скачать книгу бесплатно
– Исключить не могу, но не могу и представить, зачем? Редкую собаку заводят большей частью напоказ, а не для того, чтобы делать из неё тайну. И опять же – кто и зачем привёл собаку ночью во дворцовый парк?
Никто не торопился отвечать охотнику.
Из кадаверной, которую использовали и как секционный зал, вышел доктор Хижнин. Он уже переоделся, умылся, протёр руки спиртом, и, верно, не единожды, но ротмистру казалось, что доктора окружает ореол трупных миазмов. Чушь и обман чувств. Просто в жандармском управлении с мертвецами дело имеешь куда реже, чем, скажем, в полиции.
– Что скажете, доктор? – обратился к врачу Петр Александрович.
– У покойного была аневризма аорты. Произошло её расслоение, разрыв, и, как результат, практически мгновенная смерть.
– А что послужило причиной разрыва этой самой аневризмы? – спросил ротмистр.
– Циркуляция крови. Сердце бьётся, кровь бежит по аорте, давит на стенку. Если стенка здоровая, ничего плохого не происходит, но если она истончена, растрёпана, то в один роковой момент она рвётся. Лопается, как воздушный шарик, налетевший на куст шиповника. Физическое или психическое напряжение могли спровоцировать наступление этого момента.
– Физическое или психическое напряжение?
– Подъём тяжестей, радость, испуг, да просто приступ кашля – всё, что вызывает учащение сердцебиения.
– Понятно, – протянул ротмистр. – Непонятно только, как он с таким сердцем работал сторожем.
– Никто не знал, что у Пахомова аневризма, – ответил Ольденбургский. – К врачам он не обращался, а до принудительного всеохватного медицинского осмотра мы пока не дошли. Хотя, как свидетельствует данный случай, дело это нужное. Впрочем, Пахомову служба нравилась, и для его лет выглядела вполне посильной: ходи с ружьём по парку, и всё. Сторож нужен для поддержания порядка. Он и выстрелил-то лишь однажды, два года назад, солью со щетиной. Но молва разнесла: здесь не дремлют. И более попыток залезть не было.
– В собаку он не стрелял,– заметил охотник. – Он попросту не мог её видеть: ночь облачная, тучи густые, в три слоя, развиднелось лишь поутрую. В любом случае, никаких признаков того, что собака причинила Пахомову вред, нет. Следы могли быть оставлены и час спустя, и два.
– Верно, – согласился ротмистр. – А всё-таки происшествие.
Этого отрицать никто не стал, да и как отрицать очевидное.
– Что ж, господа, займёмся повседневностью, – сказал Ольденбургский. Некоторая выспренность речи была ему присуща всегда, а сегодня и вовсе простительно. «Займёмся повседневностью» – так может говорить полубог.
Ротмистр пошёл готовить рапорт. В любое другое время смерть паркового сторожа прошла бы для жандармского корпуса незамеченной, но сейчас не любое время. Готовился визит в Рамонь Государя с сестрой, великой княгиней Ольгой Александровной. По слухам, Романовы и Ольденбургские в очередной раз собирались породниться. У великой княгини Ольги и принца Петра Ольденбургского и без того были коронованные предки по прямой линии – Павел Первый и Николай Первый. То есть они троюродные брат и сестра. И четвероюродные тоже. Но это не забота корпуса жандармов. Забота корпуса жандармов – чтобы за время пребывания в Рамони членов царской семьи всё было чинно, благородно. Легко предписать: «взять под тщательное наблюдение неблагонадежных лиц», а если таковых нет? Рамонь – село небольшое. Не слишком бедное, чтобы водились свои босяки, не особо богатое, чтобы привлекать босяков чужих. Мастеровые все при деле: сахарный завод, гончарные и ковроткацкие мастерские, стройки. Платят по труду, хороший мастеровой может содержать семью, а если в семье работают двое, то появляется достаток – по местным меркам. Есть водопровод, водоразборные колонки на каждой улице. Школа, больница. Иными словами Рамонь – село образцово-показательное. По малым размерам селения записных смутьянов не привлекает. Благодать! И на тебе – смерть паркового сторожа. Ну да, от естественных причин. Но лучше бы эти естественные причины наступили через месяц, когда визит высочайших особ завершится. Хотя, с другой стороны, могло быть хуже, сторож мог умереть прямо во время визита. Воистину, что не делается, то к лучшему. Да тут ещё и следы огромной собаки. Чушь, никакой анархист не устраивал покушений с помощью собаки, да и как устроишь? Но нужно проверить. Порой ищешь собаку, а находишь хозяина. А порой и наоборот.
