Читать книгу Соляной король (Северин Лёд) онлайн бесплатно на Bookz
Соляной король
Соляной король
Оценить:

5

Полная версия:

Соляной король

Северин Лёд

Соляной король

Глава 1

Глава 1

Соль на губах



Счёт № 0001. Кредитор: Вейр. Должник: Орлан Аске, король Сольгарда. Обеспечение: город. Срок: двадцать лет. Поручитель: сын.

Мой отец умер в день, когда соль подорожала на три марки, и это было единственное, что в тот день шло по плану.

Я стоял в Соляном соборе, в первом ряду, там, где пол был выложен белым камнем, а воздух так густо пах рассолом, что казалось, будто мы все находимся внутри огромной рыбы. Отец лежал в открытом гробу из чёрного дерева, набитом солью по грудь. Лицо ему прикрыли тонкой соляной вуалью — почти прозрачной, с двумя тёмными прорезями для глаз. Считалось, что так душа не выйдет наружу до окончания службы. На практике это означало, что я не мог смотреть ему в лицо и должен был прощаться с человеком, которого уже не было.

Я не плакал. В тот день во мне было слишком много соли, чтобы тратить воду.

Справа от меня стояла Мира, моя сестра, и держала меня за рукав, как будто я мог исчезнуть, если она отпустит. Ей было семнадцать; она играла на соляных колоколах в храме и считала, что музыка может исправить почти всё. Слева стоял дядя Кассиан, командующий Соляной гвардией, в парадном мундире, от которого пахло кожей и металлом. Он смотрел на гроб так, как смотрят на счёт, который наконец закрыли.

За нами — четыреста человек. Дом Вареен, дом Марр, дом Кель, полторы дюжины мелких торговых домов, которые пришли не столько проститься с королём, сколько посмотреть, кому достанется его доля. В Сольгарде похороны — это не прощание. Это первое заседание нового правления.

— Ваше высочество, — прошептал Тео Марр, мой друг детства и младший писарь Гроссбуха, — вы стоите слишком прямо. Люди решат, что вы рады.

— Я и рад, — сказал я. — Наконец-то никто не будет спрашивать, почему я до сих пор не женат.

Тео издал звук, который при других обстоятельствах можно было бы назвать смехом.

Отец умер от белой порчи. Это было не позорно и не неожиданно: соляная кровь берёт своё. К шестидесяти годам у него окаменели две фаланги на левой руке, а потом соль подступила к горлу. Врачи говорили, что он не чувствовал боли. Я не верил врачам с тех пор, как один из них сказал мне в детстве, что соль на моей груди — «просто пятно».

Служба тянулась два часа. Пелись гимны, которые я знал наизусть с восьми лет. Жрецы кадили не ладаном, а сушёной солью с травами; от дыма щипало глаза, и многие в первых рядах украдкой вытирали слёзы, хотя я подозревал, что плачут они не по отцу.

Потом наступила тишина.

Патриарх Дорн, глава Церкви Счёта, поднялся на кафедру. Он был стар, сух и прям, как гвоздь, вбитый в доску. Его голос не нуждался в усилении.

— Орлан Аске, король Сольгарда, хранитель Гроссбуха, умер, не оставив неоплаченных счетов, — сказал он. — Это редкая смерть. Мы должны быть благодарны.

По толпе прошёл шорох. «Не оставив неоплаченных счетов» — в Сольгарде это звучало так же двусмысленно, как «он никому ничего не должен». Люди начали переглядываться. Я почувствовал, как Мира сильнее сжала мой рукав.

Двери собора открылись.

Восемь послушников в серых рясах внесли Гроссбух. Книга была огромной — в половину человеческого роста, в чёрном кожаном переплёте, с медными углами, потемневшими от времени. Её несли на деревянных носилках, как раненого. Внутри собора стало холоднее. Я не знаю, как это объяснить. Соль всегда забирает тепло.

Носилки поставили перед алтарём. Патриарх сошёл с кафедры, положил ладонь на переплёт и закрыл глаза. Все ждали.

