Вор в законе. Ты от меня родишь

Витя отвёл глаза.

— Ладно. Я передал. Дальше сама решай.

Он вышел, оставив сложенный листок на столе. Я собиралась отнести бумагу начальнику, но вдруг прочитала своё имя на наружной стороне. Он ещё и записки мне пишет? После вчерашнего? Я схватила записку, развернула и тут же пожалела. Читать чужие угрозы стоя посреди процедурной было неприятно. От него тем более.

Почерк был крупным, неровным, с сильным нажимом.

«За руку извини. Сильно схватил. Больше не трону, пока сама не захочешь. А за того урода извиняться не стану. Он тебя ударить собирался. И ещё, Милана. Мужа у тебя нет, я узнал. Через три месяца выйду. Тогда поговорим нормально. Захар».

Я перечитала записку и скомкала. Развернула опять. Хотела порвать на мелкие клочки, но вместо этого вложила в медицинскую карту как доказательство, что Багров продолжает вмешиваться в мою жизнь. Мне было противно, что я вообще задумываюсь над его словами.

Надо же, какое самомнение! Мужа у меня нет, он узнал! А если бы был?! Что дальше? Он выйдет из колонии и явится ко мне домой? Прикажет бросить всё и ехать с ним?

Я подошла к раковине, включила воду и начала мыть руки. Тёрла пальцы с мылом до красноты, хотя утром уже несколько раз их мыла.

И вдруг услышала за спиной мужской голос.

— Милана Андреевна?

В дверях стоял Сергей Николаевич.

— Да?

Он выглядел раздражённым.

— Багров отказывается от лечения. Температура держится. Рана плохая. Согласен разговаривать только с вами.

У меня задрожали колени.

— Я к нему не пойду.

— Я понимаю. Поэтому предлагаю вам присутствовать на осмотре вместе со мной и двумя сотрудниками охраны. Исключительно ради лечения. После этого больше к нему не направлю.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на меня устало.

— Тогда буду решать без вас. Это не ваша обязанность.

Я опустилась на стул. Перед глазами всплыло лицо Захара Багрова. Его насмешливая улыбка. Огромная ладонь на моём запястье. Кровь на пальцах. И та секунда, когда он дёрнул меня к себе, спасая от удара. Я ненавидела себя за то, что вообще вспоминала об этом.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Один раз. При вас и охране.

* * *

Захар лежал на кровати, когда мы вошли. Вчера он казался огромным и непобедимым. Сегодня его лицо осунулось, под глазами потемнело, а на лбу блестел пот. Но стоило мне появиться в дверях, как он приподнялся на локте и улыбнулся.

— Пришла, красавица.

Я едва удержалась, чтобы не развернуться.

— Я пришла с врачом. Вам необходима помощь.

— Знаю.

— Тогда почему отказывались от лечения?

Он посмотрел на Сергея Николаевича, потом на двух охранников.

— Потому что хотел тебя увидеть.

Я почувствовала, как краснею от злости.

— Вы идиот?!

Сергей Николаевич тяжело вздохнул.

— Милана Андреевна…

— Нет, вы послушайте! — Меня понесло. — Человек с температурой под сорок устраивает представление, потому что ему захотелось меня увидеть! А если у вас осложнения начнутся?! Если руку придётся оперировать?!

Багров усмехнулся.

— Переживаешь?

— За свою работу переживаю!

— А я думал, за меня.

— Много о себе воображаете.

Он протянул руку, и я резко отшатнулась. Впервые за весь осмотр он перестал усмехаться. По его лицу скользнуло раздражение, будто это я его обидела. Я задрала рукав. Синяки стали лиловыми, четыре чётких пятна и след большого пальца. Сергей Николаевич тоже их увидел. В этот момент мне захотелось плакать от злости, но я удержалась.

Багров медленно опустил руку.

— Покажи.

— Что?

— Запястье.

— Зачем?

— Покажи, Милана.

Я почувствовала, как внутри закипает злость.

— Хватит мне приказывать!

Он помолчал, потом произнёс удивительно спокойно.

— Пожалуйста.

Я растерялась. Сергей Николаевич кашлянул и потребовал, чтобы мы прекратили посторонние разговоры. Я подала инструменты, помогла снять повязку. Врач осмотрел рану, назначил дальнейшее лечение. Всё это время Захар молчал. Только однажды болезненно поморщился.

Когда процедура закончилась, Сергей Николаевич стал заполнять карту. Я собирала инструменты, стараясь не смотреть на заключённого.

— Милана, — позвал он.

Я промолчала.

— Милана.

— Что вам?

— Ты письмо прочитала?

Я застыла. Потом повернулась к нему.

