Западный Дом

— Привет, седьмой, — сказала она по-русски. Чисто. Почти без акцента. — Привет, восьмая. Вы готовы?

— Нет, — честно сказал Вячеслав.

— Хорошо, — сказала Сэла. — Кто говорит «да» — тот врёт. Мама так говорит.

Она протянула руки. Одну — ему. Другую — Ларисе.

— Не бойтесь воды, — сказала она. — Вода будет внутри. Это нормально. Не надо держать воздух. Отпустите. Как когда засыпаешь. Я буду петь. Вы будете слышать. Пока слышите — живы. Пока живы — идёте. Пять часов. Может, шесть. Вы будете думать, что прошла минута. Или год. Это тоже нормально.

— А если перестанем слышать?

Сэла посмотрела на Тан Розу. На Аню.

— Тогда они будут петь, — сказала она. — Сверху. И вы услышите их.

* * *

Он вошёл в воду.

Тёплую. Чёрную. Ласковую. По колено. По пояс. По грудь. Сэла держала его за руку. Лариса шла рядом, с другой стороны от девочки.

— Теперь, — сказала Сэла. — Вниз.

И потянула.

Вода сомкнулась над головой.

Он сделал то, чего тело не хотело делать ни за что. Не задержал дыхание. Выдохнул. Весь воздух. Пузыри ушли вверх. И вдохнул.

Воду.

Было больно. Секунду. Две. Как будто в грудь налили жидкий огонь. Тело кричало: нет, нет, назад, наверх, воздух! А потом — сквозь боль, сквозь воду, сквозь панику — он услышал.

Сэла пела.

Колыбельную. Ту самую. Без слов. Одни гласные. Медленная, длинная, как северная река подо льдом.

И боль ушла.

Вода в груди стала просто тёплой. Тяжёлой. Спокойной. Как будто он всегда так дышал. Как будто он вспомнил то, что знало его тело двенадцать тысяч лет назад, а потом забыло.

Он открыл глаза.

Темнота. Абсолютная. Ни верха, ни низа. Только рука Сэлы в его руке. И голос. И рядом — тепло. Лариса.

Они шли вниз.

* * *

Он не помнил потом этих часов.

Помнил только обрывки. Огоньки — голубые, белые, зелёные, — которые появились рядом на какой-то глубине и шли с ними. Холод — он пришёл сначала, а потом исчез, будто песня его съела. Давление — его не было. Совсем. Он ждал, что его раздавит, что лопнут уши, что треснут кости. Ничего. Как будто вода внутри и вода снаружи договорились между собой.

И голоса сверху.

Далеко. Слабо. Тан Роза, которая пела на чёрных камнях колыбельную чаморро. И Аня. Голос у Ани был красивым. Чистым. Сильным. Ей бы в консерватории учиться.

Он её почти не слышал.

А Тан Розу — слышал. Старую, хриплую, срывающуюся. До самого дна.

«Хороший голос Дом не слышит. Ему нужен честный».

* * *

У ворот их встретил Котов.

С фонарём из светящихся водорослей. В серебристой рубашке. С бородкой, которая за год отросла и стала совсем белой. Рядом с ним — Галина Сергеевна, маленькая, седая, в длинном платье из той же ткани, что носили аталь, с банкой малинового варенья в руках.

— Последняя, — сказала она вместо приветствия. — Слава богу, вы приехали. Привезли? Я Ларисе в письме писала.

Лариса молча достала из рюкзака две банки. Литровые. Обёрнутые в полиэтилен и скотч в три слоя.

Галина Сергеевна заплакала.

— Галя, — сказал Котов, обнимая её. — Это же просто варенье.

— Тебе — просто, — сказала Галина Сергеевна сквозь слёзы. — А я его год экономила. По ложке. По воскресеньям.

* * *

Сход собрался на следующий вечер, в час равноденствия. На Гуаме это было без четверти десять вечера. В Петербурге — без четверти три дня.

Вячеслав стоял у первой трубы, рядом со спящим Тэором.

Старик лежал на каменном ложе, как полгода назад, как год назад. Укрытый серебристой тканью. Лицо спокойное. Почти молодое. Сэла сидела рядом, держа его руку в своей.

