Порочный ангел

«Положи еще желток».

«Побольше соли».

«От щепотки петрушки еще никто не умирал, Бейлз».

Если можно устоять и не влюбиться в свою лучшую подругу, глядя, как она отчаянно спешит освоить рецепты твоих любимых домашних блюд, то не знаю, что еще может этому поспособствовать. Неудивительно, что я помешан на этой девушке. Все мое прошлое, мое становление – полностью в ее руках.

Однажды, когда Бейли уже уехала в Джульярд и формально мы перестали быть друзьями, она сорок минут проговорила со мной по фейстайму в три утра по восточному времени, пока учила готовить мамины вафли просто потому, что на меня нахлынула ностальгия и я не мог заснуть. На следующее утро у нее был важный экзамен, но ее это не остановило. В этом всегда и заключалась наша с Бейлз проблема. У нас ужасно получалось устанавливать границы в общении друг с другом.

Я смотрю через стол на девушку, которая полгода своей жизни ходила тенью за умирающей женщиной, чтобы я мог и впредь наслаждаться мамиными вафлями, и понимаю, что веду себя неразумно. За последние полгода двое ребят из команды очнулись в реанимации после слишком бурной вечеринки, и тренер ничего толком не сказал по этому поводу. Пока показывают результат – они в шоколаде. Бейли приняла ряд неправильных решений, но не могу отрицать, что жить на высоченном пьедестале, должно быть, довольно утомительно, да к тому же одиноко. Мне ли не знать – нас обоих считают «безупречными».

У нее травмы от занятий балетом. Что с того, что она немного переусердствовала с лекарствами? Кто я такой, чтобы судить?

Я протягиваю руку через стол и беру ее ладонь. Сжимаю. Она проводит большим пальцем по моим костяшкам. По спине пробегает дрожь. Вот и негласное перемирие.

Доев, мы едем в YoToGo, где я покупаю нам огромные стаканчики замороженного йогурта, после чего мы отправляемся в наше секретное место в лесу. Наверное, сейчас самое время рассказать ей о Талии, но меня что-то останавливает.

Возможно, как раз то, что и рассказывать особо нечего – Талия просто моя постоянная половая партнерша. А может, все дело в том, что я потеряю толику надежды, если окажется, что Бейли все равно.

Ладно, всю надежду.

Наконец Бейли нарушает молчание.

– Они еще там?

Она имеет в виду двух горлиц, которых мы нашли много лет назад. Я киваю.

– У них на дереве висит жестянка с кормом. Я пополняю ее примерно раз в неделю.

Бейли откидывается на спинку сиденья, покусывая нижнюю губу.

– Как думаешь, почему у них никогда не было птенцов?

– Может, они одного пола. Может, один из них бесплодный. Может, у них платонические отношения. А может, они дорожат своей независимостью и не подчиняются устаревшим общественным нормам. Да и дети к тому же ужасно дорого обходятся.

Бейли хохочет, закрыв лицо ладонями.

– Я и забыла, какой ты забавный.

Я едва заметно улыбаюсь, но не стану показывать ей, как весь свечусь от ее слов.

– Думаю, они обе самки. – Она надувает губы. – Голубки.

– Мой косяк. – Я чешу покрытый щетиной подбородок. – Видимо, я спроецировал. Ну ты поняла.

– Не думала, что ты представишь все настолько буквально.

Мы смеемся, и, возможно, лед между нами еще не растаял, но точно тронулся.

Поразительно, как мы нашли этих голубей. Да в какой день. Это знак. Послание свыше. Обычно горлицы не водятся в Северной Америке, а значит, они откуда-то сбежали. Как и мы в тот день.

Мы паркуемся, а потом идем к нашему участку в лесу. Некоторое время назад я натянул огромный кусок брезента между четырьмя дубами, привязав его к стволам, и теперь у нас с Бейлз есть огромный гамак, на котором можно проводить время. Примерно три с половиной на три с половиной метра. На нем всегда полно листьев и грязи, и это тот исключительный случай, когда Бейли не прочь утратить безупречный вид. Когда мы на природе.

