скачать книгу бесплатно
– Твари, кобелы!.. Миллионы им плачу, а работать не желают, – отпихивая от себя Ганса, я все порывался ударить ворочающегося в снегу Кепаря.
– Встать, курва!
Утирая разбитые губы, Кепарь поднялся.
– Не хочешь быть секретарем, будешь атлантом. Стол держать так, чтобы не шолохнулся! Чтоб ни единой бумажки не сдуло!.. Где там твой дипломат? – я обернулся к Гансу. – Если и там не найду, обоих урою!
Стремительным шагом я двинулся к «Ниссану». Ганс торопливо топал за мной. Загадочное его бормотание я слышал превосходно. Забыв думать о дипломате и прочих пустяках, он сосредоточенно считал шаги.
– Девять, двенадцать, пятнадцать…
Наверное, он семенил, поскольку у меня получалось чуть ли не вдвое меньше. Впрочем, мы так и так рисковали. Политоловый костюм – не бронежилет категории четыре. То есть, конечно, он надежнее кевлара и номекса, но от особо агрессивных осколков, увы, не спасет. Мелькнула забавная мысль, что наши хлопцы могли поставить «столик», малость попутав север с югом. Вот получилось бы забавно! На пару месяцев хохота для Кудряша с Морозом…
Не дойдя до машины каких-нибудь три-четыре шага, я повалился в снег. В падении вырвал из кармана радиопускатель. Полсекунды на то чтобы самому вжаться поглубже, еще четверть, чтобы позволить то же самое сделать хлопцам. Палец утопил кнопку, и жаркая волна взрыва грохочуще прокатилась над головой. Что ни говори, мина НМ-1000 – штука серьезная! За то и плачены австрийцам марочки. Немалое количество, кстати сказать! Но приобретение того стоило. Полторы тысячи шариковых осколков, угол рассеивания – до девяноста градусов. Тоненькая филенка, маскирующая противопехотную убийцу в конструкции столика, конечна, серьезной преградой не являлась. На расстоянии пятидесяти метров, если верить данным военспеца, на каждый квадратный метр придется по четыре осколка. То есть – не придется, а пришлось. Уже пришлось! И коли так, то воевать нам более не с кем.
Уцепив в кармане рукоять «Беретты», я ужом извернулся в снегу и быстро приподнялся. Так и есть. Там, где недавно стоял столик, курился голубоватый дым, «боинги» Мороза поваленными деревцами вытянулись возле своих «Мерседесов». Кое-кто еще ворочался, но мои парни уже вовсю поливали из автоматов, добивая поверженных. Уцелели только те, кто не покинул машин. Пара «Мерседесов» с рычанием трогалась с места, боковое стекло той, что чуть запаздывала, опустилось, явив свету ствол какой-то боевой пукалки. Ни дать, ни взять – базука! С колена я принялся садить из пистолета по окну. Пули Ти-Эйч-Вэ – пули особые, стандартную пластилиновую мишень в сто восемьдесят миллиметров прошибают насквозь, однако у этих парней броня оказалась что надо. Я видел только искры и глубокие борозды, оставляемые на лакированных бортах. Автоматы моих парней тоже не могли ничего поделать.
– Ганс! – рявкнул я. – Где они, мать твою!..
Но «они» были на месте. Не позволив мне завершить фразу, с холмов ударили тяжелые ДШК. Наступил черед «кукушек». Первый из «Мерседесов» почти сразу же встал, чуть погодя густо задымил второй. В окно ему тут же положили из подствольника гранату. Полыхнуло еще раз, и война закончилась. Честно говоря, я надеялся, что стрельбы будет побольше, но что получилось – то получилось. Переигрывать заново было поздно. Подобные эпизоды плохо прогнозируются.
– Кто лупанул из подствольника?
Вперед выскочил бритоголовый чижик-пыжик с носом-нашлепкой и торсом Ильи Муромца.
– Зайдешь в кассу, возьмешь премиальные. Ганс, проследи!
– Понял, босс!
Я неторопливо поднялся, стряхнул снег с коленей. Новый секретарь Безмена, Сеня Рыжий, вступивший в должность около минуты назад, подбежал с парой щеток, заботливо принялся чистить мое одеяние.
– Тут у вас тоже немного попачкано. Вы бы это… – Сеня Рыжий чуток смутился. – В смысле, чтоб я щеткой мог…
– Что? Поднять руки? Давай… Только шустрее работай, а то «кукушки» до сих пор в окуляры пялятся, могут неправильно понять.
