, но сознание наше уже изменено, дело за малым – прыгнуть… И однажды мы прыгнем, и будет у нас свой загородный дом, помяни моё слово. Потому что любой замысел зреет, грызёт изнутри, будь то стремление написать литературное произведение, прыгнуть с парашютом или даже совершить преступление. Пока не осуществишь задуманного – не успокоишься…

Евгений махал косой, укладывая на сторону зелёные пряди травы, и вспоминал. Порой ему казалось, что он уже не вспоминает, а придумывает то, чего жена никогда не говорила, но придумывал всё равно непременно Вериным голосом. И оттого казалось, что всё это действительно было.

Он посадил кусты и плодовые деревья – всё как хотела жена. Давали урожай и те кусты, что остались от Людмилы, так что можно было делать варенье и компоты. Не так много, как в Вериных мечтах, но по зиме Евгений и Света уже лакомились собственноручными заготовками.

Он разбил несколько клумб: тюльпаны, астры, нарциссы, гладиолусы, флоксы. Всё, что любила Вера, и всё, что ей могло бы понравиться, по мнению Евгения.

Иногда ему нестерпимо хотелось вернуть выброшенные фотографии, и он расстраивался, что нет ни одного снимка, где они вместе. Даже где все втроём, нет. Кто-то один всегда фотографировал. А вдруг однажды память подведёт окончательно и в очередном исправленном и дополненном издании Веры не окажется вовсе? Тогда бы фото пригодилось. Но нет, сам всё уничтожил… Евгений любовался теми снимками, где Вера была со Светой. Память и тут пыталась внести коррективы, нашептать, что дочка никогда не была карапузом, не сидела у него на руках, а сразу родилась рослой девицей с кучей подружек, которые теперь частенько бегали по лужайке перед домом. А фотографии будто отвечали: нет, была – и маленькой, и пухлой; и на коленях сидела, и к потолку подлетала… И из роддома забирал дочку-крошку, а не длинноногую красотку с маминой заколкой в волосах.

Евгений очень любил дочь. Ему нравилось, когда к ней приходили друзья, разводили костёр, играли на гитарах. Он слушал нестройное пение надтреснутыми юношескими голосами, иногда подпевал и даже сам, бывало, брал гитару, чтобы исполнить лирический романс или озорную частушку. Обходился блатными аккордами, никакого барре он отродясь не брал, как, впрочем, и эти мальчишки, пытающиеся похвастаться несуществующим умением. Он хвалил. Поддерживал их старания научиться играть. Разрешал засиживаться допоздна, закрывал глаза, если кто-то притаскивал пиво, иногда и сам выпивал стаканчик за компанию, подбрасывал копеечку на струны и медиаторы.

Он посвятил себя дочери, но это не значило, что жена перестала для него существовать. Он сбега́л к ней на свидания в рассветные часы – сюда, на некошеную половину участка. Брёл по траве, улитки сыпались в галоши. Только рассвет, зелёные травяные пряди, свист полотна в движении справа налево и воспоминания… Запах свежести и дымка – кто-то проснулся так же рано и уже разжёг костёр или затопил баню. Деревня безмолвна, но вот застучат утренние калитки и двери, залают проснувшиеся собаки, послышатся первые разговоры, удары молотков и топоров, визг бензопил и триммеров, и дальше звуки уже безудержны, жизнь – неутомимая и по-деревенски неспешная – набирает обороты. Пронесутся на велосипедах дети, перепрыгнет через забор соседский кот или даже забегут на участок чужие куры… Отрывистые окрики – с матом и без – раздаются то тише, то громче. Словно в школе объявили переменку и засидевшиеся ученики проверяют, не разучились ли они кричать за время урока. Деревенские улицы, как школьные коридоры, заполняются движением и звуками.