Тэор пел.

Во сне. Тихо. Едва слышно. Губы не двигались, но звук шёл. Изнутри. Из груди. Одна нота. Низкая. Долгая. Чужая. Та, которой нет ни в одной трубе.

Купол слушал.

Тридцать одна тысяча аталь стояли на галереях, на мостах, на лестницах. Сто сорок семь человек у первой трубы. И никто не говорил ни слова. Все слушали, как спящий поёт брату, который ушёл двенадцать тысяч лет назад на запад и с которым он не простился.

* * *

— Нужно идти, — сказал Тиэн.

Он стоял в центре купола, у чёрного бассейна с голубым пламенем, с пластиной из змеиного камня в руках. На пластине были знаки. Те, что Котов перевёл с листа из переплёта. Список кораблей.

— Нужно идти, — повторил он. — Брат Тэора жив. Его Дом жив. Они проснулись. Они зовут. Если мы не пойдём — кто пойдёт?

— Мы не знаем дороги, — сказал кто-то с галереи. — Мы никогда не были в той воде. Это другой океан. Там холоднее. Там глубже. Там нет наших песен.

— Значит, споём новые, — сказал Тиэн.

— А если они не хотят нас видеть? — спросил другой голос. Старый. Хриплый. — Двенадцать тысяч лет. Они ушли. Они не вернулись. Они не искали нас. Почему?

Тиэн не ответил.

Тишина.

А потом из толпы у стены вышел Кэдмар.

* * *

Он изменился за полтора года.

Не постарел. Аталь не старели так быстро. Но что-то ушло из него. Металл в голосе. Тяжесть в плечах. Серебряные знаки на груди он больше не носил. Тиэн говорил Ларисе, что Кэдмар снял их в тот день, когда вернулся с атолла, и отдал в мастерские — переплавить на новые трубы.

Он вышел к бассейну. Встал рядом с Тиэном. Посмотрел на купол.

— Я пойду, — сказал он.

По куполу прошёл шёпот.

— Я знаю, почему они не искали, — сказал Кэдмар. — Я не был там. Но я знаю. Тиэн, ты говоришь — они проснулись. Значит, спали. Сколько?

— Мы не знаем. Лариса говорит — пятьсот лет, может быть. Если сигнал начался весной прошлого года...

— Пятьсот лет, — сказал Кэдмар. — Целым Домом. Великим сном. Все. Даже дети. Так не спят от усталости. Так спят от горя. Когда горя так много, что если не уснёшь — умрёшь. Я знаю. Я хотел так уснуть. Семьдесят лет назад. Когда Эвель... Я пришёл к Тэору и сказал: дай мне песню сна. Тэор не дал. Сказал: тот, кто спит от горя, просыпается не добрым. Он просыпается с тем же горем, только ещё больше. Потому что горе во сне растёт. Как гриб в темноте.

Он помолчал.

— Я не уснул, — сказал Кэдмар. — Я стал злым. Это хуже. Или лучше. Не знаю. Но я знаю, что они проснулись с горем. С большим. Пятисотлетним. И я знаю, что может сделать горе, когда просыпается. Я сам это делал. Я пел зов восьми миллиардам. Из горя.

Купол молчал.

— Я пойду, — сказал Кэдмар. — Потому что я знаю это горе изнутри. Если кто-то там внизу захочет сделать то, что хотел сделать я, — я узнаю его по голосу. И я спою ему Эвель. Седьмая статья.

* * *

Сход пел долго.

Решили так: идут Кэдмар, Тиэн и Сэла.

Сэла вызвалась сама. Мать её, Ноэль, долго не пускала. Говорила: ты ребёнок. Говорила: это другой океан. Говорила: я уже один раз чуть не потеряла тебя у бассейна, когда пел Совет. Сэла выслушала. А потом встала посреди купола и запела Эвель. Одну ноту. Высокую. И сказала по-русски, так, чтобы поняли все гости:

— Там поёт девочка. С берега. Я её слышу. Она одна. Ей страшно. Ей надо, чтобы кто-то ответил. Кто ответит, если не я?