Народец в должной степени оценил юмор, с готовностью зареготал. Я тоже скупо улыбнулся. Губы растянулись, как старая тугая резина. Скверная штука! Если верить статистике, годовалые дети улыбаются до четырехсот раз в день, взрослые – до пятнадцати, я же сегодня, должно быть, перевыполнил свою недельную норму.
Глава 2
Некогда барышни стреляли глазками,современные девицы ведут огонь с бедра.
Б. Замятин
Делу время, потехе час. Братва читала какую-то дешевую газетенку и от души веселилась.
– ..Холодным оружием будет считаться нож, если толщиной обушка в основании лезвия последний превысит два с половиной миллиметра… Слышь, Гошик, твой тесак, получается, вполне легальный, можешь не прятать!
– А вот тут еще круче… На территории жилища гражданин имеет право хранить любое холодное оружие, однако на ношение этого же самого оружия он обязан иметь разрешающую лицензию.
– Е-мое! Значит, что в доме, то по закону? Хоть кистень с арбалетом, хоть палаш?
– А если пневматика повышенной мощности, тогда как? Тоже имею право?
– Есессно! Потому что тоже квалифицируется как холодное оружие. Из разряда метательных.
– Лафа! Этак скоро и огнестрельное проканает.
– Верняк, проканает! В думе-то – половина наших!
– Класс! Вот обвешу на хате все стены коврами. нацеплю на гвоздике холодное и метатльное. Да патронов ящичков цать припасу. Пусть тогда кто сунется.
– Каких ящиков-то?
– А тех, что Дин привез.
– Что за патроны?
– А черт их знает. Французские какие-то – с такой конусной пулькой и звездочки по бокам. Три разных калибра, для пистолетов и для ружьишек.
– Не верю я в эти пульки. Тем паче – фуфло импортное. Вот наш титановый сердечник – это вещь, это я понимаю! Любую броню насквозь пробарабанит. А все эти конусы-бонусы – это, братцы, как овечьи катыши! Что вы хотите! Патроны то – французиков! А что могут лягушатники придумать? Едал я ихних устриц! За что бабки платил, до сих пор не вкуриваю! Точно кто в тарелку насморкал!
– Не скажи… Я по телеку раз Кусто видел. Понравился мне мужик. Седой весь, сына потерял, а все по глубинам ползает. Из деловых. И акваланг, говорят, он изобрел.
– Так что с того? Один Кусто на всю Францию! А остальные лягушек жрут, саранчу эту глистатую.
– Саранча глистой не болеет.
– Один хрен! Зато сама как глиста!
– Они еще это… В войну лажанулись. С линией Мажино. Хвалились, хвалились, а Адольф взял да нагрел их! Обошел по тылам и дал пинкаря.
– Ну вот! А ты нам про конусные пули талдычишь!
– Ты бы, Ганс, не кудахтал! Сам ведь нам патроны эти навяливал. Песню про несокрушимую и легендарную пел. А они вон – даже стекла у «Мерсов» не побили.
– Откуда ж я знал! Новая же разработка! Думал, все на свете прошибет!
– Как же прошибет! С нашей «Гюрзой» никакого сравнения!
– Зато мина чисто сработала! Порубила всех в крошево! Тринадцать трупарей – и все, как ситечко у моей Мани!
– А представь, если бы поставили не противопехотную энэмку, а настоящую противотанковую противобортовую!
– Тогда от Кепаря вовсе ничего бы не осталось…
Преодолевая истому, вызванную работой умелых пальчиков Фимы, я чуть приподнял голову.
– Языки, шобла! Ишь, раззвенелись!..
Гаврики мои, укутанные в простыни и в мохнатые коконы полотенец, сидели за серебряным самоваром и трескали отнюдь несамоварную водку. Багровые лица все до единого глядели в мою сторону. Преданность, испуг, алкогольная дурь – три маски послойно. Я показал им кулак и повторил:
– Языки, мать вашу!
Конечно, они все поняли. И примолкли. Здесь присутствовала обслуга, а потому с трепом следовало быть осторожнее. Впрочем, баня и треп сочетаются, как пиво с воблой. Без первого не бывает второго. Все ж таки мы не в Германии, где все быстро, делово и сосредоточено. Русская душа любит размякать. Как хлебный сухарь в супе. Зато и после способна напрягаться так, что у делового запада поджилки начинают трястись.