Мы забираемся на брезент.

Бейли облизывает ярко-зеленую ложку.

– Что у тебя нового?

У меня постоянная подружка, и каждый раз, когда трахаю ее, то думаю о тебе, а это, пожалуй, мой самый поганый поступок в жизни. Папа с Найтом подталкивают меня играть в футбол в колледже. А стоит мне подумать, что с тобой что-то не так, то хочется пырнуть того безликого безымянного ублюдка, который продал тебе эти таблетки.

– Да все по-старому. – Я разгрызаю замороженную вишню. – Как Джульярд?

– Невероятно. – Ее глаза – словно два блестящих снежных шара. – Там так много талантов и вдохновения. Город славится своей культурой. Я каждые выходные хожу на разные выставки, а дважды в неделю занимаюсь с одиннадцатиклассником из малообеспеченной семьи в Гарлеме. А еда, Лев! – ахает она. – Нью-Йорк – настоящий рай для гурманов.

– Мама говорила, что Нью-Йорк – ее любимый город, – делюсь я. – Там они с папой начали встречаться. Думаю, они переехали сюда потому, что она хотела быть ближе к тете Эмилии.

Бейли улыбается, и впервые за день я узнаю девчонку, которая учила меня завязывать шнурки и бросать плоские камешки по поверхности реки возле нашего дома.

– Я постоянно об этом думаю, – тихо говорит она. – Помнишь, твоя мама рассказывала, как твой отец скупил для нее все розы во всех цветочных магазинах в районе?

– Да. – Кажется, от улыбки у меня вот-вот треснет лицо. Бейли краснеет, прикусывая нижнюю губу белыми зубами.

– Пару месяцев назад я ходила на ту улицу посмотреть, не закрылись ли еще цветочные магазины. Четыре из пяти работают. Я купила несколько букетов в каждом магазине и отправила маме. Она положила их на могилу Рози.

– Так это была ты? – Я удивленно вскидываю брови. – Папа подумал, что у нее был любовник. Видела бы ты его припадки.

Бейли безумно хохочет.

– Ты же шутишь, да?

– Немножко, – смеюсь я.

– Тьфу! Я думала, что сказала тебе. К девятнадцати мои умственные способности должны были достичь пика.

Бейли совершает приятные поступки, повинуясь искреннему желанию, а не потому, что хочет признания. Еще год назад я бы взорвался конфетти из красных сердечек от ее откровений. Но она уже не та девушка, что год назад.

– Спасибо, Голубка. Это был красивый жест. – Я кулаком подталкиваю ее руку.

Бейли прижимается плечом к моему плечу и крадет ложку моего замороженного йогурта.

– Не будь соплей, Леви.

– Ты хоть знаешь, что это? – Я приподнимаю бровь.

– А то. Временная проводка. Я изучала технику в углубленном курсе информатики, помнишь? – Она стучит себя по виску.

– Зубрила, – шепотом кричу я.

– Тупой качок. – Бейли показывает мне язык.

Мы оба притворно смеемся, хотя я бы предпочел зацеловать ее до потери сознания.

Словно по команде, оба наши голубка слетают с ветки и спускаются к нам. Персей и Андромеда. Имена выбирала Бейли. Как-то там связанные с великой безусловной любовью и совместным преодолением трудностей. Вот уж глупость, потому что эти гады бесплатно живут в гнезде, которое я собственноручно для них соорудил. Привилегированные поганцы.

У Андромеды, у которой, в отличие от Персея, нет синего цвета в оперении, к тому же недостает одной лапки, поэтому их легко отличить. Они садятся на край брезента, но не слишком близко. Птицы узнают и рады нас видеть.