Я знал, что будет дальше. В детстве я видел, как Гроссбух открывается на имени нового короля. Это длится несколько секунд: страницы начинают листаться сами, будто под ними ходит ветер, а потом на чистой странице проступает запись. Отец говорил, что это похоже на то, как рыба всплывает к поверхности: сначала пятно, потом тень, потом буквы.

Книга открылась.

Страницы перелистнулись — раз, другой, третий. Я смотрел на белые листы и вдруг почувствовал, как под ногтями у меня скрипит соль. Этого не было. Я стоял в парадном костюме, с чистыми руками, и всё же ощущение было таким отчётливым, что я сжал кулаки.

Гроссбух остановился.

На странице появилась строка. Жрецы наклонились. Патриарх Дорн читал молча, и его лицо не менялось — а потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни сочувствия. Только арифметика.

— Авель Аске, — сказал он. — Подойдите.

Я отпустил рукав Миры. Зал был так тих, что я слышал, как под потолком капает конденсат и как скрипит кожа на сапогах Кассиана.

Я подошёл к Гроссбуху. Теперь я видел запись.

Долг № 0001. Кредитор: Вейр. Должник: Авель Аске, сын Орлана. Обеспечение: город Сольгард. Срок: двадцать лет. Поручитель: отсутствует. Подпись: имеется.

Я знал, что должен что-то сказать. Что-то подобающее моменту — про волю отца, про долг перед империей, про соль, которая соединяет нас всех. Вместо этого я сказал:

— Это ошибка.

Патриарх не моргнул.

— Гроссбух не ошибается.

— Тогда он врёт.

По залу прошёл звук, похожий на вдох — один, общий, на четыреста человек. Я услышал, как леди Вареен произнесла что-то шёпотом; её сын Рэйв улыбнулся, и я запомнил эту улыбку.

— Прочитайте полностью, — сказал я. — Не только имя. Срок. Я был ребёнком двадцать лет назад.

Патриарх посмотрел на страницу, потом на меня. В его молчании было больше милосердия, чем в любом ответе.

— Двадцать лет назад, — сказал он, — вы были наследником. В Сольгарде наследник отвечает за долги короны с семи лет. Это закон.

— Я не подписывал.

— Подпись стоит.

Он развернул книгу ко мне.

Внизу страницы, под ровными строками писарского почерка, стояла подпись. Моя. Не та, которую я ставил на указах с шестнадцати лет, а детская, неуклюжая, с буквой «А», похожей на перевёрнутый треугольник. Я не помнил, чтобы так писал. Но рука узнала.

Пальцы у меня похолодели. Я потянулся к странице — не чтобы коснуться, просто чтобы убедиться, что это не сон, — и Патриарх не остановил меня.

Кожа Гроссбуха была тёплой.

В ту же секунду соль под моими ногтями вспыхнула — не болью, а памятью. Я увидел город. Не Сольгард: другой, незнакомый, с домами из белого камня, с улицами, засыпанными солью по колено. Над городом стояло серое небо, и в этом небе не было ни одной птицы. Я стоял на площади, я был маленьким — мне было семь, — и передо мной на коленях стояла женщина. Она что-то говорила. Я не слышал слов, только чувствовал, как её пальцы касаются моего лица. Потом её лицо стало расплываться — как отражение в воде, в которую бросили камень. Я ещё видел её улыбку, но уже не мог разобрать черты. Она не кричала. Она смотрела на меня и улыбалась так, будто просила запомнить.

Я не запомнил.

— Ваше высочество.

Голос Патриарха вернул меня в собор. Я стоял, держась за край носилок. Меня тошнило. На левой ладони, от мизинца к запястью, проступила белая линия — тонкая, как след от бумажного пореза.

— Что это? — спросил я.

Патриарх посмотрел на мою руку.

— Долг, — сказал он. — Он всегда оставляет след.

В первом ряду поднялся Кассиан.

— Ваше святейшество, — сказал он спокойно, — позвольте уточнить. Речь идёт о долге короны или о личном долге моего племянника?

