Измена. Я принесла тебе сына

Лира Ветрова, Анастасия Шерр

Измена. Я принесла тебе сына

ИЗМЕНА. Я ПРИНЕСЛА ТЕБЕ СЫНА

Лира Ветрова

Анастасия Шерр

16+

Глава 1

Я приехала к мужу сказать, что у нас будет ребёнок, а дверь нашей спальни открыла моя младшая сестра. На Элине была синяя рубашка Игната, та самая, которую я гладила ему утром перед его поездкой на объект. Рубашка доходила ей до середины бедра, светлые волосы лежали на плечах спутанными прядями, а на босой ноге белел маленький пластырь с клубничкой. Вчера я сама достала этот пластырь из аптечки, когда Элина сидела у меня на кухне, ругалась на новые туфли и ныла, что натёрла пятку до крови. За эту клубничку мой взгляд и зацепился. Мозг выбрал бытовую мелочь, потому что всё остальное не помещалось в голове.

Я стояла в коридоре загородного дома и чувствовала под ладонью жёсткий край белого конверта в сумке. Утром врач долго водила датчиком по животу, потом повернула монитор ко мне и сказала, что беременность развивается хорошо. После двух потерь я боялась радоваться. В прошлый раз тишина в кабинете закончилась словами, после которых я несколько месяцев просыпалась среди ночи и первым делом проверяла ладонью живот, уже пустой. Сегодня тишины не было. Я услышала частое сердцебиение и расплакалась так, что медсестра принесла салфетки. Срок был маленький, чуть больше пяти недель, но малыш жил. Я ехала к Игнату, представляя, как суну ему снимок и буду смотреть, как у моего невозмутимого мужа меняется лицо.

Теперь белый конверт лежал в сумке, а на полу спальни виднелся топ Элины. Наш серый плед сбился к ногам кровати, дверь ванной была приоткрыта, на тумбочке стояли два бокала. Я узнавала каждый предмет. Дом мы выбирали вместе семь лет назад, спорили о камине, о цвете стен, о кресле, которое Игнат ненавидел, а потом сам в нём засыпал. Здесь мы пережили первую годовщину после моего выкидыша, когда мне было тяжело находиться в городской квартире среди вещей, купленных для ребёнка. Теперь в нашей спальне пахло вином, мужским гелем для душа и духами сестры, которые я подарила ей на день рождения.

— Мирослава…

Элина произнесла моё имя тихо и потянула рубашку ниже, прикрывая бёдра. Этого движения хватило. Никакой случайности, никакого нелепого объяснения уже не существовало. На её шее краснел свежий след, и я смотрела на него, пока пальцы не заболели от того, как крепко держала сумку. Девочка, которую я забирала из школы, когда мама работала во вторую смену. Девочка, которой я отдала выпускное платье. Женщина, которая после развода две недели спала у меня на диване и плакала мне в плечо. Она стояла в рубашке моего мужа и сама боялась поднять глаза.

Из ванной вышел Игнат. Он был босой, в тёмных брюках, без рубашки, волосы мокрые. В руке полотенце. Он сделал два шага, увидел меня и остановился. Я прожила с этим мужчиной одиннадцать лет и знала, когда он злится, когда устал, когда врёт по мелочи, когда готов спорить до утра. Сейчас я увидела страх. Игнат посмотрел на меня, потом на Элину, на одежду у кровати и опять на меня. В его лице не было вопроса. Значит, он понимал, что именно я увидела, и уже пытался придумать, как это объяснить.

— Мира, выслушай меня.

Он двинулся ко мне. Я отступила и ударилась плечом о стену. Боль была обычной, понятной, и я даже обрадовалась ей. Вот так должно работать всё: ударилась — заболело. А не так, что любила человека одиннадцать лет, а потом открыла дверь и за несколько секунд перестала понимать собственную жизнь.

— Что ты мне объяснишь? Почему моя сестра без штанов в твоей рубашке?

Игнат бросил полотенце на перила и провёл ладонью по мокрым волосам. В тридцать девять он выглядел лучше, чем десять лет назад, когда бизнес только начинал приносить деньги, а мы жили в съёмной однушке и считали расходы до зарплаты. Я была рядом, когда он спал по четыре часа, ел холодную лапшу из коробок, вкладывал всё в компанию и обещал, что однажды у нас будет большой дом. Мне нравилось верить, что мы строим жизнь вдвоём. Теперь я смотрела на его грудь, на знакомый шрам под ключицей и думала только о том, что Элина тоже, возможно, касалась его там.

