Во тьме Истории

Сфинкс Северный

Во тьме Истории

Роман является художественным произведением. Исторические источники, упомянутые в книге, — диалоги Платона, хроники ордена Храма, сведения об экспедициях начала прошлого века, данные океанологии и палеогенетики — существуют на самом деле; их толкование и всё, что с ними происходит на страницах романа, вымышлено. Все персонажи, учреждения, службы и организации вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны.

Часть первая. Теневые кукловоды

Signa prima, lumen de profundo. Aquae tenebant terram, terram autem aquae obruunt. Non omnis perditum est, sed occultum.

Первые знаки, свет из бездны. Воды владели землёй, но воды землю поглотили. Не всё потеряно, но сокрыто.

Из Liber Occultus, надпись на форзаце

Глава 1. Первые догадки

Санкт-Петербург, набережная реки Мойки. 23 октября 2026 года

Осенний вечер опустился на Петербург и закутал город в серую пелену тумана. Холодный балтийский ветер гулял по набережным, срывал последние листья с лип и бросал их в тёмную воду. Фонари на Мойке горели вполсилы, будто экономили свет, и туман вокруг каждого стоял матовым шаром, как молоко в стакане.

В квартире на третьем этаже дома восемьдесят четыре было тепло, но тревожно.

Вячеслав Андреевич Корнилов жил здесь двенадцатый год. Большая квартира в старом доме с толстыми стенами досталась ему после долгого и утомительного размена, и он ни разу не пожалел ни о потраченных нервах, ни о деньгах. Дом помнил больше, чем любой архив: здесь в разные годы жили камергер, присяжный поверенный, певица Мариинского театра, а в блокаду — три семьи в одной комнате. Вячеслав иногда думал, что стены впитывают голоса, как губка воду, и в тишине их можно расслышать, если не шевелиться.

Сейчас он не шевелился. Он сидел за письменным столом и разбирал записи, сделанные накануне, и ни одна строчка не желала укладываться в голове.

Кабинет был самой тихой комнатой квартиры, дальним островком, куда не доходил ни шум кухни, ни гул лифта, ни голоса с лестницы. Стены Вячеслав когда-то выкрасил сам в глубокий, благородный синий цвет, почти цвет ночного неба. Знакомые пугались: тёмно, тесно, как в колодце. А ему именно здесь хорошо думалось. Синий цвет не отвлекал, он уводил взгляд вглубь, и мысли шли следом.

Вдоль правой стены тянулись книжные полки тёмного дерева, до самого потолка, с лесенкой на латунных крюках. Книги стояли в два ряда, и порядок их был понятен только хозяину: не по алфавиту, не по темам, а по тому, как одна книга отвечала другой. Хроники соседствовали с атласами, атласы с трактатами о часовых механизмах, а те с толстыми томами по истории мореплавания.

Левая стена была отдана вещам, привезённым из поездок. Там висели маски маори, резные, с перламутровыми глазами и высунутыми языками, которые ему подарили в Новой Зеландии, когда он ещё писал докторскую. Рядом, на отдельной полочке, лежала чуринга, плоский овальный камень с выбитыми кругами и линиями, священный предмет австралийских племён. Её он привёз из последней командировки и до сих пор не решил, имел ли право её взять: старик-хранитель отдал её сам, сказав через переводчика, что камень «хочет поехать на север». Вячеслав тогда улыбнулся. Теперь он почему-то вспоминал эти слова всё чаще.

На полу лежал массивный ковёр из шерсти альпаки, мягкий, как мох, привезённый ещё со студенческой практики в Перу. Ковёр глушил шаги, и в кабинете можно было ходить из угла в угол хоть всю ночь, не тревожа соседей снизу. Над полками висели старинные карты звёздного неба с аллегорическими фигурами созвездий и несколько гравюр с изображением древних механизмов: водяные часы, астролябия, разрез загадочного прибора с острова Антикитера.

Центральное место занимал письменный стол. Тёмный, массивный, с выдвижными ящиками и тонкой резьбой по краю столешницы, он казался не мебелью, а вещью из другого века, которая просто согласилась постоять здесь некоторое время. На столе царил порядок, который чужой человек назвал бы беспорядком: стопки книг, иные такие ветхие, что страницы приходилось переворачивать пинцетом, а рядом свежие научные журналы с яркими обложками. Изящная чернильница с засохшими чернилами на донышке и старинное перо, которым Вячеслав иногда, когда никто не видел, писал пару строк, просто чтобы почувствовать, как это было. Шкатулка резного сандалового дерева с маленьким витиеватым замочком, привезённая из Юго-Восточной Азии. В ней хранились вещи, важные только ему: обручальное кольцо, которое он давно не носил, ракушка с Белого моря, детская фотография, засушенный цветок эдельвейса и ключ, от которого он сам уже не помнил двери.