— О долге короны, — ответил Патриарх. — Но записан он на имя наследника. Такова воля короля Орлана.

— Мой брат не мог этого сделать.

— Подпись стоит.

— Подпись ребёнка, — сказал Кассиан. — Ребёнка, который не мог понимать, что подписывает.

— В Сольгарде это не имеет значения.

Кассиан повернулся ко мне. В его глазах не было гнева. Было что-то хуже: расчёт.

— Авель, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только первые ряды. — Откажись. Сейчас. Пока Гроссбух не закрыл запись. Я возьму долг на себя.

— Ты не можешь, — сказал я.

— Могу. Я старше тебя по крови и по праву. Если я назову себя поручителем, запись перепишут.

— И ты станешь должником города.

— Я стану королём, — сказал он. — Это разные вещи.

Вот оно. Я стоял в соборе, где лежал мой отец, с белой линией на ладони, и дядя предлагал мне сделку, которая выглядела как спасение, но пахла как переворот. Если я откажусь, он возьмёт долг и трон. Если соглашусь, я останусь наследником, у которого нет ничего, кроме имени.

Я посмотрел на Миру. Она была бледнее соли. За её спиной стоял Тео с папкой бумаг, и его руки дрожали так, что папка ходила ходуном.

— Я не откажусь, — сказал я.

Кассиан закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он действительно опечален.

— Тогда ты понимаешь, что это значит, — сказал он.

— Пока нет.

— Это значит, что до оплаты долга ты не можешь покидать Сольгард. Не можешь жениться без разрешения Церкви. Не можешь отчуждать землю, соль или людей. И каждый месяц будешь платить проценты.

— Чем?

Кассиан посмотрел на мою ладонь.

— Памятью, — сказал он.

Толпа снова вздохнула. Я слышал, как кто-то в задних рядах начал молиться. Патриарх Дорн сложил руки на переплёте Гроссбуха, и книга закрылась сама — медленно, как пасть.

Я стоял и думал о женщине из видения. О её лице, которое белело. О том, как она улыбалась, будто просила запомнить.

Я не запомнил.

Двери собора снова открылись.

На этот раз никто не вносил книгу. В проёме стояла женщина в сером плаще Ордена Свидетелей — невысокая, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, который давно перестал удивляться. На её левой щеке был тонкий белый шрам, похожий на след от соляной линии.

Она посмотрела на Гроссбух, потом на меня. В её глазах не было ни страха, ни почтения.

Она была ниже меня на полголовы. С её плаща капало на белый камень, и я почему-то смотрел не на плащ, а на её руки — тонкие, с коротко остриженными ногтями и белой соляной линией на левом запястье. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что я просто не хочу отводить взгляд.

— Ваше высочество, — сказала она. — Меня зовут Ирма Кель. Орден направил меня для аудита долга.

У неё был низкий голос. В соборе он звучал тише, чем следовало, и от этого казался важнее.

— Аудит? — переспросил я. — Сейчас? На похоронах?

— Лучше сейчас, — сказала она. — Пока вы ещё помните, кто вы.

Она подошла ближе. От неё пахло дождём и бумагой. Кассиан сделал движение, чтобы остановить её, но Патриарх поднял руку.

Ирма остановилась в двух шагах от меня. Посмотрела на белую линию на моей ладони. Потом — прямо в глаза.

— Я помню за вас, — сказала она. — Всё, что вы подписали. Всё, что вы забыли. И всё, что вам ещё предстоит.

Я хотел ответить, но горло перехватило. Во рту был вкус соли — густой, металлический, как у страха.

— Кто вы? — спросил я.

— Свидетель, — сказала она. — И, судя по записи, единственный человек в этом соборе, который знает, кому вы на самом деле должны.

Она достала из-под плаща тонкую папку, перевязанную чёрной нитью, и протянула её мне.

— Что это?

— Ваш первый долг, — сказала Ирма. — И, если я не ошибаюсь, первая смерть, которую вы не помните.

Я взял папку. Наши пальцы встретились на шершавом картоне. Её рука была холодной, но я почувствовал тепло — короткое, как искра от кремня. Ирма отпустила папку первой.