Ротмистр присел на скамью, рядом сел и охотник, достал из кармана блокнот и начал вспоминать владельцев меделянов.
Андрей Владимирович Егоров был охотником в тургеневском смысле. Дворянин, владелец изрядного имения, он с детских лет, подобно своему отцу, увлекался охотой и рыбалкой. Как ни странно, имение при таком хозяине не только не пришло в упадок, но давало устойчивую прибыль. – «Что ж, я на управляющих не трачусь, сдаю землю в аренду и получаю чистоганом», – отвечал он на расспросы менее удачливых соседей, немного привирая: имением управляла младшая сестра Егорова, Анна фон Тольц. Её муж, безземельный балтийский барон, пропал без вести семь лет назад, будучи старшим офицером печально известной экспедиции лорда Кеттеля к Северному полюсу. Анфиса фон Тольц второй раз замуж не пошла, а переселилась в отцовское имение вместе с сыном Георгом. Имение по смерти отца было разделено между ней и Егоровым, но Андрей Владимирович, будучи убежденным холостяком, сказал сестре, чтобы та брала хозяйство в свои руки целиком, всё равно причитающуюся часть он завещает ей, либо Жоржику. На собственные нужды из доходов своей доли имения он брал треть, остальное оставлял на усмотрение сестры, которая вела хозяйство на взгляд окружающих странно, по Гоголю, используя «Выбранные места…» как настольную книгу. Выходило более, чем удовлетворительно. Сам же Егоров путешествовал, два года провел в Африке, три – в центральной Америке, участвуя в разного рода экспедициях. Полтора года назад он вернулся в родовое имение Богданово, возобновил знакомство с губернскими охотниками и часть времени проводил на охоте, а часть – за письменным столом. Две книги об африканских экспедициях вышли в Росси и в Англии, принесли Егорову славу и деньги, опять же не очень большие, но и не совсем маленькие – теперь уже по меркам помещика. Сейчас он работал над третьей книгой, «Охота среди индейских пирамид», переписываясь по этому поводу с исследователями Великобритании и САСШ. Время от времени наезжал к Ольденбургским, Петр Александрович интересовался дальними, экзотическими странами. Ну, и деловые связи тоже: в Богданово выращивали сахарную свеклу, которую сбывали сахарному заводу Ольденбургских. Всё это ротмистр знал по долгу службы, но к подозрительным личностям Егорова не относил, несмотря на переписку с заграницей. По мнению ротмистра, в анархисты идут те, кто науки в гимназиях и университетах с грехом пополам осилили, а ума не набрались. Или же люди обиженные, недовольные своим местом в обществе.
И первое, и второе к Егорову применить было трудно: устроен хорошо, средства вполне достаточные, книжки пишет, да не только для местной публики, а и для заграницы. Уважаемый человек.
– Вот, здесь владельцы меделянов нашей губернии, – Егоров вырвал страницу из блокнота и протянул Ланскому. – Все пятеро. Можете сослаться на меня. Но повторюсь – вряд ли.
– Благодарю вас, – ротмистр сложил листок пополам и отправил во внутренний карман пиджака (здесь, в имении, он был в штатском).