Помнится, с полгода назад случай занес нас с Гансом в одну периферийную баньку. Надо было где-то перекантоваться, морды разбитые пополоскать, вот мы и сунулись. Туристами – на голый азарт. Ох, мы там наслушались! Про Европу с Америкой, про кавказцев с прибалтами, про президента и всех его помогал… Хороший получился вечерок – с впечатлениями. На бегающих по кафелю тараканов, на сваленные в кучу измочаленные пихтовые веники пялились, как на экзотику. Мокрая швабра равномерно размазывала грязь по полу, и мы опасливо поджимали ноги. Рядом кто-то напропалую врал про женщин, в углу кипел бой между коммунистами и демократами, кастелянша продолжала неутомимо елозить шваброй, а окружающие без конца мусорили – шелухой от семечек, яичной скорлупой, чешуей вяленных подлещиков. Сморщенный старикашка с веником в каждой руке залезал на верхний полок и начинал лютовать под такой пар, что выбегали самые отчаянные. Пиво пили не из банок, а из кульков, прокусывая уголок и струйкой цедили в пасти. После заедали вонючей рыбкой и черным чесночным хлебом, крякая с таким аппетитным задором, что поневоле становилось завидно. В предбанничке кто-то лежал в обмороке на полу, тут же спокойно перекуривал более крепкий народец. В ожидании «скорой» горячо обсуждали, до каких пор имеет смысл делать искусственное дыхание и надо ли выкачивать воду, если потерпевший не тонул и не захлебывался. Сердобольный мужичок помахивал перед носом лежащего облезлым веничком. Воздухом, добрая душа, обвевал.
Ох, и отвыкли мы, оказывается, от всего этого! Потому и балдели, точно случай занес нас в какую-нибудь марсианскую деревушку. Только часа через полтора нас опознали, и в бане поднялась забавная суета. Обморочного немедленно унесли, самых пьяных вытолкали взашей, а кастелянша сменила разлохмаченную швабру на парадную лентяйку из дюраля. С подносом, уставленным австрийскими бутылочками подошел его святейшество директор. Мы соизволили поздоровкаться с ним за ручку, а массажисту, скромно предложившему услуги, сказали «спасибо». Объявился и визитер из неординарных – татуированный с головы до пят урка с целым выводком пацанов-семилеток. С достоинством выказав почтение, он посетовал на жизнь и обстоятельства. Оказалось, в местные бани повадился ходить некий агрессивный гомик, и пара воспитанников успела пострадать. Было решено подстеречь любителя цветов жизни, чем, собственно, в настоящий момент компания и занималась. Мы от души пожелали ему удачи и угостили австрийским пивом. Парень оказался патриотом и сказал, что предпочитает родные «Жигули». В общем время пролетело незаметно и весело. Когда приблизился час покидать жаркое учреждение, провожать нас выстроилось не менее дюжины человек – весь банный персонал, включая нетрезвого кочегара. Таким образом, принца Флоризеля из меня не вышло, однако свежую информацию о жизни я успел почерпнуть…
– Не устала, Фимочка? – перевернувшись на спину, я поймал юркие пальчики, осторожно стиснул. Глаза массажистки заблестели, хотя и с некоторым запозданием. Сначала обмахнулись пару раз веером из ресниц, словно настраиваясь на нужный лад, а после залучились улыбчивым сиянием. Жаль, конечно, но что поделаешь, шлюха – она и есть шлюха. Характер да гонор прячет про запас. Для нас же, кобелей, играет положенную роль… Впрочем, мне-то что? Лишь бы любила, когда скажут, а Фимочка с этим справлялась неплохо.
Я погладил ее халатик, словно клаксон придавил мягкую грудку.
– Чего хочешь, Фимочка, поделись? Самое заветное твое желание?
Она улыбнулась, показав ровные зубки, и мне захотелось скользнуть по ним пальцем – попробовать на остроту и гладкость. Черт его знает, почему у шлюх такие хорошие зубы. У всех моих парней – фикса на фиксе, а то и вовсе голимые дыры. Чернее космических. А у этих лахудр все на месте! И беленькое, без червоточин. Почему, спрашивается? Или специально так природа устраивает, чтобы завлекать нашего брата?
– Я прямо не знаю…
– Прямо не знаешь, а криво? Ты только скажи. Может, замуж надо или квартиру с «Москвичом»? Я сделаю. Ты, главное, такое скажи, чтобы действительно хотелось, лады?