Евгений ставил косу в сарай. Переменка. Перемена дел. Сейчас Светочка проснётся, ей надо потереть яблочко и сделать творожок со сметанкой. Захочет – не захочет, это её дело, но приготовить надо. Ей бы только газировку хлестать да чипсами хрустеть. Успеть бы, пока она прямо с утра не глотнула лимонада, впихнуть в неё что-нибудь полезное…

А завтра с утра косить не станет, зато пойдёт за грибами, сделает одно из двух блюд, как любил сам шутить: либо картошку с грибами, либо грибы с картошкой, это уж смотря насколько значимый «улов» принесёт из леса. А когда-то и на рыбалку сходит, хоть и не большой любитель, но на булку с берега мелочи наловить, в муке обвалять да нажарить – милое дело. Светка грибы не очень жалует, а рыбку ест. Только головы ещё живым рыбёхам просит при ней не отрезать, всегда в этот момент из кухни уходит.

– Если не я рыбку убила, значит, и не виновата, – поясняла Света.

– Странная логика, – тут же встревала Галка, – хочешь остаться беленькой и пушистой? Убейте сами, а я поем? Ничем ты в этой ситуации от убийцы не отличаешься…

В течение дня память нет-нет да и возвращала Евгения к мыслям о Вере. У клумб; у деревьев; у забора, который был выкрашен в любимый Верин цвет; во время сбора клубники – Вера не раз отмечала, что ягодка отрывается не сразу, с задержкой, со щелчком, будто какой-то замочек за собой замыкает, прежде чем уйти с куста.

Особенно резка и непримирима бывала память, если рядом оказывалась Алевтина. Евгений отдавал себе отчёт, что он вдовец, что у него есть дочь-подросток и любые новые отношения могут пагубно повлиять на Светину психику, понимал, что Алевтина – жена Ивана и рассматривать её в качестве претендентки в супруги мысль неправильная и даже порочная. Но он осознавал также, что одинок, что давно не чувствовал женского тепла, а городская квартира и деревенский дом много лет не знают рук настоящей хозяйки. Да и дочь-то уже совершеннолетняя, должна понять!

Евгений стыдился того, что мгновенно таял, стоило Алевтине завести медовым голосом:

– Женечка, ты же с нами сегодня пообедаешь? У нас холодный борщ!

Что-то с ним делалось в эти минуты. Новое, исправленное и дополненное издание его жизни готовилось в печать. И он шёл обедать, и вёл с Алевтиной долгие разговоры, и с удовольствием впускал её в дом, когда она приходила сама – принести пирожков и салата, а потом – чтобы забрать эмалированную мисочку и пластиковый контейнер из-под угощения. Он будто не замечал, что она проводит в доме гораздо больше времени, чем требуется, чтобы просто взять посуду и уйти. Свету наличие посторонней женщины в доме не интересовало, Галя пару раз отпускала какие-то колкости на этот счёт, но Галя бывает в Заберезье редко, в доме она гость, а не хозяйка. Евгений не знал, что делать дальше, и никогда бы, вероятно, не решился заговорить с Алевтиной о чувствах, но ему помог случай: Иван и Алевтина надумали развестись.

Глава 7

Из наблюдений за Светланой, 2011–2012 годы

Света пошла в школу с восьми лет, и потому выпускницей стала в 2011 году. Лето восемнадцатилетняя Аршинова провела, как обычно, в Заберезье, основным развлечением для неё по-прежнему были книги да редкое общение с деревенской компанией. В ноябре того же года ей исполнилось девятнадцать лет, и она внезапно объявила отцу о намерении обзавестись семьёй.

Евгений был удивлён, но в то же время обрадован. Откровенно говоря, он не слишком верил, что у Светы есть шансы поступить в вуз. Ни за время обучения в школе, ни после ему так и не удалось получить от дочери внятного ответа, кем она хочет стать и как планирует зарабатывать на хлеб. Дочь всегда отличалась, с одной стороны, разнообразием интересов, но с другой – крайней неусидчивостью и быстрой утратой интереса ко всему, чем занималась. Ходила в кружок, «обезьянничая» за подружками, но бросала, столкнувшись с первыми трудностями. От долгого стояния у мольберта уставали ноги и затекала шея, от запаха краски мутило, длинные тексты для театральных постановок учить ей было лень, на танцах утомляли многократные повторения, на гимнастике – больно, в спортивных играх не хватало реакции и соревновательного азарта. Света любила читать, но при этом не собиралась связывать жизнь с журналистикой, лингвистикой, филологией, не планировала останавливаться на профессии библиотекаря, издателя или переводчика.