– Я хочу слетать в Нью-Йорк перед поступлением в колледж, – говорю я, обращаясь к Бейли. – Побывать в маминых любимых местах. В ее старой квартире.

– Мы должны сделать это вместе! – Она расцветает, а мне кажется ужасно глупым строить планы с девушкой, которая мне больше не подруга и даже на саму себя уже не похожа. – Отправиться в тур де ЛеБлан. – Она виляет бровями, изображая ужасный французский акцент. – Часовня Святого Павла, Леди Свобода, места Лонг-Айлендского сражения… а здесь, дамы и господа, мадам Рози ЛеБлан задала жару мистеру Дину Коулу!

Я смеюсь, не сдержавшись. Теперь она снова похожа на мою лучшую подругу. Мы всегда были самыми неприметными. Дети-невидимки. Никаких проблем. Никаких скандалов. Безупречные оценки. Сумасшедшие результаты теста на проверку академических способностей: у меня 1560, у Голубки идеальные, блистательные 1600.

– Как ты вообще вышла на наркодилера? – Похоже, я никак не могу оставить эту тему.

Услышав мой вопрос, Бейли резко поворачивается ко мне и сердито раздувает ноздри.

– Разве это важно?

– Ты сейчас серьезно? – Я медленно моргаю. – Этот ублюдок разгуливает и толкает людям обезболивающие с примесью наркотиков. Да, думаю, это важно.

Бейли заметно поеживается.

– Я не расслышала его имени, и вообще дело было не на территории школы.

– А если он продает их другим людям? А если…

– О-мой-Маркс, может заткнешься? – огрызается она, а затем достает из кармана сигарету и закуривает, словно это обычное дело. – Не у меня генетическая предрасположенность к злоупотреблению запрещенными веществами. Хватит проецировать, Коул.

Вот она снова ведет себя как стерва. У меня голова идет кругом, но я начинаю отличать ее новую версию. В один миг она милая и нормальная, а в следующий – настоящая чертовка. Демонстрирует поведение человека, страдающего от зависимости.

К тому же она, черт возьми, всего на год меня старше. А не какая-то тетка тридцати с лишним лет, которая познала все суровые истины во вселенной.

Я стискиваю челюсти.

– В последнее время твое настроение мотает сильнее, чем вялый член во время похода в раздевалку. – Мой взгляд устремляется к горящему кончику сигареты. – И с каких пор ты куришь?

– С таких, когда нашла у Дарьи в комнате сигарету – наверное, Пенна, – и решила немного расслабиться. Что тебя не устраивает? – Она морщится, словно от меня дурно пахнет. – Ты первый предложил мне покурить, когда мы еще учились в школе.

– Так и было. – Я смеряю ее пристальным взглядом. – До того, как ты стала чертовой наркоманкой.

Все. Я сказал это. Озвучил открыто и не стану забирать слова назад. Достаточно всего раз взглянуть на нее, чтобы понять, что она, вне всяких сомнений, совсем другой человек.

Бейли с раздражением засовывает стаканчик из-под йогурта в мусорный пакет.

– Все. Хватит с меня допросов.

– Я хочу, чтобы ты помочилась в стаканчик, – выпаливаю я.

– Что, прости? – Такое чувство, что ее брови готовы взлететь со лба и наброситься на меня.

– Какие-то трудности? – манерно тяну я. – Я делаю это каждые два месяца. Могу даже во сне. И знаю лабораторию, которая выдает результаты анализов в течение шести часов. Докажи мне, что ты не употребляешь. Успокой мой разум.

– Твой разум не моя забота. – Выражение ее лица становится непроницаемым. – Учитывая твою наследственность, может, как раз мне стоит попросить тебя помочиться в стаканчик.

– То, что ты ведешь себя как стерва, не поможет тебе пройти тест на трезвость. – Я качаю головой. Прежняя Бейли никогда не была такой колючей, такой вспыльчивой. И никогда не курила. Называла обычные сигареты «раковыми палочками», а самодельные – «дурацкими палками». Что звучало несколько эротично, но не в этом суть.