Ноэль заплакала. И отпустила.

Тиэн шёл переводить. Он один в Доме знал старые знаки. Если западные заговорят — он поймёт.

А Кэдмар — потому что Кэдмар.

И седьмой с восьмой.

— Ты не обязан, — сказал Тиэн Вячеславу после Схода. — Это наше дело. Наш брат. Наш Дом.

— Тэор позвонил мне, — сказал Вячеслав. — Не тебе. Мне. По телефону Голицыных. По-латыни. «Брат ищет брата». Я ответил: «Мы идём». Я не могу теперь не пойти.

— Это был не Тэор, — сказал Тиэн. — Тэор спит. Это был тот. Старший.

Вячеслав замер.

— Откуда ты знаешь?

— Тэор не знает латыни, — просто сказал Тиэн. — Он никогда не был наверху среди людей. Он двенадцать тысяч лет здесь. А тот, старший, жил с людьми. Учил их. Учился у них. Если к ним приходили испанцы — пятьсот лет назад — он слышал латынь. От монахов. Он выучил её. И запомнил. Пятьсот лет во сне — и запомнил.

* * *

Ночью Вячеслав не спал.

Сидел у ворот. Под семью статьями, вырезанными его почерком. Лариса спала рядом, положив голову ему на колени. Она устала. Пять часов в воде, в песне, — это было тяжелее, чем она говорила.

Кэдмар подошёл тихо. Огромный. Тёмный. Сел на камень рядом. Долго молчал.

— Седьмой, — сказал он наконец.

— Да.

— Ты знаешь, что в той воде нет наших дорог.

— Тиэн говорил.

— Мы с Сэлой поведём вас. Но в чужой воде наша песня слабее. Она не знает той воды. Та вода её не знает. Нужен голос оттуда. Сверху. С их берега. Тот, кого знает их вода. Иначе мы не дойдём. Восемь тысяч. Это на две тысячи больше, чем здесь. И холоднее.

— Девочка, — сказал Вячеслав.

Кэдмар кивнул.

— Та, которая поёт с берега. Её голос — их вода знает. В ней их кровь. Если она будет петь, пока мы идём вниз, — дойдём. Если замолчит...

Он не договорил.

— Ей девять лет, — сказал Вячеслав.

— Эвель было восемь, — сказал Кэдмар.

Они помолчали.

— Я не хочу, — сказал Кэдмар тихо. — Чтобы ребёнок пел для нас. Стоял у воды. Ночью. Один. Я семьдесят лет думаю о ребёнке, который стоял у воды один. Я не хочу ещё одного.

— Она не будет одна, — сказал Вячеслав. — Я тебе обещаю.

Кэдмар посмотрел на него.

Перламутровые глаза. Мокрые.

— Седьмой, — сказал он. — Ты обещаешь странные вещи.

— Я знаю.

— И почему-то их выполняешь.

* * *

На рассвете — на том, что в Доме называли рассветом, когда Лёгкие делали самый глубокий вдох, — Вячеслав подошёл к Тэору.

Старик спал. Пел во сне. Одну ноту.

Вячеслав опустился на колени рядом с ложем. Сэла подвинулась.

— Тэор, — сказал он тихо. — Я иду на запад. К твоему брату. Я не знаю, что ему сказать. Скажи мне. Что ему сказать?

Тэор не ответил.

Нота лилась. Низкая. Долгая. Чужая.

А потом — на одно мгновение — изменилась. Стала чуть выше. Чуть короче. И в конце — поворот. Такой, какого Вячеслав никогда не слышал ни у Тэора, ни у Сэлы, ни у Кэдмара. Ни у кого.

Сэла вздрогнула.

— Что это? — прошептал Вячеслав.

Сэла слушала. Губы у неё дрожали.

— Это не нота, — сказала она. — Это слово. Старое. Очень старое. На языке острова. Его не говорят двенадцать тысяч лет. Тиэн знает. Я — только чуть-чуть.

— Какое слово?

Сэла посмотрела на спящего старика. На его спокойное, почти молодое лицо.

— «Прости», — сказала она.

Глава 4. Аресибо