Они вместе прошли в «свитские номера» – строение по соседству с дворцом Ольденбургских, предназначенное для проживания гостей, императорской свиты или близких друзей. Андрей Владимирович прошёл в свою комнату писать очередную главу американских приключений, а ротмистр в свою, составлять рапорт, который сегодня к вечеру будет на столе начальника губернского отделения. Теперь, когда между Рамонью и Воронежем ежедневно ходил поезд (до станции Графская совсем маленький, в два вагона, желтый и голубой), проще было передать бумаги нарочным, чем отправлять шифрограмму, тем более, что отправлять телеграммы приходилось бы там же, на станции. От дворца Ольденбургских – три версты. А квалификация местного телеграфиста такова, что обратно шифрограммы не расшифровывались.
Перечитав рапорт, Ланской поместил его в конверт манильской бумаги, запечатал патентованным клеем и выглянул в окно.
– Иван! Иди сюда!
Ординарец в свитских номерах не жил, не по чину, а снимал комнатку у местного обывателя. Оно и лучше – сбор сведений непосредственно у населения.
Отдав конверт, он наказал Ивану купить в Воронеже в магазине Демуазо швейцарского горького шоколада, выделив на это пять рублей.
– Скажешь – ротмистру Ланскому, он мой сорт знает.
Когда ординарец (на самом деле Иван Никифоров ординарцем не был, не полагалось, а был агентом наружного наблюдения) отбыл, ротмистр спрятал список Егорова в шкатулку с секретом. Нет, теперь он ещё меньше подозревал Егорова в симпатиях к анархизму, уже то, что тот отдал список, не предварив его просьбой «только между нами», напротив, предложил свое имя, говорило о нём, как о человеке государственном. Но пусть бумага полежит.
3
– Меня задержало происшествие, прискорбное, неприятное и непонятное, – принц Петр Ольденбургский говорил по-английски ради присутствующих. – Вы уже, впрочем, знаете, а господин Конан-Дойль и вовсе обнаружил тело. Разумеется, все мы смертны, и печалиться особо вроде бы и нет причин, естественный ход событий не изменить, но только если этот ход и в самом деле естественный.
И господин Конан-Дойль, и Арехин-старший с Егоровым только вздохнули и всем видом выразили подобающие случаю печаль и сожаление. Что делать, подумал Арехин-старший, смертен человек, да ещё ни к месту смертен. Умереть дома, в постели, в окружении семьи – это одно. Умереть на поле боя, сражаясь за Отечество – так и просто честь. Но умереть в общественном или частном парке, видом своим пугая невинных детей… Сын, правда, не выглядит напуганным, но и радости подобные открытия тоже не приносят.
– К делу, – Петр Александрович оглядел троих гостей. Нет, гости – неподходящее слово. Троих исследователей тайного мира? Длинно, но по сути верно. Но для себя он называл их зелаторами, людьми, находящимися на низшей ступени проникновения в Тайну. – Вам слово, Александр Иванович.
Арехин-старший встал, чувствуя себя, как на экзамене.
– В войну двенадцатого года один из пленных, Антонио Росси, был взят в поместье моего прапрадеда, Василия Ивановича Арехина. Тогда это было в обыкновении: брать раненых на своё попечение. Госпитальная служба с наплывом раненых не справлялась, а в поместье, по крайней мере, можно было обеспечить хороший уход. Своих-то раненых, разумеется, пристраивали в первую очередь, но у своих почти всегда была родня, близкая или не очень. К чести наших прадедов, пленных, тем более, раненых пленных врагами они не считали. Достаточно было пленному дать слово до окончания войны никаких действий против России не предпринимать, как он мог рассчитывать на самое снисходительное отношение. Вот так и оказался на воронежской земле лейтенант Антонио Росси. Увы, несмотря на все старания крепостного лекаря, он скончался, да и мудрено было не скончаться, потеряв в сражении ногу по колено, а затем, уже в госпитале, подхватив и злокачественную горячку.