И ещё на столе стоял телефон.

Этот предмет притягивал взгляд любого гостя, и Вячеслав привык, что первые пять минут любого визита уходят на рассказ о нём. Аппарат был выточен из слоновой кости, не белой, а тёплого кремового оттенка, какой кость приобретает за сто с лишним лет. Поверхность была отполирована бесчисленными прикосновениями и всё равно оставалась прохладной. Её оплетали тонкие, едва видные трещинки, словно нити паутины, и от этого вещь казалась ещё более хрупкой и ещё более живой, свидетельницей тех времён, когда Россия была империей, а разговоры велись не через стекло экранов, а через тяжёлые аппараты, у которых было своё место в доме.

Основание украшала тонкая резьба: цветочный орнамент, завитки и, в центре, герб князей Голицыных. Над гербом лежала изогнутая трубка с бронзовой окантовкой, потемневшей от времени, но не потерявшей благородного блеска. Диск для набора номера тоже был костяной, с чётко выгравированными цифрами, и Вячеславу всегда казалось, что каждая цифра хранит отголоски чужих разговоров: про балы, про войну, про аресты, про рождение детей.

Аппарат ему достался почти случайно, на распродаже имущества одной старой дамы, и он долго возился с мастерами, чтобы телефон заработал на обычной городской линии. Теперь этот номер знали человек двадцать, не больше. По нему звонили те, кто был ему по-настоящему нужен.

Среди всей этой старины совершенно чужим смотрелся современный ноутбук, его экран светился ровным неярким светом. Слева от стола стоял небольшой глобус, справа тяжёлая бронзовая лампа с абажуром из тёмного витражного стекла, и свет от неё ложился на бумаги тёплым янтарным кругом.

Но истинным сердцем кабинета было место у окна.

Огромное окно выходило на Мойку. Днём река отражала небо, прогулочные катера и лепные фасады на другом берегу, а вечерами тихо плескалась о гранит, словно рассказывала городу истории, которые он давно забыл. В золотой закат дома напротив становились театральными декорациями, в туман превращались в силуэты, вырезанные из серой бумаги. Вячеслав был уверен, что на берегах этой реки случилось столько необычного, сколько ни один историк никогда не запишет.

У самого окна стоял маленький круглый столик красного дерева с инкрустацией из перламутра. Сбоку у него был скол, небольшой, но заметный, и хозяин считал его не дефектом, а частью биографии вещи. Столешница была покрыта мелкой паутинкой царапин от сотен чаепитий и бесед. Ножки изящно изгибались, как у танцовщицы, присевшей в реверансе. Когда-то столик принадлежал графу Григорию Орлову, о чём свидетельствовала бумага из архива и полустёртый вензель под столешницей, а теперь Вячеславу, который любил сидеть за ним и смотреть, как течёт жизнь за стеклом.

Рядом стояли два старинных кресла с высокими спинками, массивными изогнутыми подлокотниками и резными ножками. Их обили тёмно-бордовым бархатом, и резьба на подлокотниках напоминала переплетение виноградных лоз, которые будто поднимались от самого пола. На одном кресле лежал плед из тонкой шерсти с едва заметным северным узором. Эти кресла видели многое: тихие беседы, шумные застолья, слёзы и смех. Они словно приглашали присесть и не торопиться.

На столике между креслами стоял чайник китайского фарфора, бело-синий, с драконами, которые извивались вокруг пузатых боков. Из носика поднимался тонкий аромат свежего жасминового чая. Рядом стояли две чашки с блюдцами в том же стиле, и каждая была расписана по-своему: на одной дракон ловил жемчужину, на другой спал, свернувшись кольцом.

Когда Вячеслав садился за этот столик, его окружал покой. Река, кресла, запах жасмина, всё это создавало то состояние, ради которого он и выбрал свою профессию: состояние, в котором самые сложные вопросы вдруг начинают отвечать сами. Здесь он проводил часы, строя гипотезы и ища порядок в хаосе мира.