— То, что ты увидела, не объяснить двумя словами.

Меня прорвало. Я засмеялась хрипло, зло, и Элина дёрнулась от этого звука. Слёз ещё не было, только жар под кожей и дрожь в коленях. Я поставила сумку на комод, чтобы не уронить. Там был мой ребёнок. Единственная часть сегодняшнего дня, которую я не позволю им испачкать.

— Конечно. Тут целый отчёт нужен. Даты, таблицы, подписи. Ты же любишь порядок.

— Мира, не издевайся.

Его раздражение добило меня сильнее рубашки на Элине. Он ещё мог раздражаться на мой тон. Я шагнула к нему и ударила по щеке. Хлопок разнёсся по коридору, сестра всхлипнула, Игнат повернул голову. На его скуле быстро выступило красное пятно. Ладонь горела, а мне хотелось ударить ещё. Потом низ живота потянуло знакомым неприятным спазмом, и я испугалась. Утром врач повторила дважды: больше отдыха, меньше нервов, следить за самочувствием. Я положила руку на сумку, прикрывая её собой, и в эту минуту поняла, что Игнат ничего не узнает. Ни сегодня, ни завтра. Я не скажу ему о ребёнке здесь, где моя сестра стоит в его рубашке.

— Сколько времени? — спросила я. — Мне нужна одна цифра.

Элина отвела взгляд. Игнат посмотрел на неё так зло, что ответ возник раньше слов. Это не одна ночь. Не пьяная ошибка, после которой двое людей проснулись и сами испугались того, что натворили. У них было прошлое. Пока я жила рядом с обоими, ездила по врачам, пыталась прийти в себя после второй потери, покупала сестре подарки и готовила мужу ужин, у них существовала отдельная жизнь.

— Мира, тебе сейчас лучше уехать и успокоиться. Я приеду, мы поговорим.

Я уставилась на него. В груди стало тесно от ярости. Даже теперь он пытался назначить время, распределить роли и решить, когда мне можно узнать правду. Так Игнат разговаривал с подрядчиками, которые сорвали сроки. Я много лет считала эту собранность силой. Сегодня она звучала издевательством.

— Сколько?!

Элина закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись, но жалости я не почувствовала. Она плакала в доме, где восемь месяцев назад я сама лежала после больницы и не могла заставить себя встать с кровати.

— Восемь месяцев, — выдавила она.

Игнат резко повернулся к ней, но я уже считала. Восемь месяцев. Именно тогда я потеряла ребёнка второй раз. Тогда Игнат сидел у моей кровати, кормил меня бульоном с ложки, потому что руки дрожали, и говорил, что дети ему не важнее меня. Элина приезжала каждый день, привозила чистую одежду, обнимала меня, обещала, что боль станет тише. И где-то в эти недели они начали спать друг с другом.

— Это началось после больницы? — спросила я.

Никто не ответил. Игнат смотрел на меня, Элина — в пол. Их молчание оказалось честнее любых слов. Желудок свело, во рту появился кислый привкус. Я пошла к выходу, но Игнат перехватил меня за локоть. Его рука была горячей, знакомой, и от одного прикосновения меня затошнило сильнее.

— Ты не поедешь в таком состоянии. Я отвезу тебя.

Я выдернула руку и увидела на его лице растерянность. Он всё ещё думал, что имеет право заботиться обо мне. Эта мысль была настолько чудовищной, что слёзы наконец пошли. Я вытирала их тыльной стороной ладони и ненавидела себя за то, что плачу перед ними. Хотелось уйти красивой, холодной, с идеальной осанкой. Получилось иначе: тушь потекла, плечо болело, колени дрожали, волосы липли к мокрым щекам.

— Домой? — спросила я. — В какую именно квартиру? В ту, где ты живёшь со мной, или сюда, где ты спишь с моей сестрой? Я запуталась, Игнат.

Он отпустил меня. Я сняла обручальное кольцо. Пальцы отекли за последние дни, кольцо сидело плотнее, чем раньше, и пришлось тянуть его, пока кожа не покраснела. Игнат следил за моими руками с таким выражением, что на краткий миг мне захотелось сделать ему больнее. Я бросила кольцо на каменный пол. Оно ударилось, подпрыгнуло и укатилось под консоль.

— Не делай этого на эмоциях, — сказал он растерянно.