И снова реснички неуверенно моргнули. То ли не понимала девица чего-то, то ли боялась, что разыгрываю. А я и сам не знал толком, разыгрываю или нет. То есть, если бы она заявила, что хочет выучиться на маникенщицу или пожелала бы богатого фраерка, я бы, пожалуй, поверил, а, поверив, и помог. Может, и конурку подыскал, если б хорошо попросила. Полати да родной потолок – дело святое. А вот побрякушки – те, что на шею да на уши, как на елку какую, – это я бы не запомнил. Пообещал бы, конечно, но после спустил бы в клозет и за веревочку дернул. Потому как рыжье – оно для дешевок, для тех кто себя не любит. Птичек кольцевать, лисиц каких-нибудь – это ладно, но людей?.. Как вообще можно любить металл на теле? Слава богу, не рыцарские времена, и та же блатная цепура – не доспех и не кольчуга. Просто хомут, подвешенный на шею. То есть, с биксами – оно понятно, с рядовым неученым братком – тоже, но когда паша-пахан одевает под смокинг цепь толщиной в кулак, это уже смешно. И Занозу в кабаке я тем, помнится, и достал. Посоветовал хоботу прицепить заодно к шее и колокольчик. Вроде как корове. Ох, он и взвился. С вилкой, чудила, на меня кинулся. Ганс ему тогда стул под ноги швырнул, а я колено подставил. Вот он и познакомился с коленной чашечкой Ящера, лобызнулся до легкого сотряса. Плюс парочку зубов на ковре обронил. Хотя могло быть и хуже. Для него, разумеется.
– Ну же, Фимочка! Что молчим? Неужели думаем?
Она робко качнула головой.
– Да нет. Просто… Все равно ведь зря. Ничего не получится.
Умная девочка! Сообразила!
– Почему же не получится? Думаешь, лапшу на ушки твои прекрасные вешаю?
Она дернула правой бровью, повела левой, губы тоже забавно трансформировались, вспухли слегка и опали. Девонька моя думала и соображала, боялась ляпнуть лишнее. Поднакопила, бедняжка, опыта, общаясь с нашим ядовитым братом. А с Ящером народ и вовсе старается держаться поделикатнее! Такая уж я натура. С хвостом, с рогами и пластинами на спине – короче, дракон из страшных сказок! Разумеется, огнедышащий.
– Босс! – позвал Ганс. – Тут козырь один на связи. Про Мороза спрашивает. Чего сказать-то?
Я изобразил ладошкой, что следует сказать, и Ганс загудел в трубку, посылая абонента чуть подальше северного полюса. Ганс, конечно, не секретарь, и подобные фразы звучат у него порой грубовато.
– А хочешь, Фима, поедем куда-нибудь? На Бали или на Гавайи? Любишь песочек с виндсерфингом? Там все это есть. А пожелаешь, можем на скуттерах покататься, на парапланах полетать, с баллонами под воду сползать.
Фимочка смущенно потупилась. Ага! Это уже ближе. Молодость любопытна, и хочется, ой, как хочется повидать какой-нибудь постылый Нью-Йорк или перенаселенный Париж. И не объяснишь ведь им, что хрена лысого там они не видели. Что супротив наших березок даже земля Канадчины не тянет. Потому как клен – не береза, и делать там по большому счету нам нечего. Разве что бобров с руки кормить или за Санта-Клаусами под новогоднюю пьянку гоняться. Догнал, мешок отобрал, – и по рылу! А иначе какое для русского мужика удовольствие? Какой праздник? Чтобы свадьба – да без драки? Нет, братва, фигушки! Тогда и свадьбу такую – куда подале…
Валерик, природный москаль, из старой моей охраны, куролесил раз в Марьиной Роще. Дал под 9 Мая очередь из «Калашникова». Сугубо вверх. Потом из «Вальтера» давай садить. По фонарям да по лампочкам. Радовался парень, как умел. Глоток из горла «белой», на закусь – пулю в даль. Минут через двадцать омоновцы подкатили – в жилетах, с автоматами. однако на рожон не полезли, не дураки. Преспокойно дождались, когда Валерик расстреляет боезапасы, а после пересчитали стрелку ребра. Тоже, в сущности, по-своему отпраздновали день победы. Краковяком на чужой спинушке. Они танцоры – из ловких.