Но сейчас он сидел за письменным столом, перебирал записи и не мог найти порядка ни в чём.

Телефон зазвонил так неожиданно, что Вячеслав вздрогнул. Костяной аппарат звонил низко, глуховато, с дребезжанием внутри, будто где-то в его недрах ещё жил девятнадцатый век. Вячеслав снял трубку.

— Слушаю.

— Вячеслав? Это Леонид, — раздался в трубке голос коллеги. Голос был сдавленный, торопливый. — Из института. Могу я с тобой поговорить? Нам нужно серьёзно обсудить твои изыскания.

— Да, Лёня, конечно. Что случилось?

— Это не по телефону. Я приеду. Через полчаса.

В трубке раздались короткие гудки.

Вячеслав недоумённо посмотрел на трубку и положил её на рычаг. Леонид Маркович Штерн, старший научный сотрудник Института истории, был одним из немногих людей, кто разделял его интерес к тёмным углам прошлого. Он был умён, остроумен, и при этом осторожен до болезненности. Он не пользовался банковскими картами, заклеивал камеру ноутбука, а в разговорах о политике понижал голос даже в лесу. Над этим посмеивались. Вячеслав тоже посмеивался. Но сейчас, глядя на замолчавший телефон, он подумал, что ни разу не слышал, чтобы Леонид боялся по-настоящему. А сейчас в его голосе был именно страх.

Он вернулся к записям, но читать не смог. Встал, прошёлся по ковру. Выглянул в окно. Туман над Мойкой стал гуще, фонари на том берегу едва угадывались. По набережной медленно проехала машина, остановилась у соседнего дома и погасила фары. Никто не вышел.

Вячеслав задёрнул штору.

Ровно через полчаса раздались два длинных звонка в дверь, а потом три коротких постукивания костяшками пальцев. Этот сигнал они придумали лет десять назад, полушутя, после того как к Леониду однажды пришли из какой-то сомнительной конторы с вопросами о его публикациях. Два звонка и три стука значили: «Я один, всё в порядке». Вячеслав за все эти годы слышал его от силы три раза.

Он открыл.

На пороге стоял Леонид. Без шапки, в мокром от тумана пальто, бледный, с покрасневшими глазами. Он вошёл, не здороваясь, выглянул на лестничную клетку, прислушался, сам закрыл дверь и повернул замок на два оборота.

— Лёня, ты что?

— Слава, — начал Леонид, не снимая пальто и не проходя дальше прихожей, — тебе нужно быть очень осторожным. То, чем ты занимаешься... Это слишком опасно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Вячеслав и почувствовал, как сердце начинает биться чаще.

— Я получил предупреждение. Из очень влиятельных кругов. Твои исследования, которые ты ведёшь в последнее время, привлекли внимание. И им это не нравится.

По спине Вячеслава пробежал холодок, тот самый, о котором пишут в плохих романах и который, как выяснилось, существует на самом деле.

— Кому «им»? Кто они?

— Не знаю. — Леонид мотнул головой. — Честное слово, не знаю. Но они обладают властью. Настоящей. Такой, при которой не звонят, а просто входят в кабинет к директору. Они хотят, чтобы ты прекратил. Иначе...

— Иначе что?

Леонид глубоко вздохнул.

— Иначе ты можешь лишиться всего. Свободы, карьеры, жизни.

Вячеслав смотрел ему в глаза с долей здорового скепсиса. Он пытался понять масштаб того, что слышит, и одновременно думал, не пора ли Леониду взять отпуск и уехать куда-нибудь, где нет архивов, конференций и интернета.

— Лёня, — сказал он как можно мягче, — мне кажется, ты преувеличиваешь. Я провожу экспертизу рукописи. Обычную оценку подлинности. Кого может интересовать то, что я делаю, кроме налоговой? А с ней, хочу заметить, у меня всё в порядке. Заказ официальный, всё по-белому, через моё ИП. Договор, акт, счёт.