Перед смертью он оставил прадеду свое единственное достояние и историю в придачу. История такова: во время египетского похода Наполеона Росси и ещё четверо его товарищей, патрулируя Каир, стали свидетелем нападения египтян на француза, что было редкостью невиданной: обыкновенно египтяне вели себя тише воды, ниже травы. Патруль обезвредил нападавших (как, лейтенант не уточнял, верно, порубив в капусту), но от полученных ран француз умер у них на руках. Ну, умер, так умер, на войне это случается. После француза осталась карта, которая, по-видимому, и являлась целью нападения египетских разбойников. Или не разбойников: Росси считал, что они принадлежали к привилегированному сословию, о чём свидетельствовали и одежда, и оружие, и бледность, ухоженность кожи лица и рук.
Рассмотрев карту, Росси сотоварищи решили, что это карта сокровищ. Поскольку в самое ближайшее время им предстояло расстаться, да и вообще военный человек в походе в себе неволен, они разрезали карту на сто частей, поделили части между собой и договорились потом, по окончании похода, встретиться, собрать карту воедино и разобраться, где и какие сокровища находятся, отыскать их и разбогатеть. Но не сложилось. Ни с картой, ни с судьбой. О судьбе своих товарищей Росси ничего не знал, или, во всяком случае, ничего не сказал. А фрагменты карты – вот они, – Александр Иванович показал конверт, который до поры держал в руках. – Прадед мой посчитал историю Росси сказкой авантюриста. Действительно, резать карту на сто кусков – что может быть нелепее? Хотя, если представить то время, возможно, смысл в том был: отдать карту кому-то одному было бы тоже опрометчиво. Тот один мог точно также быть убитым, как и любой другой. В общем, дело так бы и закончилось забвением, но прадед всё-таки решил сохранить эти карты, как память о наполеоновском лейтенанте. Места много не занимают, не шумят, есть не просят, пусть лежат. История эта передавалась из поколения в поколение, череда Арехиных не раз пыталась найти смысл в этих обрывках, но тщетно. Два месяца назад я рассказал эту историю сыну – более для того, чтобы развлечь его и развлечься самому, у сына была корь. Показал ему и семейную реликвию, те самые обрезки карты. А сын вдруг указал мне на сходство одного из фрагментов с местом на карте нашей губернии. Он, сын, любит рассматривать карты, и у него очень хорошая память.
Я посмотрел сам – и нашел сходство вполне убедительным. Впрочем, извольте посмотреть, – с этими словами Арехин-старший достал из конверта сложенную вчетверо карту уезда и разложил её на столе. Потом, из особого конверта в конверте, извлёк фрагменты легендарной карты, и один из них положил на карту уезда.
– Сравните, господа.
Рассматривали внимательно, заходя с разных сторон.
– Да, сомнений нет. Это одно и то же место, – сказал принц. – Лысый кордон, это на то стороне реки, верстах в пяти.
– Лысый? – переспросил Арехин-старший. – Вырубка?
– Нет, это, скорее, по аналогии. В Киеве – Лысая гора, ну, а у нас – лысый кордон. Репутация у места скверная, то леший закружит, а, бывает, и вовсе человек пропадает.
– И много их пропало, человек? – поинтересовался англичанин.
– Нет, не много. Да и кто знает, на кордоне человек пропал, или просто из дому ушёл. Пропадали-то люди непутёвые, пьяницы да воры.
– Воры?
– Из тех, кто до чужого леса охочи. Незаконные порубки. Впрочем, последний случай незаконной порубки был четыре года назад, человек исчез, и с тех пор даже забубенные головы обходят Лысый кордон стороной.
– А полиция? Полиция искала пропавших? – продолжил расспросы англичанин.
– Россия – свободная страна, любой человек, за некоторым исключением, вправе передвигаться по её территории без предварительного уведомления властей.
– Но родные, близкие – неужели они не подняли тревогу?
– Родные и близкие перекрестились и вздохнули с облегчением. Единственно, что их тревожит – не вернутся ли домой пропащие души.
