Четверть луны назад

А может, это и лучше, что знаю теперь, но не знал раньше? Раньше я был совсем маленьким, и у меня была надежда, что он ко мне и вовсе не придёт, а теперь я большой и должен приготовиться к его появлению.

Теперь я знаю, что это неизбежность, и мой гвунн явится ко мне.

Буду ли я видеть его? Глупый вопрос.

Я уже его вижу. Не станет же он невидимым после рождения? Вопрос задан неверно. Будет ли он видеть, что я его вижу? А что, если он оглушит меня ором? Или он, подобно гвуннам родителей, не будет видеть, что я его замечаю? Почему, кстати, они не видят?

Значит, им что-то застит глаза – подобно тому, как они делают так, чтобы мы не видели их. Боженька, пусть лучше я был бы сумасшедшим, и их на самом деле не существовало!

Теперь, когда я купался, то тёр это место сильнее – до покраснения, но на зародыше это никак не сказывалось. Физически на гвуннов воздействовать было невозможно. В один из вечеров я достал свой чёрный фломастер и закрасил место обитания моего гостя прямоугольным квадратом. В моём воображении он символизировал могилу гвунна. Так я его похоронил и тщательно следил за тем, чтобы могила не стёрлась, возобновляя процедуру закрашивания по вечерам. Я объявил ему войну, так легко я ему не сдамся.

Глава 5. Встреча с Диной

Притворяться, что не видишь их, невозможно. Особенно, когда ты в толпе. Стоит им уловить твой взгляд на себе (они умеют отличать этот взгляд) – и нужно срочно уходить. Они не умолкают, и ты должен отпроситься из класса в туалет или уйти в столовую. При повторном появлении они меня не замечают, пока я вновь не выдам себя. Поэтому на уроках я смотрю не на учителя, а на доску, или в окно, или на других ребят. Благо в моих одноклассниках они ещё два-три года не проснутся.

А по улицам хожу, глядя под ноги. Мама ради улучшения моего «эмоционального фона» записала меня в художку. Игра с цветом, с красками должна была положительно на мне сказаться.

Я не против. Вообще, я люблю рисовать. Но эта затея дала мне больше, чем я рассчитывал.

Я увидел её, как только вошёл в класс. Её трудно было не заметить. Белые (нет, вы не ослышались, действительно, белые) длинные прямые волосы до пояса, белёсые брови и даже ресницы с налётом белого. Таких я ещё не видел. Вот она – точно необычная, смотришь и не можешь отвести глаз. Я тоже необычный, но в плохом смысле этого слова, а она – необычная и притягательная. По крайней мере, мне страшно хотелось с ней заговорить.

Мы рисовали орнамент на кувшине.

– У меня никак не получается эта закорючка, – повернулся я к ней.

Её взгляд и улыбка вконец очаровали меня. Как же здорово, что она смотрит на меня. Я всё позабыл тогда. Совсем. И то, что я – дурак дураком, и маму, и сестрёнку, и даже гвуннов. Всё позабыл. Как же это здорово – утонуть в моменте счастья! Дома вспоминал, как она посмотрела на меня, и рот сам собой расплывался в улыбке. Невиданное дело!

Через некоторое время вспомню – и ещё раз улыбнусь. Волшебство какое-то…

– Хочешь помогу?

– Угу.

И она – вся такая в серо-белом – встает рядом со мной, волосы стекают вниз. Она чуть склоняется к моему мольберту, а волосы – густые и длинные – чуть было не угодили кончиками в банку с красками. Я бережно их подхватил. Она и говорит:

– Спасибо.

Это был самый чудесный день в моей жизни. Я в полной мере ощущал себя рыцарем, спасшим принцессу. К следующей встрече я подготовился тщательно. Расчесал аккуратно свои темновато-пшеничные волосы, предварительно намочив расчёску под краном. Это учитывая, что не люблю особо причёсываться. Так, рукой подправлю – и вперёд. Но тут – причесался, надел новый синий жакет, купленный мамой для школы, и тщательно почистил ботинки. Их я очень редко чистил, только если мама напомнит.

Только я скрылся из виду, мама и говорит отцу:

– Видал?

– Куда это он так наряжается? Праздник какой-нибудь в школе?

– Нет. На рисование, – шепчет она.

А я всё слышу. Я же рядом, в ванной.

– А что там?

– Видать, хорошенькая девочка.

Тут уж я не выдержал, щёки мои покраснели. Причём я им не велел краснеть, они сами. Вот бывает такое – тело, когда захочет, само берёт и делает что хочет, и ты не можешь с этим справиться. Даже если тело твоё, и ты делать ничего такого вовсе не хотел.

Тело – вещь странная. Вроде твоё, но в то же время и не вполне. Вот раздаётся на улице позади тебя сильный хлопок – из выхлопной трубы машины или петарду кто-то бросил. Тело берёт и вздрагивает. Ну кто его просил об этом? Никто. Я даже подумать не успел, что произошло, а оно взяло и вздрогнуло.

А одноклассники потом смеялись надо мной. Говорю же вам, делает, что ему вздумается, будто и не я его хозяин. Будто оно мой хозяин. Или, например, организм взял и увеличил СОЭ в крови. Врач тогда нас консультировала и прописала мне уколы. Моя мама – медсестра, и это СОЭ её всегда беспокоит. У бабушки я часто слышал из маминых разговоров, что это СОЭ у неё постоянно скачет. Вот теперь на меня, видимо, переключилось. Бабушка-то уехала в село, вылечившись.

Я как-то спросил маму, что такое это СОЭ? Звучит страшно, как что-то инопланетное. Оказалось, это скорость оседания эритроцитов. А я разве велел моему организму увеличить эту самую скорость?

Нет и нет! Я даже понятия не имею, сколько всякого без моего ведома тело само в себе вытворяет. Меня запихнули в какой-то заумный механизм. Крайне непонятный!

– А тебя как зовут? – шёпотом, чуть подвинувшись к девочке с белыми волосами, спросил я.

– Дина. А тебя?

– Наби. Мне девять лет.

– А мне – четырнадцать.

– Ух ты!

Она довольно захихикала. Дина ростом выдалась маленькая, меньше сверстников, она чуть выше меня. То, что ей четырнадцать, меня удивило, но не из-за её роста, а из-за того, что у неё не было гвунна. Я ещё не видел ни одного четырнадцатилетнего без гвунна.

– Гонишь? – недоверчиво смотрю, сверяя её взглядом.