— Слава, ты не понимаешь. — Леонид заходил по прихожей, три шага туда, три обратно, задевая полой пальто вешалку. — С этой рукописью что-то не так. Я не знаю, что именно, и, если честно, не хочу знать. Но на меня начали давить. Меня сегодня вызвали к заместителю директора. Там сидел человек, которого я никогда не видел. Вежливый, в хорошем костюме. Он ни разу не назвал своего имени. Он спросил, знаком ли я с тобой. Я сказал, что знаком. Он спросил, кто тебе помог попасть в архив. Слава, в какой архив? Я сказал, что не знаю. Он улыбнулся. И сказал, что я, как сотрудник уважаемого учреждения, должен понимать, что архивы существуют для сохранения документов, а не для удовлетворения любопытства. И что мне лучше передать тебе по-дружески: не нужно больше туда ходить.

— Ты передал.

— Я передал. — Леонид остановился и посмотрел на него. — Ты был в архиве?

Вячеслав помолчал.

— Был.

Леонид закрыл глаза.

— Господи. Зачем?

— Затем, что мне нужно было понять, во что меня втянули. И я понял немного больше, чем хотел.

— Не рассказывай, — быстро сказал Леонид и поднял ладонь. — Не надо. Я не хочу этого знать. Слава, послушай меня хоть раз. Брось. Верни аванс, напиши заключение, что рукопись сомнительная, поздняя копия, подделка девятнадцатого века, что угодно. И забудь.

— Я не остановлюсь, Лёня. Я должен закончить эту работу. И дело тут не в деньгах.

Леонид покачал головой. Он долго смотрел на друга, и в его взгляде было что-то такое, от чего Вячеславу стало не по себе: так смотрят на человека, которого провожают в долгую дорогу и не уверены, что встретят.

— Ты принял решение, — сказал он наконец. — Я надеюсь, ты понимаешь последствия. Будь осторожен, Слава.

Он отпер замок и вышел, не прощаясь. Даже не остался на жасминовый чай, а Леонид никогда не отказывался от этого чая, он называл его «единственным разумным напитком в этом безумном городе». Вячеслав слышал, как его шаги быстро удаляются вниз по лестнице, как хлопнула дверь подъезда. Потом стало тихо.

Он постоял в прихожей, глядя на запертую дверь. Тишина в квартире стала другой, плотной, как туман за окном.

* * *

Вячеслав вернулся в кабинет, сел в любимое кресло у окна и плеснул себе остывшего чаю в чашку со спящим драконом. Чай горчил.

Леонид был не первым. За последние две недели ещё двое знакомых историков, люди спокойные и вовсе не склонные к панике, как бы между делом, за чашкой кофе в институтской столовой, советовали ему не увлекаться неподтверждёнными слухами. Один сказал: «Ты же понимаешь, что такие темы губят репутацию быстрее, чем плагиат». Другой ничего не сказал, просто посмотрел на него долгим взглядом и ушёл. Тогда Вячеслав списал это на зависть: слух о щедром заказчике разлетелся по институту быстро. Теперь он думал иначе.

Он откинулся на спинку кресла и начал перебирать последние две недели, день за днём, пытаясь понять, кто мог так заинтересоваться его работой, кроме самого заказчика. Где он допустил ошибку. Кому сказал лишнее. Какую дверь открыл, не заметив, что за ней кто-то стоит.

Он перебирал события, как бусины чёток, и каждая следующая была тяжелее предыдущей. Он искал зацепку, упущенную деталь, ту минуту, когда всё ещё можно было повернуть назад.

И в памяти всплыл тот вечер, когда всё началось.

Глава 2. По рекам памяти

Санкт-Петербург. 9–10 октября 2026 года

Две недели назад вечер был точно таким же. Туман, сырость, одинокое окно на фасаде старого дома, горящее, как маяк, над Мойкой. В его тёплом свете угадывался силуэт мужчины, склонившегося над столом.

Вячеслав всю жизнь искал правду, спрятанную в пыльных архивах и древних рукописях. Это началось с маленькой районной библиотеки в Старой Руссе, где он, двенадцатилетний, выпросил у библиотекарши разрешение читать в хранилище, а не в зале, потому что в хранилище пахло «настоящим». Потом был исторический факультет, раскопки под Новгородом, где он впервые держал в руках берестяную грамоту, потом аспирантура, первые экспедиции, первая книга о средневековых картах. Он стал доктором наук в тридцать девять, к сорока пяти имел имя, которое знали в узком кругу специалистов по рукописям и исторической картографии, и репутацию человека, который не боится браться за то, от чего другие отказываются.

Последние годы он работал сам на себя: экспертизы для музеев, аукционных домов и частных собирателей, лекции, консультации. Это давало свободу, которой никогда не было в институте. И ещё это давало ему время на то, что он про себя называл «странными папками».