– Бог с ними, с пропащими душами, – Арехин-старший поднял фрагмент карты. – Меня интересует другое: как на египетской карте оказался этот самый Лысый кордон площадью в четыре квадратных версты, это первое, и почему остальные девятнадцать фрагментов не имеют никакого отношения ни к уезду, ни к губернии?
– А вы как думаете, Александр Иванович?
– Если бы я не знал историю этой карты, то прежде всего подумал о мистификации. Собственно, и сейчас я не могу полностью исключить её. Ведь я не был свидетелем передачи карты моему предку, и уж тем более находке её на теле погибшего в Египте учёного.
– Но… – подал реплику Егоров.
– Но те ученые, к которым я обращался, убеждены, что пергаменту не один век, даже не десять. И что это не палимпсест, то есть карта на пергамент была нанесена давно, очень давно.
– Тогда как можно объяснить, что на древней карте нашелся фрагмент нашего уезда – и только он один?
– Не знаю, – ответил Егорову Арехин-старший. – Но догадываюсь. Хотя догадки мои более плод фантазии, и никакой серьёзной критики не выдерживают.
– Всё-таки поделитесь, если не трудно, – предложил Петр Александрович.
– Есть такая теория, даже не теория, а гипотеза, будто египтяне пришли на берега Нила отсюда, из воронежской губернии, которая, конечно, в те далекие времена не была ни губернией, ни воронежской.
– Как пришли? – удивился англичанин.
– Я неточно выразился. Приплыли. По реке Воронеж, затем по Дону, затем по Черному морю, Средиземному… И даже не весь египетский народ целиком, а вожди – жрецы, фараоны. Недаром же именно здесь, в нашем уезде Пётр Великий строил флот для противоборства с Турцией. И топонимы указывают на связь: Воронеж – Черная Земля и Та Кемет – Черная земля.
– Ну, как игра ума, допустимо, – сказал Егоров. – Только ведь это объясняет очень мало. Если масштаб этой карты – полувёрстка или около того, то и на остальных её кусочках должен быть наш уезд, максимум – близлежащие уезды. Возможно, так оно и есть, просто ваш сын не распознал их.
– Последнее легко проверить, – Арехин-старший положил поверх карты девятнадцать карточек-фрагментов. – Я разглядывал их не один вечер, но ничего не нашёл. И потом, не посчитайте это родительским тщеславием, но у сына не только замечательная память, он ещё и находит суть там, где любой, да вот хоть и я, ничего, кроме хаоса, не видит. Но вы смотрите, смотрите…
– Лучше мы поступим иначе, – сказал принц. – Я эти фрагменты запечатлею на фотопластинку и сделаю копии, чтобы не трепать пергамент попусту. Если, конечно, Александр Иванович не против.
– Я совершенно за, – сказал Арехин-старший. – Признаться, эта мысль мне и самому приходила в голову, но тут нужен искусный мастер светописи и специальная аппаратура.
– Мастер я, или подмастерье, судить не берусь, но у меня хорошая фотостудия, оснащенная прекрасной аппаратурой. Завтра копии будут готовы.
Арехин-старший тем временем сложил фрагменты карты в конверт и протянул конверт принцу.
– Правда, я почти уверен, что найти новые совпадения не удастся, – сказал он. – Карту эту составили по другому принципу.
– По какому же? – Егоров смотрел на карту Семилукского уезда, словно в поисках подсказки.
– Возможно, на ней отмечены места, так или иначе относящиеся к Древнему Египту, но рассеянные по всему свету, или, скажу больше – по всему времени, по крайней мере, известные египетским владыкам.
– Это как на одной карте обозначить Лондон, Париж и Бомбей? – спросил англичанин.
– Примерно так. Или семь чудес древнего мира, или сто чудес, причем чудес неведомых, непонятных и малозаметных. Или просто странных мест, вроде Лысого кордона.
– Вы думаете, что и во времена египетских фараонов на Лысом кордоне творилось неладное? – принц говорил совершенно серьёзно.