Белая линия на ладони отозвалась холодом.

За окнами собора, над Серым морем, поднималось солнце — белое, как соль, и такое же тихое.

Глава 2

Глава 2

Аудит




Счёт № 0001-А. Должник: Авель Аске. Кредитор: Вейр. Предмет: город Сольгард. Проценты: одна память в месяц. Отсрочка: тридцать дней. Обеспечение: имя.

Мой кабинет находился на третьем этаже Соляного дворца, в комнате, где отец принимал торговых агентов и никогда — послов. Он говорил, что послы приходят с бумагами, а торговцы — с деньгами, и второе честнее. Я унаследовал кабинет вместе с долгом, но не успел почувствовать разницу.

Ирма Кель вошла без стука. Села напротив, не спросив разрешения, положила папку на стол и расстегнула чёрную нить. Плащ она не сняла; с его плеч на ковёр капала вода.

— Вы могли бы хотя бы сделать вид, что уважаете корону, — сказал я.

— Я уважаю корону, — сказала она. — Это не значит, что я уважаю человека, который её носит.

— Я ещё не коронован.

— Именно поэтому мы ещё можем всё исправить.

Она открыла папку. Внутри лежали три листа. Первый — план города, которого я не узнал. Второй — список имён, написанный от руки, в три столбца; почти все имена были перечёркнуты. Третий — копия записи из Гроссбуха, сделанная, судя по бумаге, очень давно.

Я взял первый лист. Город на плане стоял на белой скале у серого моря. Улицы сходились к площади, в центре которой был круг — не фонтан, не храм, просто круг, как пустое место под печать.

— Это не Сольгард, — сказал я.

— Это он, — сказала Ирма. — До того, как у него появилось имя.

— У городов не бывает имён до того, как они появляются.

— У людей тоже, — сказала она. — Но вы же не станете утверждать, что человек начинается с имени.

Я положил лист обратно.

— Объясните.

Ирма провела пальцем по списку имён.

— Двадцать лет назад в Сольгарде была белая порча. Не та, о которой поют в храмах. Настоящая. Соль поднималась из моря и шла по улицам, как прилив. Люди слабели, теряли память, потом замирали. За три недели умерло больше тысячи человек. Город собирался закрыть порт и сжечь Нижний квартал, чтобы остановить заражение.

— Я слышал эту историю, — сказал я. — Отец остановил порчу. Его за это назвали Соляным королём.

— Ваш отец не остановил порчу, — сказала Ирма. — Он её выкупил.

Она подтолкнула ко мне третий лист.

Запись была короткой. Я уже видел её в соборе, но теперь под ней была ещё одна строка, написанная другими чернилами — бледнее, тоньше:

Обеспечение принято. Кредитор обязуется не взыскивать порчу с города в течение двадцати лет. По истечении срока долг подлежит оплате в полном объёме: имя города.

— Имя города, — повторил я. — Что это значит?

— Это значит, что через двадцать лет никто не вспомнит, что Сольгард существует, — сказала Ирма. — Не разрушит. Не сожжёт. Просто забудет. Люди останутся на месте, дома останутся, рыба будет гнить в бочках, но ни один человек не сможет сказать, как называется город, в котором он живёт. И постепенно они забудут друг друга.

Я посмотрел на список имён. Перечёркнутые строки были не длинным перечнем долгов. Это были люди, которых уже стёрли.

— Моя мать, — сказал я. — Её имя здесь.

Ирма не отвела взгляда.

— Да.

— Она умерла, когда мне было двенадцать.

— Нет.

В кабинете стало очень тихо. За окном ветер тащил по камням сухую соль; звук был такой, будто кто-то водил ножом по точилу.

— Не говорите так, — сказал я. — Я помню похороны.

— Вы помните, как вам сказали, что она умерла, — сказала Ирма. — Это разные вещи.

Я встал. Подошёл к окну. Серое море лежало за стеклом, как олово; на его поверхности не было ни одной лодки, потому что рыбаки ушли в порт до рассвета. Я знал этот вид с детства. Я знал каждую трещину в подоконнике, каждую царапину на раме. И всё же сейчас мне казалось, что я смотрю на чужой город.