Я вытерла щёки и посмотрела на мужа. Рядом с ним появилась Элина, всё ещё в его рубашке. Два человека, которых я любила больше остальных, стояли передо мной и боялись последствий, хотя восемь месяцев выбирали их сами.

— А ты восемь месяцев что делал? Холодный расчёт?

Я взяла сумку и вышла. Игнат пошёл следом, босиком спустился по ступеням, дёрнул ручку моей машины, но я уже заблокировала двери. Он ударил ладонью по стеклу и что-то крикнул. Я смотрела на него через лобовое стекло и впервые думала не о том, как ему больно или страшно, а о ребёнке под моим сердцем. Игнат не узнает. Я не дам ему ещё и эту новость в день, когда он уничтожил всё остальное.

Через несколько километров меня вырвало на обочине. Я сидела в сухой траве, прижимая ладони к животу, и пыталась дышать ровно. Телефон звонил в машине один раз, второй, пятый. Игнат. Потом Элина. Я не отвечала, пока на экране не появилось имя мамы. От неожиданности даже перестала плакать. Я уехала из дома меньше двадцати минут назад. Мама не могла знать, если ей никто не позвонил.

Сообщение пришло через минуту. Я открыла его и перечитала несколько раз, потому что мозг отказывался складывать слова в смысл.

«Мирочка, не руби с плеча. Элина мне всё рассказала. Приезжай ко мне. Нужно поговорить спокойно».

Не «что случилось». Не «почему Элина плачет». Не «где ты». Мама написала так, как пишут человеку, которого давно готовились уговаривать. Я нажала на вызов. Она ответила после первого гудка, и по её виноватому выдоху я поняла всё ещё до вопроса.

— Ты знала?

На другом конце линии повисла тишина. Я сидела на земле в светлом платье, испачканном пылью, держала телефон у уха и чувствовала, как сегодняшний день продолжает отнимать у меня людей одного за другим.

Глава 2

Мама долго не решалась признаться. Сначала попросила приехать, потом сказала, что я неправильно поняла её сообщение, потом начала говорить про давление, тяжёлое состояние Элины после развода, сложный характер Игната и то, что семейные дела нельзя решать на обочине дороги. Я слушала и понимала, что она тянет время. Раньше я бы дала ей это время. Сегодня во мне кончилась привычка облегчать другим разговоры.

— Ты знала про них или нет?

Мама заплакала. Не громко, а устало, как плачут люди, которым неприятно признавать свою вину. Она сказала, что два месяца назад увидела Игната и Элину вместе в ресторане. Они сидели в дальнем зале, держались за руки. Элина потом приехала к ней и призналась, что между ними связь. Мама заставляла сестру закончить её, ругалась, угрожала рассказать мне, но каждый раз откладывала разговор. Ей хотелось сохранить мою семью. Ей казалось, что Игнат перебесится, Элина опомнится, а я никогда ничего не узнаю.

— Ты решила за меня, — сказала я. — Решила, что мне лучше быть дурой.

— Я хотела уберечь тебя. После того, что было с беременностями, я боялась, что ты не выдержишь ещё одного удара.

Я закрыла глаза. Вот она, удобная формула, которую люди используют, когда предают из лучших побуждений. «Я хотела уберечь». Мама знала, что сестра спит с моим мужем, приходила ко мне на чай, спрашивала, как у нас дела, слушала, как я жалуюсь, что Игнат задерживается на работе. И каждый раз уходила домой с правдой во рту.

— Ты не меня берегла. Ты Элину берегла от последствий.

Она попыталась возразить, но я отключила звонок. Телефон тут же завибрировал снова. Я выключила звук, умыла лицо водой из бутылки и долго сидела за рулём, не включая двигатель. Домой ехать нельзя. В городской квартире шкафы были полны вещей Игната, на кухне стояла его чашка, а на тумбочке лежала книга, которую он читал по вечерам. Я не могла провести там ночь. К маме тоже дороги не было. Элина могла приехать туда, а мне хотелось никогда больше не видеть её лица.

Я сняла номер в гостинице у центра. Администратор посмотрела на моё измятое платье и распухшие глаза, но вопросов не задала. В номере пахло чистым бельём и дешёвым кондиционером. Я сняла туфли, увидела кровавый след на пятке и вдруг вспомнила пластырь с клубничкой на ноге Элины. Меня затрясло. Я села на пол между кроватью и стеной, прижала колени к груди и ревела до тех пор, пока не заболела голова. Мне вдруг стало страшно за ребёнка. Я позвонила врачу, соврала про семейный конфликт и спросила, опасен ли стресс. Она велела следить за выделениями и болью, пить воду, постараться лечь, а при любых тревожных симптомах ехать в клинику.

