Кавказец. Насильно жена

— Амина, иди сюда. Поговорить надо, — велит Бурхан, следя за мной через плечо Ильяса. Я в мятой вчерашней блузке, с опухшим лицом и кое-как собранными волосами. Он оглядывает меня, задерживается на покрасневших глазах. Проводит ладонью по бороде, выдыхает с раздражением. — Сколько ещё плакать будешь? Открой, я жду.

Ильяс подаётся вперёд и берётся за засов. Сбегаю по ступеням, успеваю схватить его за запястье. Ещё немного, и они окажутся рядом! Брат пытается высвободиться, а я удерживаю его обеими руками, не давая отодвинуть засов. Бурхан стоит с другой стороны, ожидая, чем это закончится. Я чувствую, как дрожит Ильяс. От злости, от желания ударить. Мама спускается к нам, берёт его под локоть, тянет к себе, и я наконец отпускаю руку брата.

— Ты слышал, что тебе вчера сказали. Зачем приехал? — спрашиваю я. Так близко к Бурхану я стояла в пекарне. Он касался моих пальцев, а я забывала, сколько стоит наш пирог. Теперь прячу руки за спину, чтобы он не видел, как они трясутся. — И людей своих больше не присылай. Что они делают у нас на работе?

— Они приехали поговорить с твоим отцом. Он на мои звонки не отвечает, — произносит Бурхан. Подаётся ко мне, положив ладонь на калитку. — Отец решил поссориться со мной, а ты плачешь. Зачем? Сядем, поговорим, всё уладим. Ну же, Амина?

— Что уладим? Ты разведёшься? — выпаливаю я и чувствую, как мама сжимает моё плечо. Зачем я это спросила! Бурхан замечает её движение, и в его лице появляется знакомая уверенность. Ему хватило одного вопроса. Я тороплюсь исправить сказанное. — Ты хоть жене сказал, куда поехал? Она знает, что ты здесь требуешь меня себе в жёны?

Он убирает ладонь. Я жду ответа, хотя вчера уже слышала, что с Залиной он разберётся сам. Хочется спросить, зачем ей муж, который ходит по другим домам. Мне стыдно от этой мысли. Женщина, которая покупала у нас пироги, могла сейчас ждать его к обеду. Я даже лица её не помню, а уже хочу, чтобы он признался при всех, что она ему не нужна. Глотаю слёзы, кусаю щёку изнутри. Вот до чего дошла! Уже готова просить его бросить жену ради меня.

— Жену в наш разговор не впутывай, — Бурхан произносит это так грубо, что я отступаю. Он замечает и смягчает голос, снова называя меня по имени. — Амина, ты же мне о своих тортах рассказывала. Сегодня будто врага перед собой видишь. Я тот же человек. Ты мне понравилась, я пришёл к твоим родителям. Чего ещё ты от меня хочешь?

— Чтобы ты оставил нас в покое! — кричу я и хватаюсь за мамину руку. Бурхан оглядывается на женщину у соседнего дома. Мне хочется, чтобы она всё слышала. Мы уже отказали ему, а он продолжает приезжать. — Я до тебя спокойно жила! Работала, домой возвращалась! Теперь папа меня выпускать боится! Я на телефон смотреть не могу!

Мама прижимает меня к себе. Я пытаюсь вытереть лицо, злюсь на собственную беспомощность и на то, что он всё это видит. Ильяс вновь тянется к засову. На улице сигналит машина отца, и брат отдёргивает руку. Папа останавливается позади автомобиля Бурхана, выбирается, оставив сумку на сиденье. Показывает мне ладонью, чтобы осталась за оградой. Ильяс отпирает калитку, отец проходит к нам, удерживая её за край.

— Я тебе вчера ответил. Мало? — папа встаёт так, чтобы Бурхан не мог пройти следом. Я прижимаюсь к его боку, и он на секунду обнимает меня, ощупывает плечо, словно проверяет, всё ли со мной в порядке. От этого хочется биться в истерике. — У меня жена плачет. Дочь трясётся. Ты чего добиваешься? Чтобы я дочку, как овцу, тебе подарил?

— Чтобы вы перестали её от меня прятать, — Бурхан делает шаг ближе, и отец отпускает меня. Я цепляюсь за его рубашку, боясь, что он сейчас ударит Бурхана. Тот опять обращается ко мне. — Ты сама мне номер дала. Ждала, когда позвоню. Теперь посмотри на меня и скажи, что ничего не хочешь!

Я пробую заговорить, но из горла выходит жалкий всхлип. Бурхан тянется ко мне, будто ещё может уговорить одним прикосновением. Отец отводит меня за спину. Несколько секунд Бурхан стоит с протянутой рукой, глядя на папу, и я сильнее сжимаю ткань его рубашки. Мне страшно, но и спрятаться не получается. Бурхан ждёт, когда я начну оправдываться или стану врать, что его звонки ничего для меня не значили.