— Вы понимаете, что говорите с наследником престола? — спросил я. — Что ваши слова — это обвинение короне?

— Я понимаю, что говорю с человеком, который подписал долг в семь лет, — сказала Ирма. — И что он до сих пор не спросил, где его мать.

Я обернулся.

— Где моя мать?

— В Нижнем городе, — сказала она. — Или там, где была. Незапомненные не стоят на месте. Они уходят, когда их начинают узнавать.

— Это невозможно. Если она жива, почему я её не помню?

— Потому что она заплатила собой, — сказала Ирма. — Не вы. Она. Когда долг потребовал первый процент, ваш отец не смог отдать чужую память. Ваша мать предложила свою. Гроссбух принял. С тех пор её нет ни в одной записи, кроме этой.

Она коснулась списка.

Я вспомнил женщину из видения: колени на белом камне, пальцы на моём лице, соль, ползущая к глазам. «Она смотрела на меня и улыбалась так, будто просила запомнить». Я не запомнил.

— Почему я? — спросил я. — Почему не отец?

— Потому что поручителем был сын, — сказала Ирма. — Так записано. Ваш отец взял долг на себя, но обеспечением назвал наследника. Это старый обычай: король может заложить будущее, но не прошлое.

— Это не обычай. Это подлость.

— Это политика, — сказала Ирма. — В Сольгарде это одно и то же.

Я сел обратно. Белая линия на ладони пульсировала, как второй пульс. Я посмотрел на неё и вдруг понял, что она начинается не от мизинца, а от того места, где когда-то была детская подпись.

— Чего вы хотите? — спросил я.

— Провести аудит, — сказала Ирма. — Проверить, сколько памяти город уже отдал, кто держит счета и можно ли переписать долг до срока. Если мы найдём первоначальный договор, у нас будет шанс.

— Шанс на что?

— На то, что город останется городом.

— А если не найдём?

Ирма посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает, дорого ли стоит умереть.

— Тогда через тридцать дней Сольгард перестанет существовать, — сказала она. — И вы вместе с ним. Только вы успеете это заметить.

***

Тео Марр ждал нас в архиве Гроссбуха — длинной комнате без окон, где пахло чернилами, пылью и мокрой бумагой. Он был бледен; я не знал, сколько он успел услышать, но, судя по тому, как он держал лампу, слышал достаточно.

— Ваше высочество, — сказал он. — Это... это не то, что вы думаете.

— А что я думаю?

— Что я знал.

— Ты знал?

— Знал, что в архиве есть закрытые счета. — Тео опустил лампу. — Я не знал, что они о вас.

Ирма прошла мимо него, не глядя, и остановилась перед стеллажом с железными ящиками. На каждом была печать Церкви и номер. Она провела пальцем по корешкам, будто читала их на ощупь.

— Двадцать лет назад архив вёл ваш отец, — сказала она. — После его смерти ключи перешли к Церкви. Нам нужен ящик с номером ноль.

— Нулевого ящика не существует, — сказал Тео.

— Существует, — сказала Ирма. — Просто он не в каталоге.

Она повернулась к стене слева от стеллажа. Там висела карта Сольгарда в раме — старая, выцветшая, с пометками торговых путей. Ирма сняла её с гвоздя, и за картой обнаружилась узкая дверца без ручки.

— Открывайте, — сказала она.

— У меня нет ключа, — сказал Тео.

— У вас есть палец.

Тео посмотрел на меня. Я кивнул.

Он приложил палец к замку. Замок был соляной: в углублении белел кристалл, и когда кожа Тео коснулась его, кристалл потемнел, впитывая тепло. Дверца щёлкнула.

За ней была ниша, а в нише — один ящик. Железный, без номера, с печатью, которую я видел только на королевских указах: соляной круг с короной внутри.

— Открывайте, — повторила Ирма.