— Откуда вы узнали, что у меня нет мужа?

Сергей Николаевич поднял голову.

— Какое письмо?

— Понятия не имею, доктор, — спокойно произнёс Багров. — У нас с Миланой разговор.

Я почувствовала, как меня бросило в жар.

— Никакого разговора у нас нет! И быть не может!

Он посмотрел на моё запястье, где из-под рукава виднелись синяки.

— Боишься меня?

Мне хотелось соврать, что он смешон со своими угрозами и уголовными замашками. Но я весь вечер отмывала кухню после брошенного яблока и ночью просыпалась, хватаясь за больное запястье. Так чего притворяться?

— Да, — ответила я.

Он перестал улыбаться.

— Правильно делаешь.

Я почувствовала, как по спине пополз холод. Захар поднялся с кровати, несмотря на недовольный возглас врача. Охранники тут же напряглись. Мужчина стоял напротив меня, огромный, бледный от температуры, с перебинтованной рукой.

— Скажи мне одну вещь, Милана.

— Какую?

— Когда я выйду, ты от меня бегать будешь?

Я отступила.

— Вы серьёзно считаете, что я захочу с вами встречаться?

Он смотрел мне в лицо, ожидая ответа. Я вдруг заметила, что он больше не улыбается. И от этого стало по-настоящему страшно.

— Захар, сядь, — потребовал врач.

Багров даже головы не повернул.

— Я вопрос задал.

Меня затрясло от бешенства.

— А я вам отвечаю! Мы никогда не будем встречаться! Я даже знать вас не хочу! Ещё раз пришлёте мне записку, я напишу заявление начальнику колонии!

Я схватила поднос и направилась к двери. Уже взялась за ручку, когда услышала его голос.

— Милана.

Я остановилась, хотя дала себе слово больше этого не делать.

— Что?!

— Ты мне понравилась, Милана. Очень.

Он произнёс это без улыбки, без привычного издевательства. А потом добавил тихо, отчётливо, так, чтобы слышала только я и стоявший рядом охранник.

— И вот теперь у нас с тобой большие проблемы.

Я вылетела в коридор, задев дверью плечо. Поднос дребезжал так, что один контейнер едва не выпал. В голове грохотало его «большие проблемы». Я ненавидела его за эту уверенность. Ещё сильнее злилась на себя, потому что помнила тяжёлую ладонь, которая в тот короткий миг уберегла меня от удара.

Но у лестницы меня догнал Паша.

— Милана! Стой!

Я обернулась. Он тяжело дышал, на лбу блестел пот.

— Ты чего?

Паша оглянулся на закрытую дверь палаты, потом наклонился ко мне.

— Ты только не пугайся, ладно?

Я едва не рассмеялась ему в лицо.

— Паша, да что ещё?!

Он помялся, опустил глаза и выговорил.

— Я вчера после смены на посту остался. Слышал, как Багров с адвокатом разговаривал. Тот ему сказал, что документы готовы. Через три месяца он выходит.

— И что?!

Паша сглотнул.

— Милана, он адвокату велел дом подготовить.

Я нахмурилась.

— Какой дом?

Парень посмотрел на меня с таким несчастным видом, что мне стало дурно ещё до его ответа.

— Для вас двоих.

Я уставилась на него.

— Ты шутишь?

— Милана…

— Скажи, что ты шутишь!

Паша покачал головой.

— Он сказал, чтобы к его освобождению всё было готово. И отдельно предупредил, чтобы женскую спальню сделали такой, «чтоб ей понравилась». Тебе то есть.

— Мне?

Поднос соскользнул у меня из рук. Металл грохнул о плитку, упаковки бинтов разлетелись по коридору. Паша кинулся собирать их, а я стояла и думала, что утром собиралась попросить начальника больше не направлять меня к Багрову. Теперь оказалось, что он уже распоряжается, где я буду жить через три месяца. Я опустилась на корточки помочь Паше, но руки дрожали, и бинты выскальзывали из пальцев.

— Милан, ты только никому не говори, что я рассказал, — забормотал Паша, поднимая ножницы. Я вырвала их у него из рук.

— А ты не говори мне больше ни слова о нём! И с чего ты вообще взял, что речь шла обо мне?! — Вопль вышел таким громким, что из кабинета выглянула Валентина Петровна. Я прижала рассыпавшиеся бинты к груди, чувствуя, как все трое смотрят на меня. Три месяца. У меня оставалось три месяца до его освобождения. А он уже придумал, в какой спальне я буду спать.

Да нееет… Шутка. Или Паша, тупица, всё напутал и речь шла о другой женщине. Есть же ждули, которые зеков из тюрьмы ждут. Вот, наверное, Багров о такой и говорил. Уж точно не обо мне.