— Я ждала, — выговариваю я. Мама делает движение ко мне, но останавливается. Я высовываюсь из-за папиного плеча, чтобы Бурхан хорошо меня видел. — Ждала звонков, тебя ждала! Я для тебя платье выбирала! Тогда я ещё думала, что ты свободен.

Он молчит, и мне на секунду кажется, что теперь ему стыдно. Всматриваюсь в знакомое лицо, всё ещё надеясь услышать, что он жалеет. Дурочка. Он вчера при всей моей семье сказал, что хочет жениться на мне и сохранить брак с Залиной, а я до сих пор выпрашиваю объяснения. Бурхан замечает, что к соседке присоединилась ещё одна женщина. Обе смотрят на нас. Он отворачивается и идёт к машине, оставляя меня с открытым ртом.

— Успокоишься, позвонишь мне, — бросает через плечо. Я отпускаю отцовскую рубашку, делаю шаг вперёд, но папа удерживает за локоть. Хочу крикнуть что-нибудь такое, чтобы Бурхан тоже оглянулся. Чтобы хоть немного стало больно и ему. Он сам останавливается у машины, посмотрев на брата. — Ильяс, за языком следи. В следующий раз на сестру не надейся.

— Ты брату моему угрожаешь?! — я вырываюсь из папиной руки, но Ильяс успевает встать передо мной. Отталкиваю его ладони, не понимая, зачем он меня держит. — Я тебе не позвоню! Хоть в другой город уеду, лишь бы тебя не видеть! Ты понял меня? Уеду!

Бурхан садится в машину, так и не ответив. Отец стоит у калитки, пока автомобиль не исчезает за поворотом. Я утыкаюсь лицом в грудь Ильяса и начинаю всхлипывать так громко, что самой страшно. Брат гладит меня по волосам, ругается шёпотом и никак не может выговорить, что всё будет хорошо. В дом меня уводит мама. Сажает на кухне, прикладывает к лицу мокрое полотенце. Я прижимаю его ко рту, стараясь остановиться, потому что Ильяс слышит каждый всхлип.

Отец звонит тёте Мадине в соседний город. Просит принять меня, пока всё не уладится, обещает объяснить при встрече. Я слушаю, отняв полотенце от лица. Думала, начну спорить, откажусь прятаться. Теперь хочу сесть в машину и уехать туда, где Бурхан не будет ждать под окнами. Мама обещает поехать со мной, и я киваю, уцепившись за её пальцы. Она помогает мне встать и ведёт в спальню, собирать вещи.

Телефон вибрирует в кармане юбки. Я достаю его, боясь нового звонка, и вижу сообщение. «Ты можешь уехать куда угодно. Я всё равно тебя найду». Я ведь сама кричала ему об отъезде. Теперь читаю ответ, пока мама снимает с полки дорожную сумку. Выбегаю к отцу, протягиваю телефон. Папа перечитывает сообщение, смотрит на меня и зовёт маму обратно.

— Собирайся с Аминой. Вещи берите, документы, — он забирает телефон из моей руки и показывает Ильясу. Брат пробегает глазами сообщение, тянется к папиным ключам на столе, но отец накрывает их ладонью. — Поедем вместе. Сначала в полицию.

Глава 4

— Я ничего такого не говорил. Вы меня с кем-то перепутали, — голос Рашида звучит из телефона на столе полицейского. Я наклоняюсь к нему, готовая повторить наш утренний разговор. Отец придерживает меня за локоть. Мама сидит рядом с сумкой на коленях, Ильяс остался в коридоре. Мы приехали сюда с вещами, собираясь после заявления уехать к тёте. Теперь я слушаю, как человек, предупреждавший меня об опасности, торопливо прощается. Полицейский пытается задать вопрос, но Рашид заканчивает разговор.

— Он звонил мне! Мама тоже слышала! — я достаю свой телефон, показываю утренний вызов. Мужчина за столом сверяет цифры, записывает время. Я смотрю на него, пытаясь понять, верит ли он нам. — Мы это не придумали. Зачем нам придумывать?

Заявление у нас принимают. Я показываю сообщения Бурхана, рассказываю об угрозе Ильясу, называю соседок, которые стояли на улице. Отец добавляет про вчерашний разговор при дядях. Полицейский уточняет подробности, просит сохранить переписку. Я подписываю листы, а папа убирает бумажку с номером регистрации заявления в карман рубашки. Очень хочется услышать, что теперь Бурхан к нам не подойдёт. Нам обещают разобраться. Когда мы выходим, Ильяс вскакивает со скамьи, забирает у мамы сумку и ведёт её к машине.