– Полагаю, да. Но более важно узнать, что там творится сейчас. Исследовать магнитное поле, проверить, как будет вести себя хронометр, измерить сопротивление проводников… Тут нужен подробный план, такие дела не с кондачка решаются.
– Совершенно с вами согласен, – сказал принц, но видно было, что ему есть что порассказать о кордоне. Просто не время.
4
Ланской не любил совпадения. Нет, он допускал, что событие А могло не иметь никаких связей с событием Б, особенно если они разнесены в пространстве и времени на почтительное расстояние. На пару тысяч вёрст и пару сотен лет. Хотя до сих пор никто наверное не скажет, была ли смерть царевича Дмитрия и появление на троне Самозванца звеньями одной цепи, или просто так сложились узоры в калейдоскопе истории.
Ланской не хотел быть исключительно кабинетным работником, да и не мог. Когда представлялась возможность, он охотно покидал помещение и выходил на свежий воздух, особенно если это был ясный и тёплый день. Против ясных и тёплых ночей он тоже не возражал. Дождя не любил, но терпел стойко, особенно в столицах. И лишь вьюг и морозов избегал, быть может, потому, что быстро мёрз, а, может, из-за предсказания цыганки, что умереть ему в мороз на дальней дороге к казённому дому. Чушь и дичь, но вот запало в душу. С другой стороны, предсказание это придавало уверенности: весной, летом и осенью, да и слякотной зимой с ним ничего случиться не может. Что радовало. Конечно, штабс-ротмистр чин не слишком маленький, чтобы лезть под пули самому, и не слишком большой, чтобы за ним начали охоту анархисты, но, во-первых, от шальной пули не уберечься и штабс-ротмистру, а, во-вторых, не век же ему в штабс-ротмистрах ходить. Последнее следовало понимать и буквально: ещё в этом, девятнадцатом веке он твёрдо рассчитывал получить следующий чин и следующую должность. Собственно, настоящее поручение и должно было стать мостиком, перейдя который, можно превратиться в просто ротмистра. До генерала всё еще далеко, но не слишком далеко.
Ланской в эту минуту как раз шел по мостику, перекинутому над дорогой саженях в десяти внизу. Тут ведь что главное? Тут главное – правильно оценить мостик. Не поскользнуться, не упасть, не разбиться. Любой визит императорской фамилии чреват происшествиями. Положим, известных, организованных анархистов в Рамони нет. А сумасшедших? А тихих сумасшедших? Тихих-то тихих, а ну как взбесятся?
Вот тут-то и простор для мастера, и еловый бор для кабинетного жандарма. В еловом бору, окружённый тёмными деревьями, всяк потеряется, а потом будет жалко оправдываться, мол, кто же мог знать. Но оправдания никому не нужны, оправданиям цены нет. Мастер же, летая бесшумным филином над вверенной ему территорией, хватает любое подозрительное существо: мышь, так мышь, голубя, так голубя. Не брезгает ни червями, ни улитками. Всё в дело сгодится. И в нужный час поляна чистая. Некому выскочить ни из-за пенька, ни из-за кустика.
До такого мастерства ему, штаб-ротмистру Ланскому, расти да расти. Крылья пока маловаты. Держат плохо. Но он постарается. Он научится летать свободно и непринужденно.
Ланской ещё в гимназические годы выработал привычку думать о себе в третьем лице, это ему нравилось, придавало мышлению объективность и отстранённость.
Мостик был невелик, пятнадцать шагов – он посчитал точно, сначала в одну сторону, потом в другую. Совпало.
Мадам Харитонову он заметил сразу, как только она вышла из-за высокой живой изгороди, что заканчивалась на расстоянии прицельного револьверного выстрела (вот и ёще одно местечко, куда нужно будет поставить надёжного человека). Мадам запыхалась, волосы выбились из-под шляпки, но в её возрасте, который Ланской тоже знал точно, двадцать четыре года, это было простительно.