ГЛАВА 3

— Милана, ты чего побелела, как стена?! — Валентина Петровна вышла из кабинета и сердито посмотрела на Пашу. — Что ты ей наговорил?!

Я поднялась, прижимая к груди собранные бинты. Паша уже пятился к лестнице. Очень хотелось запустить в него всем, что держала в руках. Трепло несчастное! Рассказал про дом, напугал до ужаса и теперь сбежать собирается. А мне что делать?! Сидеть и представлять, как уголовник выходит из тюрьмы и тащит меня в приготовленную спальню?!

— Да ничего я ей не говорил, — пробормотал Паша. — Мне на пост пора.

— Вот и иди! — рявкнула я. — И больше ко мне со своими сплетнями не подходи!

Он исчез. Валентина Петровна забрала у меня бинты и потащила в процедурную. Там усадила на стул, закрыла дверь и потребовала объяснений. Я сначала упиралась, потом выложила всё. Про адвоката, дом и спальню.

Она слушала молча. Даже очки сняла.

— Ну скажите что-нибудь! — не выдержала я. — Он же не мог обо мне говорить! Мы знакомы второй день!

— Миланка, я бы на твоём месте заявление написала.

— Какое ещё заявление?!

— На Багрова. За вчерашнее. И записку его приложи. Пусть начальство разбирается.

Я вскочила так резко, что стул ударился о стену.

— Да что вы все меня хороните?! Он сидит за решёткой! Я свободный человек! Через три месяца выйдет и забудет, как меня зовут!

— Хорошо бы, девочка.

От её голоса мне захотелось плакать. Особенно от этого «хорошо бы». Будто она заранее знала, что ничего хорошего меня не ждёт. Я схватила кружку, сделала глоток остывшего чая и едва не подавилась.

— Я никуда с ним не поеду, — заявила я, вытирая подбородок. — Пусть хоть дворец строит. Мне плевать!

Валентина Петровна осторожно коснулась моего запястья. Синяки за ночь потемнели. Четыре лиловых пятна, оставленных огромными пальцами. Я дёрнула руку, а она неожиданно обняла меня.

И вот тут я едва не разревелась.

Ну какая же я дура! Вчера боялась, что этот зверь меня покалечит, сегодня уже оправдываю его перед самой собой. Думаю, что Паша всё напутал, что Багров говорил о другой женщине. А если не напутал?! Если он действительно решил забрать меня после освобождения?! Но мы же не в девяностых живем. Кто ему позволит такое сделать?

— Девочка моя. — Валентина Петровна погладила меня по голове. — Ты только не вздумай с ним играть. Это тебе не мальчишка, которому можно нагрубить и хлопнуть дверью.

Я отстранилась, сердито вытерла глаза.

— Я с ним вообще ничего не собираюсь делать!

После обеда я написала заявление. Подробно описала вчерашнее происшествие, приложила записку Багрова и попросила оградить меня от любых контактов с ним, кроме тех, которые необходимы по работе. Сергей Николаевич прочитал всё, тяжело вздохнул и отправил меня к начальнику колонии.

Полковник Сомов оказался седым мужчиной с усталым лицом. Он долго изучал мои бумаги, потом посмотрел на синяки и нахмурился.

— По факту применения силы проверка уже проводится. Больше к Багрову вас направлять не будут.

Я едва не расплакалась от облегчения.

— Спасибо! — Я торопливо вытерла выступившие слёзы и села ровнее.

— Но мне хотелось бы уточнить один момент, Милана Андреевна. Почему заключённый решил, что между вами возможны личные отношения?

У меня даже рот открылся.

— Что?!

— Вы общались с ним вне служебных обязанностей?

Я медленно поднялась со стула.

— Вы сейчас серьёзно?! Он мне руку чуть не сломал! Угрожал! А вы спрашиваете, почему я его заинтересовала?!

— Успокойтесь. Я обязан разобраться.

— Так разбирайтесь с ним! Я пришла сюда работать! Мне мать после операции содержать надо, лекарства покупать! Я не виновата, что какому-то уголовнику приспичило жениться!

Сомов нахмурился, а я уже ничего не могла с собой поделать. Меня трясло от злости и унижения. Будто я сама бегала за Багровым, заигрывала с ним, а теперь жаловаться пришла!

— Светлова, сядьте и прекратите кричать.

— Да пошёл он в задницу, ваш Багров!

Я схватила сумку, но полковник остановил меня.

— Милана Андреевна, ещё раз повторяю. Мы примем меры. И советую вам впредь соблюдать дистанцию с заключёнными.

Я посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Нервно, едва удерживая слёзы.

— Спасибо за совет. В следующий раз буду делать перевязки через закрытую дверь!