Я подцепил подбородок Фимы, большим пальцем погладил по-детски пухлую губку, дотянулся таки до влажных зубов.
– Ты ведь умная девочка! Еще маленькая, но умная. Даже странно… Пойдешь ко мне в подруги?
Она растерянно сморгнула.
– А что, подумай! Станешь Ящерицей! Заживем, как два диплодка в палеозое. Диплодки, Фима, вкусно жили! И миллионы лет врагов не знали. Потому как очень уж огромными вырастали. Настолько огромными, что съесть их было невозможно. Правда, головенкой Бог обидел, – потому и лопали двадцать четыре часа в сутки. Но ведь какая вкусная жизнь у них была! Хотела бы ты так жить?
Фима кивнула.
– Наверное.
– Так что? Пойдешь в ящерицы?
– Но у вас ведь жена, дети.
– Детей нет, а жена… Ну, так что… Будешь второй женой. На востоке по сию пору гаремы в почете. До трех жен – вполне законно. А мы ведь тоже по большому счету – Азия.
– Вы это серьезно говорите?
– Про Азию или дружбу?
– Про женитьбу.
Я шумно вздохнул.
– Умничка ты моя! Знаешь, как отвечать. Вопросом на вопрос. И верить не торопишься… – Я рывком поднялся. – Что ж, тайм-аут на раздумье. В парную, Фим! Там все и порешаем, идет?
Она с готовностью качнула головой. Я обнял тонкую талию, потянул девочку за собой. Ах, баржа-баржочка моя симпатичная! на буксир бы тебя и в кильватер. Впрочем, еще успеется. Какие наши годы!
***
Из парной меня выманивали лишь дважды. Для того, чтобы освидетельствовать показания Хромого, и для душевной беседы со скучающей супругой.
Хромого, видно, успели помыть до встречи со мной, даже синяки с ссадинами припудрили, но все равно выглядел он отвратительно. Хасан, как всегда, зверствовал. Впрочем, за то ему и гнали гонорары, как какой-нибудь кинозвезде. Я не садюга, и, если можно подождать, жду. Однако, когда не в терпеж, когда душа горит, а дело требует, посылаю упрямцев к Хасану. Этот витязь в тигровой шкуре работает споро, и ждать долго результата не приходится.
– Все нормально, Лешик? – я запахнул на голом теле халат, поморщил нос, уловив запах гниющей крови. – Посади его.
Лешик, образина из подручных Ганса, кем впору пугать детей малых, придавил волосатой клешней плечико Хромого.
– На пол, Хром!
Пленник кулем повалился, но та же клешня за шкирку удержала его от окончательного падения, помогла пристроиться на корточках. Глазки Лешика азартно поблескивали. Именно такие, как он да Хасан, давным-давно убедили меня, что добиваться чистосердечных признаний от Каменевых и Тухачевских действительно было просто. Стальной Савинков – и тот раскололся, как орешек, послушно рассказав на суде все, что следовало. И нечего его упрекать. Попробуй-ка помолчи, когда за спиной притаилась парочка хасанов! Рокоссовский, правда, не сдал никого, но на то он и Рокоссовский. Исключение, лишний раз подтверждающее правило.
– Ну-с, какие новости, джигит? – я сунул в зубы сигарету «Винстона», щелкнул зажигалкой. Затянувшись, кхакнул. Табак опять попался дерьмецо. Американцы дурили Россию где только могли. И не подозревали, что роют тем самым подкоп под собственное креслице. Смешно, но жизнь и впрямь сплошная толстовщина. Как аукнется, так и откликнется. Россия – не бикса, чтобы позволить на себя вот так просто вскарабкаться. Поднатужится и скинет. Да в зубы достанет на посошок. За третьесортный табачок, за окорочка, за проценты…
– Он всех сдал, Ящер. Братков Танцора и вагонников. Если ему верить, за ними должок астрономический. На арбуз тянет, не меньше.
– Вот как? Что ж ты, Хром, порожняк гнал? Столько времени у меня отнял. Нехорошо, Хром! – я покачал головой. – Знаешь ведь, что вокзалы теперь мои. – Значит, и оборотный капитал мой. Фильм про начальника Чукотки помнишь?.. Нет? А жаль. Там был такой эпизод. Тоже один фраерок лепил горбатого. Не хотел рассказывать и делиться.
Хромой мутно взглянул на меня. Губы его шевельнулись, но слов мы не услышали.
– Что? Погромче не можешь?