Инженер смерти

Аркадий хозяйничал на кухне. Отнес в комнату и поставил на стол шипящую сковородку с картошкой, нарезал хлеб, сало. Нога, как всегда к вечеру, ныла, но он не замечал. Дочка лежала на стуле и тянулась ладошкой к его руке. Он посадил ее себе на колени и принялся маленькой ложкой кормить яблочным пюре. Пюре пахло свежо и сладко, как колхозный рынок по утрам.

– Открой рот, командир, – тихо сказал он и улыбнулся. Девочка прицельным движением захватила ложку, половина пюре осталась на губах, и она с серьезным видом поморщилась: знакомилась с миром по вкусу.

Варя поставила на стол селедку в стеклянной мисочке, поправила полотенце на подоконнике. Вся ее усталость была в движениях – неспешных, собранных. Не глядя на мужа, произнесла как бы между прочим:

– Проверила все формуляры Блинова. Все, что брал за последний год. Пролистала все страницы. Бумага гладкая. Ни потертостей, ни стертых карандашных следов. Чисто. Как из магазина.

Аркадий перевел взгляд на дочь. Ложка с золотистым пюре опять устремилась в направлении девочки.

– Значит, – сказал он, – использовал стиральную резинку он только в отношении Гёте.

– Так выходит. – Варя села напротив, подперла ладонью подбородок и попыталась улыбнуться. – У нас это издание никто никогда не брал, кроме него. Я еще подумала: и что там интересного? Надо хорошо знать язык. А старик увлекся, сидел над ним несколько дней… – Она пожала плечами. – И что-то там стирал.

Они молча поели. В коридоре кто-то пронес ведро, стукнул его об косяк, послышалось недовольное бормотание. Варя, уже убирая тарелки, усмехнулась:

– Скажу тебе смешное. Иду я, значит, с трамвая, и вдруг – будто окликнули. Я оглянулась – и вижу мужчину. Пиджак, рубашка серая, кепка надвинута. Стоит у березы. А как я повернулась – тут же отвернулся и зашагал обратно. И все. У меня, похоже, мнительность начинается. Ты же знаешь, как это бывает: шаги мерещатся, чей-то шепот. Я улыбнулась и пошла.

Аркадий перестал помешивать ложкой пюре. Ничего не сказал. Опустил взгляд на дочку – та уже устала и, прижавшись щекой к его груди, рассматривала светлую полоску на столешнице. Он вытер ей губы уголком чистой пеленки, отставил мисочку в сторону.

– Где именно? – спросил он будто бы невзначай. – У какой березы? До подъезда далеко?

– Почти у нашего двора. Я, как всегда, от остановки пошла к арке. Там мальчишки в кости играли, смеялись. Из рупора что-то про зерно говорили. Мне показалось, что я услышала свое имя и обернулась. Он стоял метрах в пятидесяти. И сразу повернулся спиной. Смешно, да?

– Может, и смешно, – сказал Аркадий. – Только ты мне опиши: высокий? толстый? худой? походка?

– Средний. Походка обычная. А черты лица – как бы стертые. Из тех, кто в толпе растворяется. Прости. Я и правда думаю: меня атакуют навязчивые мысли. Еще и солнце било в глаза, пыль… – Варя махнула рукой и уже веселее добавила: – Это моя профессия во всем виновата. Мы, библиотекари, всего боимся – мыши в подвале для нас как диверсанты.

– Профессия тут ни при чем, – тихо произнес Никитин. – Завтра зайду к вам. Посмотрю формуляры старика сам. А ты после смены сразу домой, не кружи. Возьми с собой кого-нибудь из девчонок. Ладно?

– Ладно, – покорно согласилась Варя. – Но ты не делай такие глаза, как на допросе. Я же сказала – скорее всего, ничего не было. Мне просто показалось.

Аркадий оглядел комнату. Из-под двери сквозняк занес запах чужой тушеной капусты. Игрушечная лошадка с отбитыми ушами лежала под кроватью. Вся их жизнь держалась на таких мелочах – тарелка, китель, пеленка. Он поднялся – осторожно, чтобы не задеть стол ногой, – и подошел к окну. Во дворе кто-то тихо наигрывал на гармошке; мелодия ложилась на вечер, как платок на плечи.

– Если он что-то стирал в книге, – сказал Аркадий, не оборачиваясь, – это значит, что он…

– Что – он? – спросила Варя и замерла с полотенцем в руке.

– Да ничего это не значит! – махнул рукой Никитин. – Может, полковник прав? И твой дядя Костя просто старый, больной, зациклившийся на войне человек. И он продолжал свою личную войну с безобидными карандашными пометками, которые давным-давно оставила на полях какая-нибудь чувственная фрау Мэдхеншлоссе…

Варя поставила на стол чайник. Она посмотрела на мужа с привычной теплотой, в которой были и беспокойство, и нежность, и желание поскорее перелистнуть дурной день – чтобы он не прилип к завтрашнему.

– Ты еще на службу? – спросила.

– На сегодня все, – сказал он. – Раз не дергают – значит, все хорошо, Москва жива и здорова… Дочурку спать уложу.

Он взял девочку на руки. Та тихо бормотала что-то, потянулась к его щеке и оставила светлую полоску от яблочного пюре. Он сел на край кровати, покачал ее, глядя куда-то поверх шкафа, туда, где висела карта города с красными линиями трамваев. Варя принялась складывать в стопку высохшие пеленки и распашонки. Вечер сидел на подоконнике и не торопился уходить. И было в этом упрямстве солнца что-то успокаивающее: плохое, случившееся днем, можно оставить за дверью. Можно просто слушать, как во дворе кто-то смеется, как вода плещется в ведре у колонки, и верить, что завтра будет проще. Или по крайней мере честнее.

Глава 5. Гёте на немецком

День стоял вязкий, душный, вдали громыхал гром, листья деревьев застыли в полной неподвижности, словно их приклеили к мутному небу. Трамваи ползли с ленцой, как будто не спешили туда, где их ждали.

Варя расставляла книги после возврата. Подушечки пальцев стали сухими от картона, словно отполированными. Из полосок бумаги она делала закладки, указывая для памяти, какие корешки надорваны и требуют клея.

Мальчишка у стойки просил Майн Рида – кажется, уже в третий раз. Варя достала ему приключения, велела беречь страницы и не загибать и невольно взглянула на дальний стеллаж, где прежде стоял трофейный том Гёте. Полка выглядела так, словно это были зубы великана, да вот только один выбит…

Она не сразу обратила на него внимание. Он вошел тихо, осторожно, будто старался не скрипнуть дверью или половицей. Пиджак потертый, на лоснящихся локтях – блеск. Серая рубашка, ворот застегнут на верхнюю пуговицу. Кепка надвинута на самые глаза. Варя сразу вспомнила вчерашнего мужчину у березы и невольно стала сравнивать. Нет, это другой. Выше и худее. А кепки сейчас так пол-Москвы носит, одни носы выглядывают.

Посетитель бегло осмотрел зал, полки и решительно направился к разделу поэзии.

– Что-то подсказать? – спросила Варя, не выходя из-за стойки.

– Да я сам, – отозвался он, – посмотрю.

Он пошел вдоль полок, не притрагиваясь к корешкам, лишь проводя ладонью по воздуху. Потом все же коснулся нужной секции, задержал руку. По спине Вари прошелся неприятный холодок, как от сквозняка из подъезда зимой.