Звезда, упавшая с неба: Начало

Это «пожалуйста» переломило что-то внутри. Оно звучало не как приказ, а как мольба. Как голос утопающего. Голос… Алисы. Он медленно, как в кошмаре, отнял руку от металлической ручки. Развернулся. И… …открыл глаза. Тишину разорвал нежный звон ложки о кастрюлю. За окном светило солнце. Пахло корицей и сыром.

– Проснулся? – Алиса стояла на пороге кухни, бледная, как полотно, с огромными синяками под глазами. Она держалась за косяк, будто без этой опоры упадёт. – Я… немного перестаралась с ужином вчера. Сделала новые. Идёшь есть?

Он не мог оторвать от неё взгляда. Вид у неё был такой, будто она только что вышла из долгой и изматывающей битвы. – Ты… – его голос сорвался. – Ты не готовила макароны вчера? Записки… дождь… Она смотрела на него с такой глубиной понимания и усталости, что все вопросы застряли у него в горле. – Была гроза, – тихо сказала она. – А сейчас завтрак. Идём.

Он последовал за ней, чувствуя, как реальность – твёплая, солнечная, пахнущая едой – медленно и неохотно собирается вокруг него обратно, как осколки разбитого стекла. Но где-то на самом дне сознания, холодным осколком, засела мысль: дождя в прогнозе не было. И он помнил вкус тех макаронов. Он съел их десять раз подряд.

А когда вечером он стелил себе на пол, его взгляд упал на мусорное ведро. На самом верху, прикрытая обёрткой, лежала смятая серебристая бумага. Та самая. И на ней не было ни единого слова.

Он не спал до утра, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась самой громкой вещью на свете.

Глава 6: Уборка дома

Утро пришло хрустально-ясным, без намёка на вчерашний кошмарный дождь. Максим лежал с открытыми глазами, слушая, как тикают настенные часы. Реальность держалась, не расползаясь по швам. Из спальни доносилось ровное, тихое дыхание Алисы. Она спала как убитая – лицо было бледным, но спокойным.

Он встал, стараясь не шуметь, и ушёл в ванную. В зеркале на него смотрел человек с тёмными кругами под глазами и новым, жёстким вопросом во взгляде. Он больше не спрашивал «что это было?». Он спрашивал: «Что со мной сделали ?»

Чтобы заглушить этот вопрос, он начал готовить. Ритуально, почти медитативно: нарезал лук, морковь, обжаривал мясо. Аромат плова – тёплый, земной, неоспоримо реальный – медленно заполнил квартиру. Это был его якорь.

Алиса вышла из комнаты, когда блюдо было почти готово. Она выглядела… отдохнувшей. Сияние в её глазах вернулось, пусть и не такое яркое. – Пахнет… надёжно, – сказала она, глубоко вдыхая. – Надеюсь, на вкус тоже, – буркнул он, и в этой простой фразе было перемирие. Никаких расспросов. Никаких объяснений. Только завтрак.

Уборка стала не рутиной, а необходимой санацией пространства. Они молча, плечом к плечу, изгоняли пыль и старый хлам. Максим вытирал пыль с книжных полок, Алиса с почти религиозным благоговением мыла каждую тарелку на кухне, как будто от чистоты зависело что-то важное.

На балконе, разбирая завалы прошлой жизни, Алиса замерла. – Максим? Что это? В её руках был старый, потрёпанный фотоальбом с выгоревшей обложкой. Он взял его, смахнув пыль, и почувствовал, как что-то ёкнуло в груди. – Это… моя прежняя жизнь. Садись.

Они устроились на диване, и он начал листать страницы. Не рассказывать, а показывать . – Вот наша ферма, – он ткнул пальцем в фото, где мальчик лет десяти обнимал огромного пёстрого быка. – Это Буян. Я его боялся до дрожи, но он меня слушался. А вот наша яблоня… мы с отцом сколотили на ней домик. Мама каждый вечер кричала, чтобы я слезал, ужин стынет. Он рассказывал не хронологию, а обрывки счастья: вкус парного молока, запах сена после грозы, как зимой все сбивались в одной комнате у печки. И как всё это рухнуло в один год – падёж скота, неурожай, долги. Голос его становился тише, когда он перелистывал на страницы, где родители на фото были уже другими – постаревшими, с потухшими глазами. – Они продали всё, кроме дома. Отправили меня в город учиться. «Выбирайся, сынок. Здесь тебе ничего не светит». – Максим закрыл альбом. – Я выбрался. Купил эту коробку. И понял, что светить-то мне, в общем-то, и некуда.