Седьмая кулиса

В будку Милдред Хэвилл вошёл вместе с констеблем. Узкое пространство вмещало столик, лампу, два табурета и полку для книг. Сбоку была низкая створка к левому проходу сцены. От неё до седьмой кулисы — меньше пятнадцати шагов. Констебль прошёл их, вернулся и сообщил: без бега требуется чуть больше двадцати секунд. Если за кулисой темно, больше.

— Сюда заходил кто-нибудь во время прогона? — спросил Хэвилл.

— Клара подошла к двери, — сказала Милдред. — После того, как Гарольд ушёл. Она спросила о строке.

— Сколько вы говорили?

— Два слова. Я сказала: «После прогона».

Клара подтвердила. Она видела Милдред за столом, но не смогла сказать, сколько минут прошло с ухода Гарольда. Ей казалось, что одна. Возможно, две. Её заботила собственная тетрадь.

Констебль осмотрел полку. Там лежали нитки, резинки, две запасные лампы и коробка со скрепками. Под столом стоял пустой ящик от пюпитра. Милдред объяснила, что пюпитр сломался неделю назад и она попросила Перси убрать его на склад. Перси подтвердил просьбу, но не помнил, что стало с металлической ножкой после разборки.

Хэвилл не нашёл подпорку. Перед уходом он попросил Милдред назвать всё, что она делала после раннего выхода Гарольда. Она перечислила подсказку Лилиан, отметку в книге, короткий разговор с Кларой. Про музыкальный переход она сказала лишь, что ждала флейты. Эта фраза ничего не доказывала. Любой за сценой ждал флейты в нужном месте.

Позже Перси вернулся за своим списком. Внутри будки уже никого не было. Он не стал входить, но увидел у порога чистую полоску, будто по полу недавно передвинули вещь с латунным краем. Для старого театра это была слишком слабая примета. Он записал её на обороте описи, чтобы утром не забыть спросить, и ушёл, не заметив Милдред на другом конце коридора.

Глава 14

Письмо покупателя

Вивиан Марш не любила слово «продажа». Она предпочитала «соглашение о будущих доходах» и «передача управления». При всех различиях формулы могли привести к одному: театральный попечительский совет лишился бы права выбирать пьесы, а новое товарищество получило бы участок у моря. Участок стоил дороже зала.

Элис узнала об этом не от Вивиан. Утром после смерти Уикема курьер принёс к конторе попечителя длинный конверт, адресованный «собственнику помещений». Сэр Освальд отлучился в больницу к родственнику, и курьер попросил Элис расписаться, приняв её за сотрудницу театра. Она отказалась и позвала администратора. Но успела увидеть на конверте название строительной фирмы, с которой спорила зимой из-за другого здания.

— Это не моё дело, — сказала она Томасу. — Но если их проект касается театра, я хочу знать, не использовали ли мой акт приёмки как согласие снести фойе.

Томас предложил спросить Вивиан прямо. Они встретили продюсера в пустой кассе. Вивиан отвечала усталым голосом человека, которого всю ночь спрашивали о чужой смерти и ни разу — спал ли он сам. Сначала она отрицала сделку. Потом показала предварительное письмо. Товарищество хотело выкупить прилегающий старый склад и позднее получило бы возможность управлять театром, если совет не сумеет погасить долг за реставрацию.

— Вы подписали это до того, как Элис закончила работу? — спросил Томас.

— Я подписала право обсудить условия. Никаких стен они ещё не получат. Фенвик сказал, что совет всё остановит, если сборы премьеры будут хорошими.

— Гарольд знал?

— Он знал про склад. Решил, что я продаю весь театр и его славу вместе с ним. Поэтому и грозил объявлением после прогона. Но говорил о фамилии на афише, не о строительной фирме. Видимо, нашёл другой повод.

Элис взяла письмо только затем, чтобы прочесть приложенный план. На нём помещение, где произошёл старый пожар, было обозначено как пустое. Для покупателя оно уже не было частью истории. Она вернула лист Вивиан и попросила копию для своего архива: акт приёмки не давал согласия ни на какое изменение назначения.