– Да и ты, будучи заносчивым засранцем, не сумеешь снова стать моим лучшим другом.

Голубка совсем выжила из ума. Так я и понимаю, что она наркоманка. Моя бывшая лучшая подруга ни за что не стала бы говорить такие гадости. Она знает, что у моего старшего брата случилась передозировка, когда умирала мама. Она стала первым человеком, которому я доверил этот секрет, когда Луна мне обо всем рассказала.

– Если у тебя нет проблем с наркотиками, – цежу я сквозь зубы, – тогда почему ты слетаешь с катушек от каждого моего слова? Почему выглядишь, как истощенная жертва болезни Викторианской эпохи? Почему у тебя зрачки размером с блюдца?

– Да потому что, когда меня выписали, мне дали…

Но я не даю ей договорить.

– У тебя два варианта: либо ты позволишь мне помочь, либо я умываю руки от этого бардака, и мы снова становимся чужими. Потому что смотреть, как ты себя разрушаешь, невозможно. Я видел, как умирает мой самый любимый человек на свете, и у нее не было выбора. Не она себя до этого довела. Я не позволю тебе убивать себя на моих глазах. Поняла?

– Прекрасная речь. – Бейли спрыгивает с брезента, и Андромеда пролетает над ее плечом. Отряхнув колени, она озирается вокруг и задирает нос. – Я готова ехать домой, рядовой Болван.

* * *

Чертовы наркотики. Она просто взяла и достала чертовы наркотики.

Мысли вихрем проносятся в голове. Всю обратную дорогу мы не говорим друг другу ни слова. Высадив Бейли, я иду домой.

Чувствую себя отвратительно. Если с Бейли все в порядке, то я – летчик-истребитель. Которым, к сожалению, никогда не стану, потому что папа с Найтом наседают, чтобы я пошел в профессиональный спорт, и, скажем так, остался в живых.

Избегать чего-то из страха – совсем не в ее духе. Нормальная Бейли помочилась бы даже в кувшин для молока, лишь бы доказать, что я не прав. Я открываю дверь и бросаю спортивную сумку у входа. Папа расхаживает по террасе, плечом прижав к уху телефон. За стеклянным дверями его голос звучит приглушенно.

– Лев пришел. Я тебе перезвоню, Дикс.

Раздвинув двери, он заходит с кухонным полотенцем, перекинутым через мускулистое плечо. В руке у него тарелка с горой сочных стейков. Папа – привлекательный мужчина средних лет. А еще руководитель инвестиционной компании. Он мог бы заполучить любую, кого только захочет. Однако он, судя по всему, хочет до следующего столетия держать во френдзоне биологическую мать Найта – Дикси, и жить как монах. А еще он называет ее Дикс, что звучит не слишком приятно. Я не великий романтик, но никогда не стал бы называть ту, кого хочу трахнуть, Дикс. Да и любыми другими гениталиями.

Может, я ни черта не знаю. Возможно, он поспешил повесить трубку, потому что они занимались сексом по телефону и на самом деле регулярно трахаются. Надеюсь, дело в этом. Но непохоже, что папа готов отпустить прошлое. Когда мама умерла, вместе с ней похоронили и его сердце. Теперь у него в груди огромная дыра. И похоже, единственное, что хоть как-то ее заполняет – мои занятия футболом.

– К чему такая скрытность? – Я беру маринованный огурец из салата и кидаю в рот.

– А к чему такая подозрительность? – Он ставит тарелку со стейками на обеденный стол. – Просто хотел с тобой поздороваться. Разве Талия не должна была прийти на ужин? – Папа идет на оформленную по индивидуальному проекту кухню, где на столе с хрустальной столешницей ждет салат, гавайские булочки и вода San Pellegrino.