К ночи Игнат прислал больше сорока сообщений. В первых требовал сказать, где я. Потом просил ответить. Потом написал, что всё объяснит и что Элина для него ничего не значит. Эта фраза почему-то оказалась одной из самых мерзких. Если она ничего не значила, зачем восемь месяцев? Зачем было разрушать нас ради «ничего»? Я не открывала остальные сообщения. Удалила чат с главного экрана и включила режим без уведомлений.

В два часа ночи я вспомнила про документы. Паспорт лежал в сумке, банковские карты тоже. Но ноутбук, рабочие проекты, одежда, лекарства, семейные бумаги остались в квартире. Утром пришлось бы туда вернуться. Мысль о встрече с Игнатом вызывала холод в руках. Я решила ехать, пока он на работе, забрать минимум и снять квартиру на месяц. Впервые за одиннадцать лет я планировала жизнь не как «мы», а как «я». Даже это слово давалось с трудом.

Утром я проснулась от тошноты. Голова была тяжёлая, веки опухли, горло саднило от плача. После душа я долго смотрела на телефон и всё-таки написала Игнату: «С девяти до одиннадцати заберу вещи из квартиры. Не приезжай». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо. Но мы поговорим». Я ничего не ответила.

В квартире было тихо. Его куртки на вешалке не было, чашка после утреннего кофе стояла в мойке. Я закрыла дверь на замок и несколько секунд держалась за ручку. Любовь никуда не исчезла за ночь. От этого хотелось орать. Я ненавидела человека и одновременно знала, в каком ящике лежат его таблетки от головы.

Я достала чемодан и начала складывать одежду. Джинсы, свитера, бельё, зарядки, косметичку. Каждый предмет тащил за собой кусок общей жизни. Футболку Игнат подарил на море, халат выбирал сам, серёжки на комоде купил после первой годовщины. Серёжки я оставила. Не хотела уносить всё только потому, что могла.

Телефон вибрировал на кровати. Игнат писал, что всю ночь искал меня, звонил подругам и объезжал гостиницы. Потом просил хотя бы сообщить, что я жива. Я смотрела на экран и чувствовала злость: он восемь месяцев спокойно жил с тайной, а теперь двадцать часов неизвестности казались ему невыносимыми.

Я набрала единственный вопрос: «Восемь месяцев — правда?» Ответа не было несколько минут. Потом пришло короткое «Да» и следом голосовое сообщение длиной почти семь минут. Я не хотела слушать. Всё равно нажала воспроизведение и продолжила складывать вещи, потому что рукам нужно было заниматься хоть чем-нибудь.

Игнат говорил хрипло и с запинками. После второй потери мы оба развалились. Я закрылась, месяцами жила врачами и обследованиями, не позволяла к себе прикасаться. Он боялся сделать хуже и начал задерживаться на работе. Элина приезжала, спрашивала, как он держится. Однажды они выпили, поцеловались. Он остановился. Через несколько дней сам написал ей. Дальше связь повторялась снова и снова.

Я складывала носки и слушала, как муж объясняет восемь месяцев измены после моего выкидыша. Бытовая нелепость спасала от истерики. Если бы я перестала двигаться, то, наверное, разбила бы зеркало или разнесла шкаф. Игнат несколько раз повторил, что не обвиняет меня. Но объяснение всё равно звучало так, словно моя боль оставила свободное место, а он не выдержал одиночества.

В конце голосового он сказал: «Я виноват. Полностью. Мне нет оправдания. Я тебя люблю». Я остановила запись и села на пол. Любит. Утром целовал меня в висок, вечером ехал к Элине. Возвращался домой, спрашивал про анализы, ложился рядом. Любовь у него прекрасно уживалась с расписанием измен.

Я написала: «А её любишь?» Ответ пришёл быстро: «Нет». От этих трёх букв стало ещё хуже. Восемь месяцев лжи ради женщины, которую он не любит. Если бы речь шла о великой роковой страсти, мне хотя бы было что ненавидеть кроме его слабости. Теперь не было даже этого.