К тёте Мадине приезжаем засветло. Она обнимает меня, помогает отнести вещи в комнату, где я раньше ночевала летом. В шкафу до сих пор лежат мои домашние тапочки. Переодеваюсь, пока мама объясняет тёте, что случилось. Отец с Ильясом уезжают домой. Брат обещает присылать фотографии из пекарни, чтобы я проверяла, как они без меня справляются. Я заставляю себя улыбнуться и машу ему, пока машина не скрывается за соседним домом.

Мы остаёмся у тёти. Я помогаю двоюродной сестре закончить заказанный торт по видеосвязи, смеюсь вместе с ней, когда всё получается. Вечерами звонит папа. Они с братьями нашли несколько маленьких магазинов, где согласились брать нашу выпечку. Заказов пока мало, зато пекарня работает. Я слушаю его и уже представляю, как вернусь. Сумку так и держу под кроватью, вынимаю вещи, когда нужны, хотя тётя освободила мне полку.

Бурхан присылает три сообщения. Спрашивает, как я, желает спокойной ночи, пишет, что скучает. Я сохраняю каждое и пересылаю отцу. Папа просит не отвечать. Легче становится, когда Ильяс присылает фотографию из пекарни. Я увеличиваю снимок, рассматриваю брата в моём фартуке. Он подписывает, что теперь главный кондитер. Я улыбаюсь, представляя, как он распоряжается на нашей кухне.

Когда звонит отец, я у себя в комнате. Мама берёт телефон, слушает и садится на стул, мимо которого шла. Я вижу её из комнаты, бросаю расчёску и бегу к ней. Мама отворачивается, а я хватаю её за плечи. Она уже плачет, прижимая телефон к уху. Я трясу её, пытаясь заставить посмотреть на меня. Она лишь повторяет имя брата.

— Что случилось? Мам, что?! — вырываю телефон, пока она пытается удержать мою руку. Папа зовёт меня по имени, просит сесть. Я остаюсь стоять, опираясь о спинку стула. — Он живой? Папа, скажи, что он живой!

— Живой, дочка. Я с ним, мы у врача, — отец произносит каждое слово медленно, давая мне услышать. За его спиной кто-то просит освободить проход, гремит каталка. Я зажимаю пальцами свободное ухо. — Его избили. Твоя двоюродная сестра нашла за пекарней. Мадине передай, пусть вызовет вам такси. Я сейчас без машины, с братом твоим на скорой приехал.

В дороге я смотрю на фотографию, которую Ильяс прислал вчера. Он улыбается, держа коробку с пирогами, а я отправила ему смайлик. Даже не спросила, как у него дела. Мама звонит отцу, узнаёт, куда нам ехать. Я прошу водителя поторопиться, достаю кошелёк, предлагаю все деньги, которые у меня есть. Мама отнимает кошелёк, прижимает меня к себе.

Дядя привозит нас из больницы домой к вечеру. Врачи осмотрели Ильяса, сделали снимки и обследовали живот. Сказали, что внутренних повреждений не нашли, но велели следить за его состоянием и возвращаться при ухудшении. Ильяса приходится поддерживать с двух сторон. Я протягиваю руки, хочу помочь, а он отворачивается к отцу. В прихожей брат останавливается, обхватывает живот. Мама причитает, что его зря отпустили. Папа помогает ему лечь на диван, подкладывает подушку. Я стою с пакетом лекарств и никак не могу поставить его на стол. Брат лежит на боку, одну ногу держит согнутой. У него заплыл глаз, губа рассечена и зашита.

— Не смотри так. Меня не убили, — Ильяс пытается улыбнуться, но морщится и прикладывает салфетку ко рту. Я опускаюсь перед диваном, ставлю пакет на пол. Хочу взять его за руку, замечаю сбитые пальцы и касаюсь только запястья. Брат смотрит мимо меня. — Амин, принеси воды. Очень пить хочется.

Я возвращаюсь со стаканом и слышу, как он рассказывает отцу о мужчине со шрамом. Тот ждал у служебного входа, позвал поговорить. Второй подошёл со стороны стоянки. Ильяс успел ударить одного, но они вдвоём сбили его с ног и стали бить. Я останавливаюсь так резко, что вода выплёскивается на пальцы. Брат видит меня и замолкает. Папа принимает стакан, помогает ему приподняться. Мама сидит у изголовья, гладит Ильяса по волосам и вытирает свои щёки краем платка.

— Что они тебе сказали? — спрашиваю я, когда папа ставит стакан на стол. Ильяс переводит взгляд на отца. Я возвращаюсь к дивану, сажусь на пол, чтобы брату не пришлось поворачивать голову. Мне нужно услышать. Я и так всё знаю, но он должен сказать. — Про меня говорили? Ильяс, пожалуйста.