Я провожаю его взглядом, пока мою руки в раковине.

– Я все отменил.

Ответом мне служит какой-то гортанный звук.

– Ну надо же. Ни в жизнь такого не ожидал.

– Сарказм – низшая форма остроумия, пап.

– И все же остроумие. Стараюсь одерживать победу всюду, где могу. Как прошла тренировка?

Черт.

– Хорошо.

– Да? – Он сверлит взглядом мою щеку. – Странно, потому что пару часов назад я видел в супермаркете тренера Тейлора, и он сказал, что ты был не в лучшей форме. Если точнее, по его словам, от грубых футбольных жестов бывало больше толку, чем от тебя на сегодняшней тренировке.

Вот же чертов стукач. Он знает моего отца еще со времен расцвета его футбольной карьеры, поэтому вечно делится с ним лишними подробностями.

– Бейли вернулась, – ворчу я.

– Да, слышал. – Папа накладывает нам в тарелки вырезку, салат и булочки.

Я уже поел у Мэл и перекусил замороженным йогуртом, но снова умираю с голоду.

– Как она справляется? – Он поглядывает на меня через стол, когда мы садимся.

Ни для кого не стало неожиданностью, что в доме все осталось неизменным после того, как четыре года назад мама умерла от муковисцидоза. Ни одну фотографию не переставили. Ни одну стену не перекрасили. Мы даже лампочки не меняли, пока не дошло до паранормальной чепухи. Мигающего света, перебоев с электричеством, взрывов бытовых приборов. Папа не отрицает мамину смерть. Он знает, что она умерла. Просто решил с ее уходом уничтожить малейший шанс на любовь или дружеское общение. Прямо как горлица.

В ответ я мычу, уткнувшись в еду.

– А словами не сказать? – Он внимательно изучает меня взглядом.

– Не жадничай. – Мои приборы позвякивают о дорогую тарелку. – Следом начнешь просить, чтобы я строил целые предложения с запятыми и всем прочим.

Папа пригвождает меня взглядом. Я вредничаю. Переживаю из-за Бейлз и хочу, чтобы он рассказал, что происходит у них с Дикси. Если бы у него был кто-то, кроме нас с Найтом… возможно, я бы не чувствовал, что совершу предательство, если подам заявку в Военно-воздушную академию, пока еще не поздно. Часики тикают. У меня осталось мало времени. Мне не по себе от того, что все папины надежды и мечты связаны с мыслью о том, что я стану игроком НФЛ.

– С виду уставшая, но в целом нормально, – говорю я, уступив.

– Присматривай за ней.

– Как раз собираюсь.

– Наркозависимость – жесткая штука.

– Она говорит, что у нее нет зависимости. – Я жую сочный стейк, погрузившись в размышления.

– Я тоже так говорил, – вздыхает он. – И Найт.

– Спасибо, пап, за напоминание о том, что буквально все небезразличные мне люди в какой-то момент пытались себя угробить.

Видимо, мне суждено любить людей, которые играют в русскую рулетку со своей жизнью. Спасибо огромное, карма. Кстати, ты ошиблась адресом.

Я запихиваю булочку в рот и медленно жую.

– Сменим тему? – Отец приподнимает бровь.

– Хорошая мысль.

– Сегодня с почтой тебе прислали брошюру. Военно-воздушной академии. – Он закатывает глаза, будто мне предложили присоединиться к сатанинскому культу. Сердце учащенно бьется. Он ведь даже не догадывается? Вот как плохо он меня знает. – Лично я считаю возмутительным, что они до сих пор рассылают свою пропаганду каждому школьнику, который скоро окончит школу. – Он накалывает мясо на вилку и, указав им на меня, отправляет в рот. – Предпочитаю, чтобы мой ребенок был жив и невредим.

Не все вращается вокруг тебя, пап.