— Я понимаю, как это выглядит, — сказала Вивиан. — У меня долг. У театра долг. Когда артист обещает потрясение, я слышу не правду, а сумму, которую не смогу выплатить музыкантам.

— То, что вы боялись его слов, не означает, что вы причинили ему вред, — сказал Томас. — Но письмо надо показать Хэвиллу.

Вивиан не возражала. Именно отсутствие сопротивления на минуту насторожило Роуэна. Затем он увидел, что она спрятала второй лист до того, как передала конверт. Похоже, на нём стояла цена театра. Человек может сотрудничать со следствием и одновременно защищать собственный невыгодный выбор. Роуэн не стал требовать лист: он сообщил Хэвиллу, что письмо неполное.

Глава 15

Сторож у главного входа

Сторож, дежуривший у служебной двери во время генерального прогона, был одним из немногих свидетелей, которым не поручали смотреть спектакль. Театр просил его не впускать репортёров после семи. Он стоял снаружи, в проходе между кассой и мастерской, и видел людей лишь тогда, когда те открывали внешнюю дверь. На вопрос Хэвилла он ответил уверенно: после начала третьей сцены никто не входил и не выходил через эту дверь до того, как Перси побежал за врачом.

— Вы были там всё время? — спросил инспектор.

— Я на минуту ходил к будке сторожа за плащом. Дверь отсюда видна через стекло. Но лицо человека, если он вышел быстро, мог не различить.

Томас попросил его показать, где стояла будка. Через стекло действительно виднелась дверь, но полотно из тёмного дерева сливалось со стеной, когда выходило за пределы фонаря. Сторож мог утверждать, что не заметил открывания; утверждать, что дверь не открывалась, не мог. Он принял поправку без обиды и записал её сам. Хэвилл счёл это важнее первоначальной уверенности.

Другой выход вёл на новую лестницу Элис. Наружная створка открывалась изнутри без ключа, а снаружи требовала поворота ручки, закрытой решёткой. На мокрой ступени сохранилось несколько следов, но дождь шёл до полуночи, и установить, какие относятся ко времени прогона, было невозможно. Хью проверил лестницу перед закрытием склада; Элис пользовалась ею днём; рабочие переносили инструменты. Никто не держал там пост. Строго запертого театра не было, даже если Вивиан назвала прогон закрытым.

— Тогда круг подозреваемых бесконечен, — сказала она, услышав результат.

— Нет, — ответил Хэвилл. — Посторонний мог войти в здание. Но ему пришлось бы знать текст, время выхода и место, где Гарольд окажется один. Случайный прохожий этого не знает.

Роуэн добавил, что Гарольд не заговорил бы с неизвестным у плаща так спокойно, как описывала Лилиан его шаг за кулису. Хэвилл возразил: его никто не видел в проходе после ухода, и спокойствие известно только по сцене. Роуэн признал предел наблюдения. Замкнутый круг здесь определялся не стенами, а общим знанием репетиции. Двенадцать человек знали достаточно много, чтобы планировать. Это было неприятнее загадки с запертой дверью: обычные рабочие отношения делали каждого участником чужого расписания.

В мастерской Эдвард показал, что внешние двери не могли быть причиной движения груза. Даже сильный сквозняк с новой лестницы покачивал бы ткань, но не сдвинул бы войлочную тяжесть по полу. Его объяснение поддерживало версию инсценировки и одновременно убирало собственную удобную защиту: он был одним из тех, кто отлично знал, где груз стоял. Хэвилл спросил, зачем тот так настойчиво исправляет другие версии. Эдвард ответил, что не хочет защищаться ссылкой на чудо ветра, если его собственная работа оставила следы, которые можно измерить.

К вечеру сторож вернулся с ещё одной мелочью. Перед прогоном Милдред попросила его не пропускать никого с цветами через служебную дверь: букет для Лилиан уже стоял в фойе и мешал проходу. Он выполнил просьбу. В этом не было ничего подозрительного; суфлёр думал о тишине во время сцены. Но Хэвилл записал: Милдред знала, что внешняя дверь будет под наблюдением. Если она собиралась уйти из будки на минуту, ей выгоднее было пройти внутри театра, где никто не считал шаги.