В тот вечер он сидел над одной из них.

Перед ним лежали ксерокопии и фотографии летописных списков двенадцатого века, написанных на старославянском, точнее на древнерусском книжном языке с его церковнославянскими оборотами. Хроники считались второстепенными. Их изучали лишь для сверки дат: кто из князей когда сел на стол, когда горел Новгород, когда случился мор. Обычная летописная рутина. Вячеслав взялся за них ради одной сноски в чужой статье и уже неделю не мог оторваться.

Среди привычных сообщений о походах, усобицах, знамениях и смертях в этих списках трижды, в разные годы и в разных местах, повторялось одно и то же. «Чёрное сияние». Не затмение, не комета, летописцы прекрасно знали, как называть затмения и кометы, и называли их как положено. Нет. «Бысть сияние черно над озером, и свет бе из него, яко из-под воды». И дважды, в другой рукописи и про другой год, в записи о Заволочье, о северных землях: «и видеша тех, иже изыдоша из подземелий, и бяху высоци и бледи, и очи их яко у рыбы во тьме».

Те, кто пришёл из подземелий.

— Несущественно, говорили они, — усмехнулся Вячеслав и потёр виски. — Да быть такого не может, чтобы столько совпадений было просто так.

Он отложил папку, вскочил со стула и заходил по кабинету. Шаги тонули в шерсти альпаки, но ему казалось, что они гулко отдаются в тишине. «Неужели здесь что-то скрыто?» Вопрос не нашёл ответа, растворился в синих стенах.

Дело было не только в хрониках. Чем глубже он погружался в старые рукописи и карты, тем больше находил того, что про себя называл аномалиями. Карты, на которых были места, не совпадающие ни с какими известными границами. Острова, которые потом исчезали с карт без объяснения. Береговые линии, нанесённые с точностью, невозможной для своего времени. Он знал про карту Пири-реиса, турецкого адмирала, нарисовавшую в 1513 году побережье Южной Америки и что-то, что кое-кто считает берегом Антарктиды. Знал и про то, что серьёзные учёные над этим посмеиваются, и в целом соглашался с ними. Но одна карта, итальянская, конца пятнадцатого века, которую он изучал по заказу музея в Генуе, не давала ему покоя. В её углу, в сердце Атлантического океана, была обозначена неопознанная область, а рядом выцветшая надпись, которую он с трудом разобрал под микроскопом: «Здесь была Атлантида, ныне ушедшая под воды. Не плавай здесь».

Он тогда отметил это в отчёте как курьёз позднего копииста. Но курьёзы, если их достаточно много, перестают быть курьёзами. Они становятся закономерностью.

Эти находки складывались у него в голове в мысль, которую он долго не позволял себе додумать: даже самое невероятное в древности может оказаться не вымыслом, а правдой, которую кто-то старательно прячет от глаз большинства.

Несколько дней он провёл в библиотеках: в Публичке, в Библиотеке Академии наук, в рукописном отделе, где его знали по имени и пускали в хранилище без лишних вопросов. Он сравнивал списки, переписывал разночтения, сличал почерки. И вот, в этот самый вечер, когда он сидел над хрониками, раздался звонок, который теперь, задним числом, казался ему первым звеном в цепи.

Звонил костяной телефон Голицыных.

— Алло, — сказал он настороженно. Этот номер знали немногие, а голос в трубке был незнакомым.

— Добрый вечер, Вячеслав Андреевич. Меня зовут Дмитрий Орлов. — Голос был глубокий, чуть хрипловатый, неторопливый. Голос человека, который привык, что его дослушивают до конца. — Надеюсь, я не отрываю вас от важных дел?

Вячеслав прищурился. Имя ничего ему не говорило. Но голос звучал уверенно и властно, и в нём было ещё что-то, чего он тогда не смог определить. Позже он нашёл слово: старомодность. Так говорили люди на старых магнитофонных записях, люди, которые учились говорить, когда ещё не торопились.

— Слушаю вас, Дмитрий...

— Сергеевич. Мне рекомендовали вас как одного из лучших специалистов по средневековым рукописям и картографии. Недавно я приобрёл весьма интересный предмет, и мне нужна независимая оценка его подлинности и содержания.

— Какого рода предмет? — Вячеслав, сам того не заметив, отодвинул в сторону летописные списки.