Военно-воздушная академия прислала брошюру, потому что я заполнил форму. Теперь мне придется копаться в мусоре, чтобы ее найти. Меня охватывает и ужас, и приятное волнение. Хочется ее прочесть, даже если из этого ничего не выйдет.

– Все хотят, чтобы их ребенок был цел и невредим. Тебе ли жаловаться, пап.

– Тут не поспоришь.

Наступает молчание. Такого никогда прежде не случалось. Но я соорудил на чердаке усовершенствованный пилотажный тренажер с кабиной пилота, авиапедалями и изогнутым монитором, где проводил порой по пять часов в день, и у них с Найтом стали закрадываться подозрения. А когда устроился волонтером в местном частном аэропорту и подключился к командно-диспетчерскому пункту, им окончательно сорвало крышу. Папа с братом поняли, что я всерьез хочу стать военным летчиком.

Папа не обращает внимания на витающее напряжение.

– Следующая пятница будет непростой. У команды Святого Иоанна Боско отличные результаты. Нервничаешь?

– Когда мы играли с ними в прошлый раз, их тренер наехал на квотербека и подогнал резервного игрока, когда мы еще даже напрячься не успели. – Я пожимаю плечами. Если бы папа хоть секунду подумал головой, то понял бы, что футбол не вызывает у меня интереса и не доставляет удовольствия. В последний раз я смотрел Суперкубок лет в двенадцать. – Будешь булочку? – Я указываю подбородком на его тарелку. Даже не знаю, зачем спрашиваю. Аппетит совсем пропал.

Он мотает головой.

– Ешь на здоровье.

Оставшуюся часть ужина папа раскладывает футбольную статистику и дает мне советы по предстоящей игре. Когда мы заканчиваем, я мою посуду, выуживаю из мусорного ведра брошюру, иду в свою комнату и смотрю на окно Бейли через дорогу. Свет не горит. Как не горели сегодня и ее глаза. Но все же я открываю окно и кричу ей:

– Как там сегодня небо, Голубка?

Бейли не отвечает.

Да и пошла она.

Глава 5. Лев

Четырнадцать лет

– Наверное, пора возвращаться, – наконец произношу я, когда мы с Бейли просидели в этом лесу, кажется, уже не одно столетие.

Сегодня мы похоронили маму. А потом прибежали сюда и устроили войну с природой. Мы оба поранились до крови, ужасно устали и пришли в замешательство.

Бейли закидывает мою руку себе на плечи и ведет меня обратно на нашу непроезжую улочку. Она тащит почти весь мой вес на своих хрупких плечах. Кряхтит от боли на каждом шагу, но я нисколько не облегчаю ей задачу, потому что слишком поглощен жалостью к себе.

Когда мы доходим до нашей улицы, она ведет меня к себе домой, а не ко мне. Уверен, нас все ищут. Наши телефоны так и остались выключены с тех пор, как папа пригрозил, что прикончит нас, если услышит во время церемонии мелодию звонка.

Дома Бейли приносит мне сухую одежду из шкафа своего отца и набирает теплую ванну, бросив туда кучу девчачьих бомбочек, отчего вода становится розовой и пахнет зефиром. Выйдя, я босиком спускаюсь вниз и застаю Бейли на кухне. Ее одежда все еще мокрая, а волосы похожи на солому. Из духовки доносится аппетитный аромат свежей выпечки и мясного рулета со специями. Она приготовила мое любимое блюдо по маминому рецепту. Бурек. Это пирог с мясом, и он ужасно вкусный. Я впервые попробовал его шесть лет назад во время семейной поездки в Турцию. Мама пообещала, что научится его готовить, и в итоге создала свой собственный рецепт – не только с мясом ягненка, а еще с грибами в сливках и плавленым сыром.

Бурек, приготовленный Бейли – только что из духовки, – точная его копия и по виду и по вкусу. Вплоть до кунжута, посыпанного на смазанное желтком тесто, и соуса из картофеля и шпината. Тесто хрустит на зубах. Во рту раскрываются разнообразные вкусы. Я запрокидываю голову и закрываю глаза.