– Экскурсовод… Литературный критик… Кто ещё, не знаю… Менеджер по туризму… – наугад перечислял Евгений, надеясь, что само звучание названных специальностей затронет в Свете какие-то струны. Иные ребята грезили поступлением в ПТУ и колледжи, готовы были сбежать из школы после девятого класса, лишь бы поскорее начать знакомство с милой сердцу профессией. Но, увы, Света оказалась из числа тех, кто долго не мог определиться с выбором. Для парней существует иной стимул: мальчишки – одноклассники Светы, не желавшие переодеваться после школы в хаки, сдали экзамены и поступили в институты не столько по любви, сколько от безысходности, ну а там, глядишь, или стерпится-слюбится, или появятся мысли насчёт дальнейшего профессионального пути.

Евгений грустил, что не может стать для дочери достойным примером. Бомбил, вписывался в разные полуавантюрные проекты, организованные приятелями, и даже пытался когда-то заниматься бизнесом самостоятельно, но быстро прогорел. Ни на одной работе не задерживался дольше чем на два года, поэтому вряд ли мог без фальши рассказать Светлане о призвании и деле всей жизни.

Спрашивать у девочки, не хочет ли она быть, как мама, врачом, бессмысленно. Ответ очевиден, да и опасность спровоцировать истерику разговорами о матери не миновала. Света ловко умела плакать, когда хотела. Была ли скорбь искренней – в это Евгений старался не вникать, чтобы не напугать самого себя напрашивающимся выводом: его дочь неплохой манипулятор, а он ей потакает. Сделать этот вывод означало бы признать правоту Галины. А не хотелось. К тому же случившиеся в жизни Галины перемены вдруг стали формировать у Светы ту самую веру в чудеса, о которой Евгений неустанно твердил и которая теперь ему казалась наивностью и оторванностью от реальности.

– У Гали же получилось вот так: раз – и в шоколаде! – говорила Света.

Да, Галя с двадцати лет уже считалась опытной няней, но и образование получила: окончила полугодовые курсы бебиситтеров, обучилась массажу и оказанию первой помощи. Всё, чего достигла, Галя добилась упорным трудом, на который Света была не способна, – Евгению приходилось это признавать, несмотря на отцовскую любовь. Света же вбила себе в голову, что Гале всё досталось на блюдечке, а значит, и ей самой однажды кто-нибудь тоже предложит есть из золотой посуды. А пусть бы Галя и похлопотала за двоюродную сестру: мало ли семей, желающих нанять сиделку!

– Грамотную сиделку, – безжалостно припечатывала Галя, когда Евгений заводил с ней разговоры насчёт протекции для Светочки. – Пусть учится, пройдёт хотя бы те же курсы, что и я. Но, боюсь, ничего толкового из неё не выйдет, и вы, между прочим, приложили для этого немало усилий. «Светочка, сиди, моё солнышко, я сам всё сделаю», «Светочка, золотце, устала после школы, ляг отдохни…» Светочка – то, Светочка – сё, а теперь что? Я её порекомендую, а потом от стыда сгорю, выслушивая, какую неумеху в дом к нанимателям привела? Зад от переда на детских колготках не отличит!

Евгения коробило от Галиной прямолинейности:

– Галочка, нельзя так, Света твоя сестра, ты могла бы ей помочь!

– Света – моя сестра, – серьёзно отвечала Галя, – и я её люблю. И я ей помогала и помогаю. И всё время твержу поперёк ваших напутствий: Светка, учись, Светка, не ленись, Светка, стремись! Берись за ум! У меня в её годы уже было такое резюме, что семьи боролись, переманивали, а я ещё и выбирала, свои условия ставила. Так что я для Светки живой пример: найти себя можно и нужно, только для этого надо хотя бы начать искать! А не сидеть у телевизора и канючить: папочка, чайку хочется! Папочка, а зефирчика у нас нет? И папочка, вместо того чтобы взять ремень и погнать лоботряску на работу, несёт ей и чай с зефирчиком, и конфетки с бараночками! Светке одна дорога – замуж удачно выйти, чтоб с одной шеи на другую пересесть…