Чемодан уже не закрывался. Я села сверху, застегнула молнию и написала: «Я подаю на развод». Телефон тут же зазвонил. Я сбросила. Игнат позвонил снова, потом ещё. Наконец прислал: «Нет. Мы не будем решать это за сутки». Старый Игнат вернулся даже через экран — тот, который привык назначать сроки и считать, что его решения весомее чужих.

«Развод не требует твоего согласия», — ответила я. Он просил неделю, обещал рассказать всё, требовал не исчезать. Я смотрела на эти сообщения и впервые ясно видела, сколько нашей семейной жизни строилось вокруг его уверенности: если Игнат решил, значит, так и будет. Раньше это казалось надёжностью. Теперь душило.

В прихожей взгляд упал на семейную фотографию: море, белая рубашка Игната, мои волосы растрёпаны ветром, мы смеёмся. Снимок был сделан полгода назад. Значит, он уже спал с Элиной. Я сняла рамку со стены и положила лицом вниз на тумбу.

Перед выходом пришло ещё одно сообщение: «Я закончил с ней вчера. Ещё до того, как ты приехала. Мы встретились поговорить». Я уставилась на экран, вспомнила рубашку, два бокала, смятую кровать и влажные волосы Игната после душа. У них были удивительные способы заканчивать отношения.

Я написала только: «Очень убедительный разговор». После этого выключила телефон. Чемодан тяжело ударял по ступеням, в сумке лежал белый конверт, а под сердцем жил ребёнок, о котором Игнат ничего не знал. Я не собиралась отдавать ему эту новость в обмен на обещание стать хорошим мужем.

На улице вызвала такси до офиса адвоката, которого нашла ночью. Уже в машине включила телефон. Первым появилось сообщение Игната: «Я не дам тебе исчезнуть». Я прочитала и впервые за сутки почувствовала не только боль. Злость оказалась горячей, живой и очень нужной. Именно она помогла мне открыть дверь адвокатской конторы.

Глава 3

Через неделю я знала о разводах больше, чем хотела узнать за всю жизнь. Совместно нажитое имущество, доли в компании, брачный договор, счета, квартира, загородный дом, машина, которую Игнат оформил на меня. Наш брак был не только фотографиями, привычками и общими вечерами. Он оказался папкой с документами толщиной в три пальца. Адвокат Елена Сергеевна говорила спокойно, иногда делала пометки, а я смотрела на собственную фамилию в договорах и чувствовала себя человеком, который случайно попал на похороны собственной жизни.

Я не хотела войну за деньги. Но и уходить с одним чемоданом не собиралась. Первые годы я работала вместе с Игнатом, рисовала проекты, искала заказчиков, ездила на стройки, пока его компания состояла из него, меня и двух инженеров. Когда бизнес вырос, я отошла от управления и вернулась к архитектуре, потом после первой потери сократила нагрузку. Игнат привык говорить «моя компания», хотя мы оба помнили, что начиналась она на нашей кухне. Адвокат посоветовала не делать подарков из чувства вины. Я согласилась. Любви больше не хватало на то, чтобы спасать его от последствий.

Беременность пока оставалась моей тайной. На повторном осмотре врач увидела всё, что должна была увидеть, назначила анализы и попросила не работать ночами. Я кивала, делала вид, что живу нормальной жизнью, а потом выходила из клиники и сидела в машине, прижав снимок к груди. Ребёнок стал единственным местом, где я не хотела никому ничего доказывать. Я разговаривала с ним по вечерам, смущаясь собственной сентиментальности. Обещала, что мы справимся. Обещание звучало смело только в пустой съёмной квартире.

Игнат звонил каждый день. Я заблокировала его номер, он писал с рабочих, с телефона водителя, присылал письма на почту. Не угрожал, не давил открыто, но в каждом сообщении было его привычное убеждение, что любой кризис можно разобрать на пункты и решить. Он просил встретиться, обещал рассказать всё, говорил, что не живёт с Элиной, что выгнал её из загородного дома, что готов продать дом, если я не смогу туда вернуться. Какое-то время я читала сообщения. Потом перестала. Мне не нужен был новый интерьер. Мне нужен был муж, который восемь месяцев назад решил не писать моей сестре. Такого мужа не существовало.