— Книга. Рукопись, если быть точным. Есть основания считать, что её написал Гийом де Монбар.

Повисла пауза. Орлов сделал её нарочно, это было ясно, но Вячеслав и без того не смог бы сразу ответить.

Монбар. Эту фамилию знал любой, кто хоть раз открывал книгу о тамплиерах. Андре де Монбар был одним из девяти рыцарей, основавших в 1119 году в Иерусалиме орден бедных рыцарей Христа и Храма Соломонова, дядей по матери Бернарда Клервоского, великого проповедника, который добился для ордена признания церкви, а под конец жизни великим магистром. А Гийом... Гийом де Монбар был тенью рядом с ним. Два упоминания в бургундских грамотах, одно в списке свидетелей иерусалимского пожалования. Младший родич Андре, рыцарь Храма, о котором не известно больше ничего: ни где он жил, ни когда умер, ни что делал. Человек, которого история словно нарочно не заметила. Рукописей, связанных с ним, не существовало. Ни одной.

— И что в этой книге? — спросил Вячеслав, стараясь говорить спокойно.

— В ней содержится карта, — уклончиво ответил Орлов. — И эта карта, скажем так, не совсем обычная.

— В чём именно?

— Она изображает континент, который принято считать мифом. В Атлантическом океане. — Снова пауза. — Полагаю, вам, как человеку, который занимается картами, будет интересно её увидеть и провести экспертизу.

Вячеслав замер. На столе перед ним лежали летописи с «чёрным сиянием», в голове ещё звучала выцветшая надпись с генуэзской карты. «Это не может быть совпадением», подумал он. И сразу же, по профессиональной привычке, одёрнул себя: может. Именно так и выглядят совпадения, которые потом губят карьеры.

— Это очень интересно, — сказал он, стараясь скрыть волнение. — Где вы её приобрели?

— На частном аукционе в Швейцарии. Был небольшой ажиотаж. Претендентов было двое: я и Ватикан. Точнее, одна из ватиканских библиотечных структур, действовавшая через посредника.

— И Ватикан уступил?

— Не уступил. Не смог. — Орлов, кажется, улыбнулся, Вячеслав услышал это в голосе. — У них возникли технические проблемы с переводом средств. Платёж трижды не прошёл. Трижды, Вячеслав Андреевич. Система давала сбой, банк ссылался на ошибку, деньги возвращались. Аукционный дом подождал положенное время, потом ещё немного, а потом заявка была отклонена в последний момент, и лот по правилам перешёл ко мне, как ко второму участнику. Весьма странно, не находите? Мои партнёры считают, что это не просто совпадение.

«Мистика какая-то, — подумал Вячеслав. — Ватикан, с его банком, с его деньгами, и не смог заплатить?»

— И вы хотите, чтобы я оценил эту книгу?

— Да. Мне нужна независимая экспертиза. Я хочу знать, подлинная ли она и что на самом деле изображено на карте. Я готов хорошо заплатить.

— Я согласен, — ответил Вячеслав, не раздумывая. Потом, уже сказав, понял, что не спросил ни о сроках, ни о деньгах, ни об условиях. Он никогда так не делал. — Когда я могу её увидеть?

— Думаю, лучше встретиться на нейтральной территории. В одном из антикварных салонов в центре. Я свяжусь с вами завтра утром и сообщу точное время и место.

— Хорошо. — Вячеслав записал имя и номер на полях летописной ксерокопии.

— Прекрасно. До встречи, Вячеслав Андреевич. — Орлов помолчал и добавил тем же ровным голосом: — И будьте осторожны. Говорят, эта книга приносит несчастья.

Гудки.

Вячеслав стоял, держа трубку в руке. Слова Орлова эхом отдавались в голове. Несчастья. Ватикан. Монбар. Он посмотрел в окно. Сумерки сгущались над Мойкой, туман делал дома на том берегу похожими на корабли, вставшие на рейд. Он чувствовал, что входит в какую-то игру, и правил этой игры не знает. На кону стояла его научная репутация. Возможно, не только она. И всё же он жаждал увидеть эту карту, как в двенадцать лет жаждал попасть в библиотечное хранилище.

Он положил трубку на рычаг. Потом, повинуясь неясному чувству, проверил, откуда был звонок. Старый аппарат, разумеется, номеров не показывал. Тогда он набрал номер, записанный на полях. Длинные гудки, никто не ответил.