Вышла я от него злая настолько, что даже Валентина Петровна побоялась ко мне приставать. До конца смены занималась назначениями, помогала с обработкой ран и старалась забыть о Багрове. Несколько раз ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Вот ведь зараза! Сижу в собственной процедурной и боюсь, что он каким-то чудом появится из-за угла!

Домой я собиралась уже в темноте. Застегнула куртку, проверила телефон и вспомнила, что обещала маме приехать на ужин. Она ещё утром говорила про голубцы. Наверняка стоит сейчас на кухне, разогревает их в третий раз, ворчит, что дочь совсем перестала нормально питаться.

Я набрала её номер. Хотелось услышать родной голос, пожаловаться на мерзкий день и хотя бы полчаса посидеть с ней за столом.

Мама ответила после нескольких гудков.

— Миланочка, доченька! А я тебе звонить собиралась!

— Мамуль, я еду. Голубцы ещё остались?

— Конечно, остались! Я тебе целую кастрюлю приготовила. Только тут такое дело…

Я остановилась посреди раздевалки.

— Что случилось?

— Да мужчина какой-то приходил. Представительный такой, в дорогом пальто. Цветы принёс. И лекарства мне купил, представляешь? Те самые, которые дорогущие!

Я перестала застёгивать сумку.

— Какой мужчина, мам?! — Я села на скамейку, так и не застегнув сумку. Веко нервно задёргалось.

— Не знаю, доченька. Сказал, от твоего знакомого. Очень вежливый. Даже мусор вынес, пока я чай ставила.

Меня бросило в жар.

— Мам, ты его в квартиру пустила?!

— Ну а что такого? Он ведь от тебя пришёл! Я сначала подумала, что это твой жених. Ты же мне ничего не рассказываешь!

Я вцепилась пальцами в край скамейки. Перед глазами всплыло лицо Багрова, его татуированные руки, записка с обещанием встретиться после освобождения. Неужели?! Нет! Этого не может быть!

— Мамочка, послушай меня внимательно. Что он тебе сказал?!

— Да ничего особенного. Спросил, как здоровье, хватает ли денег на лекарства. Я ему рассказала про операцию, про тебя. Как ты работаешь, бедненькая, совсем себя не бережёшь. Он так внимательно слушал!

Ох, мама…

Я прижала ладонь ко рту. Мама рассказала постороннему человеку о своей болезни, обо мне, о нашей жизни. Сама! За чашкой чая! Потому что какой-то мерзавец принёс цветы и лекарства!

— Мам, а как его зовут?!

— Он не представился. Сказал, что Захар просил заехать.

Ноги у меня подкосились. Я села на скамейку, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Захар.

Сволочь! Какая же ты сволочь!

— Миланочка, ты чего молчишь? — забеспокоилась мама. — Доченька, что случилось?!

— Мам, больше никого не пускай домой! Слышишь?! Никого! Даже если скажут, что от меня! Обещай!

— Милана, ты меня пугаешь!

— ОБЕЩАЙ МНЕ! — закричала я.

Она заплакала.

— Обещаю, доченька! Только объясни, что происходит! Этот Захар тебе что-то сделал?!

Я закрыла глаза. Мама плакала из-за меня. У неё больное сердце, давление скачет, а я ору на неё по телефону! Хотелось раздолбать телефон об стену.

— Мамочка, прости! Прости меня, пожалуйста! Я сейчас приеду. Только дверь закрой, ладно? На оба замка.

— Хорошо, моя девочка. Хорошо…

Она ещё что-то говорила, но я почти не слышала. Смотрела на распухшее запястье и думала о том, что вчера этот человек мог сломать мне руку, а сегодня отправил к моей матери чужого мужчину.

Я уже собиралась попрощаться, когда мама вдруг вспомнила.

— Миланочка, подожди! Он ведь ещё кое-что оставил. Я совсем забыла!

У меня похолодело внутри.

— Что, мам?

— Конверт. Сказал, лично тебе передать. Я открывать не стала.

— Не трогай его! Я сама посмотрю!

— Хорошо, доченька. Только там снаружи написано что-то. Я сначала не поняла, а потом прочитала…

Мама замолчала.

— Мам, что написано?!

Она тяжело вздохнула.

— «Милане от Захара. За маму не переживай. Теперь она под моей защитой».

Я выронила телефон. Он ударился о плитку, но связь не оборвалась. Из динамика доносился испуганный мамин голос. Она звала меня, спрашивала, что случилось, а я сидела, вцепившись в скамейку, и смотрела на свои синяки.

Он добрался до моей матери. А ведь до его освобождения оставалось ещё три месяца.

ГЛАВА 4