На девятый день Элина приехала к моему дому. Адрес она узнала у мамы, а мама, видимо, решила продолжить традицию распоряжаться моей жизнью. Я вышла из подъезда и увидела сестру у машины. Она похудела, волосы собраны небрежно, под глазами синеватые тени. На ней была моя старая куртка, которую я отдала ей прошлой зимой. Это ударило нелепо и больно: даже теперь она носила что-то моё.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Я остановилась на ступенях. На улице моросил холодный дождь, зонт остался дома, а возвращаться за ним не хотелось. Элина шагнула ко мне, но я подняла ладонь. Она послушно остановилась. Впервые за всю нашу жизнь между нами возникло расстояние, которое я сама выбрала.

— Пять минут. Потом уходи.

Элина кивнула. Она сказала, что не хотела разрушать мой брак, что всё началось в худший период нашей жизни и потом стало невозможно остановить. Игнат якобы много говорил обо мне, переживал, хотел, чтобы я вернулась к прежней себе. Чем больше она говорила, тем сильнее мне хотелось ударить её не рукой, а точным вопросом.

— Ты его любишь?

Она заплакала. Ответ был очевиден. Мне стало легче и хуже одновременно. Значит, для Элины восемь месяцев тоже были не развлечением. Она забрала чужое и успела построить внутри себя будущее с моим мужем.

— Да, — сказала она. — Я люблю его.

Я посмотрела на мокрый асфальт. Машины шуршали по дороге, кто-то ругался у магазина, женщина тащила за руку ребёнка в жёлтой шапке. Мир жил своей обычной жизнью, пока сестра признавалась мне в любви к моему мужу.

— А он тебя?

Элина вытерла лицо. В этот раз ответа не было. Я поняла, что Игнат уже успел объяснить ей, что жена важнее. Наверное, это должно было польстить мне. Не польстило.

— Он сказал, что любит тебя. Сказал, что всё закончилось.

— И ты пришла ко мне зачем? Чтобы я вернула его тебе? Или чтобы пожалела?

Она вскинула голову. В глазах появилась злость, и эта злость была мне знакома. Элина с детства не умела долго оставаться виноватой. Ей всегда требовалось найти обстоятельство, которое сделает боль справедливее.

— Ты два года жила только беременностями! Ты не видела его. Он домой приходил, а ты считала дни цикла, анализы, таблетки. Я видела, как он одинок.

Вот теперь удар пришёл. Не ладонью — словом. Я стояла под дождём и смотрела на сестру, которая восемь месяцев спала с моим мужем, а теперь рассказывала, какой плохой женой я стала после двух потерянных детей. Раньше я бы начала объясняться. Сказала бы, как мне было больно, как я боялась, как Игнат сам хотел ребёнка. Сегодня оправдываться перед ней не хотелось.

— Ты права в одном. Я его не видела. Потому что лежала после операции и хоронила нашего ребёнка. А ты увидела свободное место и полезла туда.

Элина побледнела. Я прошла мимо неё. Она крикнула мне вслед, что Игнат всё равно не отпустит, что мы слишком долго вместе, что он вчера ночевал у офиса, потому что не может быть дома. Я не обернулась. В машине руки дрожали так, что ключ пришлось вставлять дважды. Потом я вспомнила, что врач запретила мне кофе на голодный желудок, достала из сумки печенье и заставила себя съесть половину. Даже ненависть не отменяла тошноту и необходимость завтракать.

В тот же день я позвонила рекрутеру, с которым переписывалась до свадьбы подруги прошлой весной. Я хотела полноценную работу. Не фриланс, не проекты, которые Игнат передавал мне через знакомых, не должность «жены владельца компании». Свою. Через два дня мне назначили собеседование в архитектурном бюро «Гранов и партнёры».

Название я увидела только в письме и долго смотрела на экран. Савелий Гранов. Когда-то лучший друг Игната и его первый партнёр. Шесть лет назад они разошлись так, что после этого в нашем доме имя Савелия не произносили. Игнат говорил, что Гранов пытался увести клиентов и деньги. Я поверила мужу. Савелий тогда позвонил мне один раз, хотел объяснить свою версию, но я не стала слушать. Сказала, что выбираю семью. Теперь мне предстояло идти к нему просить работу.

Я могла отказаться. Рекрутер прислал ещё два варианта, один даже с большей зарплатой. Но во мне уже жила новая упрямая часть, которой надоело выбирать удобные дороги. Я подтвердила собеседование и закрыла ноутбук.

Через минуту пришло письмо от адвоката. Игнат отказался обсуждать добровольное соглашение о разводе. Он требовал личной встречи со мной до подачи документов в суд.