– Как? – стону я. – Это поразительно.

Бейли садится напротив меня, ее лицо и платье все еще перепачканы засохшей грязью.

– Получилось только с седьмого раза. Тесто должно быть очень тонким.

– Открой мне ее секретный ингредиент.

– И утратить свое преимущество? – Она скептически приподнимает бровь. – Размечтался, Коул.

– Ты должна выполнять все мои просьбы. У меня только что мама умерла. – Я доедаю все за один укус и, облизав пальцы, с громким хлопком вынимаю их изо рта.

– Приятель, да ты даже плиту не умеешь включать. И однажды сунул в микроволновку сырую индейку в День благодарения.

– Папе вообще не стоило поручать мне это задание. – Я беру ворох бумажных полотенец и вытираю остатки масла с лица.

– Он и не поручал. А попросил тебя отнести ее Рози! – Бейли готова расхохотаться, но сдерживает смех. Мне кажется, думает, что я разозлюсь, если она однажды снова даст понять, что счастлива.

Я смотрю на часы – и черт, уже десять вечера. Как долго нас не было? Джейми и Мэл все еще у нас дома?

Словно прочтя мои мысли, Бейли прикусывает нижнюю губу.

– Нас, наверное, все ищут.

– Я пока не готов смотреть миру в глаза, – тихо признаюсь я.

– Неправда. Мне же смотришь, – замечает она.

– Ты не весь мир. – Я мотаю головой. – На планете почти восемь миллиардов человек, а ты, Бейли Фоллоуил, несомненно, мой самый любимый из всех.

– Может, я у тебя и любимая. – Бейли ведет ладонью по поверхности стола и переплетает свои пальцы с моими. – А ты для меня единственный. И это пугает, Леви. Очень.

Я как раз собираюсь спросить, что она имеет в виду, как вдруг парадная дверь ее дома распахивается и ударяется о стену. Джейми, Мэл, Дарья и Пенн заходят внутрь, всхлипывая посреди оживленного разговора.

– Бейли? Лев? – Беспокойство Мэл высасывает из комнаты весь кислород еще до того, как она сама успевает войти. – Вы там?

– Мы на кухне, мам. – Бейли вскакивает на ноги, загораживая меня ото всех.

В это мгновение я не могу даже представить, что позволю ей влюбиться в другого. Я буду всегда желать каждую частичку, каждый атом Бейли Фоллоуил. Каждую клеточку и улыбку. Каждый ее чертов вдох принадлежит мне. Меня пугает, на что я способен, чтобы ее удержать. Сомневаюсь, что у меня есть предел. Полноценная совесть. Окажись я перед выбором: она или судьба всего человечества, все равно не задумался бы ни на мгновение. К черту мир. Я выбираю ее.

– О мой Маркс, да я вас прикончу! Вы напугали нас до полусмерти! – Дарья бросается на младшую сестру и трясет ее, вцепившись розовыми наманикюренными ногтями ей в плечи. – Я тебя убью, Бейлз.

– Ого, Дар. Отличный выбор слов. Очень чутко. Тебе бы писать речи для президентов, – ворчит Бейли, изящно вырываясь из рук сестры.

– Я улавливаю в этой комнате сильную энергетику Рыб. – Дарья хмурится, переводя взгляд между нами. – Случилось что-то плохое?

– Да, – сухо отвечаю я. – Моя мама умерла.

– Я имею в виду, помимо этого. – Дарья такая жесткая стерва, что даже не краснеет. – Рози была Рыбы по знаку зодиака?

– Кажется, да. – Черт возьми, Дарья просто чокнутая. Неужели я правда хочу, чтобы моим будущим детям достались ее гены? Черт, да, когда вопрос касается Бейли, похоже, что хочу. – А что?