– Я так спешила, так спешила – на ходу начала оправдываться она.
– Успокойтесь, Настасья Львовна. Переведите дыхание. Полюбуйтесь видами, – Ланской и в самом деле не сердился на учительницу. Понимал, что забот у неё не меньше, чем у него. Цена забот, правда, другая.
Мадам Харитонова стала осведомительницей по зову сердца. Это случается, и случается чаще, чем можно представить, читая передовых русских писателей. Просто если буйна головушка захочет пойти к анархистам-разрушителям, так мастей у анархистов много, и во всякую вход открыт, ломать не строить, лети, мотылёк, на манящий огонёк. А в хранители запросто не попадёшь, с улицы путь заказан. Не числом превозмочь стремимся, нам жертвенных голов не нужно. Но, бывает, попадёт в огонёк мотылёк, но полностью не сгорит, испугается и начинает кричать «спасите!» да «помогите!». Да и как не кричать, когда его, опалённого, раздавить хотят за ненадобностью свои же братья-анархисты, мол, дело лишь тогда свято, когда под ним струится кровь. Тут этого мотылька и подобрать нужно, и простить, и пожалеть, и спасти. А уж он, мотылёк, отблагодарит.
Мадам Харитонова тем временем отдышалась, непослушные волосы отправила под шляпку, и повернулась к штабс-ротмистру спокойно и даже слегка величественно, как и полагается учительнице народной школы.
– Да, я поговорила с ребятами. Прямо сейчас. Они глазастые и смышлёные, и если чего-то не заметили, то почти наверное и замечать нечего.
– И?
– Никаких новых собак, тем более, больших, в Рамони не замечали. Скорее, наоборот.
– Что значит – наоборот?
– Пропал Уголёк, пёсик. Со двора Париновых, что живут на Речной.
– Большой пёсик?
– Нет, не очень. Со спаниеля. Только не спаниель, а дворняжка. Дети его любили, он забавный, весёлый. Бегал днём по улице, а к вечеру возвращался во двор. Сторожить. Ночью преображался, лаял на прохожих, а от такой собаки большего и не ждут.
– И он пропал?
– Да. Вчера утром Уголька уже не было. Дети его всей улицей искали. Три дюжины зорких глаз, в любую щель заглянут. Но не нашли.
Ланской аккуратно записывал слова Настасьи Львовны в книжечку, изредка уточняя детали. Вряд ли пропавшая дворняжка имеет отношение к визиту Императорской Фамилии (даже в мыслях он не забывал о заглавных буквах), но всё-таки совпадение. Очередное. Да и мадам Харитоновой приятно, что её слова оставили след на бумаге, что умный и проницательный человек придаёт вроде бы пустяку внимание. А в том, что он, штабс-капитан Ланской, умён и проницателен, мадам Харитонова уже имела случай убедиться. Собственно, именно поэтому она учительствует в школе, находящейся под покровительством её светлости Евгении Максимилиановны Романовской, герцогини Лейхтербергской, в замужестве принцессы Ольденбургской. Не в титулах дело, а в отношении, учительница в Рамони не то, чтобы аристократка, но лицо приближенное. Вот и с ним встречается не тайно, а при свете дня, пусть и не на людном месте. Не боится укоров, мол, как же можно учительнице встречаться с жандармским штабс-ротмистром, не важно, по личным делам или по служебным. Напротив, эта встреча, да ещё под сенью дворца, придает мадам Харитоновой дополнительный вес в глазах людей благонамеренных, а только мнение благонамеренных людей и имеет значение, по крайней мере, здесь. В Рамони бравировать левыми взглядами не принято.
– И последнее: во дворце живут два мальчика, но за пределы дворца не выходят. Им, пожалуй, будет интересно посмотреть нашу школу? И нашим детям тоже на пользу пойдёт.
– Идея хорошая, я посмотрю, что можно будет сделать. Маленькие они, мальчики. В приготовительный класс только пойдут.