Тео выдвинул ящик. Внутри лежали папки — тонкие, серые, перевязанные бечёвкой. На верхней было написано одно слово: «СОЛЬГАРД».

Ирма взяла папку первой. Развязала бечёвку. Внутри был один лист — не копия, оригинал. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но подпись внизу я узнал сразу.

Моя. Детская. Буква «А», похожая на перевёрнутый треугольник.

— Здесь сказано, — Ирма начала читать вслух, — что долг обеспечен не солью, не землёй и не казной. Обеспечение — имя города. Кредитор — Вейр. Должник — Авель Аске. Поручитель — Орлан Аске. Срок — двадцать лет. Дата — день летнего солнцестояния.

— Двадцать лет назад, — сказал я.

— Да.

— Мне было семь.

— Да.

— Я не мог подписать.

Ирма посмотрела на меня.

— Вы подписали, — сказала она. — Я видела.

Она взяла мою руку. Не резко — осторожно, будто брала чужую вещь. Её пальцы прошли по белой линии на ладони, и я почувствовал, как холод отступает.

— Вот здесь, — сказала она тихо. — Здесь был ваш первый платёж.

Я смотрел на её склонённую голову и думал, что никто никогда не касался меня так — без страха и без расчёта.

В архиве стало холодно. Тео держал лампу обеими руками, и пламя дрожало.

— Вам было одиннадцать, — сказал я.

— Мне было одиннадцать, — согласилась Ирма. — Я была послушницей Ордена. Меня приставили к вашей семье как свидетеля. Я стояла в этой комнате, когда ваш отец положил перед вами лист. Вы спросили, что это. Он сказал: «Это обещание, что город будет жить». Вы спросили: «А кто будет жить?» Он сказал: «Все». Вы подписали.

— А моя мать?

Ирма опустила глаза.

— Ваша мать стояла у окна, — сказала она. — Она не подписывала. Она просто смотрела. А потом сказала: «Я заплачу первая».

Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Не метафорически: мне показалось, что каменные плиты наклонились, как палуба. Я оперся на стеллаж.

— Почему я ничего не помню?

— Потому что первый платёж был вашей памятью о ней, — сказала Ирма. — Вы отдали её в тот же день. Не по злобе. Вас попросили. Вы были ребёнком, который хотел, чтобы город жил.

Я закрыл глаза. В темноте не было ни лица матери, ни её голоса. Только белая линия на ладони, которая теперь горела, как свеча.

— Значит, я уже платил, — сказал я.

— Вы платили двадцать лет, — сказала Ирма. — Каждый год. По одной памяти. Вы этого не замечали, потому что Гроссбух забирал то, что вы не успели полюбить. Пока не пришёл срок.

— Какой срок?

— Тридцать дней, — сказала она. — Потом он заберёт имя города.

Мы вышли из архива. В коридоре было темно; Тео ушёл вперёд с лампой. Ирма шла рядом, и её плечо иногда касалось моего. Я не отстранялся.

— Вы правда помните меня ребёнком? — спросил я.

— Да.

— Каким я был?

Она посмотрела на меня. В полутьме её лицо было мягче, чем в соборе.

— Испуганным, — сказала она. — И очень храбрым. Вы держали перо обеими руками, чтобы не дрожало.

Я не знал, что сказать. В её голосе было что-то, от чего у меня перехватывало горло.

— Я не помню себя таким, — сказал я.

— Я помню, — сказала она. — Этого достаточно.

Тео тихо сказал:

— Ваше высочество.

Мы обернулись. Он стоял у двери, и его лицо было белее лампы.

— В порту, — сказал он. — Только что прибежал мальчишка. Говорит, на причале человек забыл, кто он. Стоит и не двигается.

Ирма посмотрела на меня.

— Началось, — сказала она. — Город платит за вас.

***

Мы вышли из дворца через чёрный ход, потому что главные ворота уже закрывал караул Кассиана. Дождь кончился; улицы блестели, как слюда. Сольгард пах мокрым камнем и рыбой. Мы шли быстро, и я впервые за много лет замечал то, чего раньше не видел: трещины в стенах, забитые солью; белёсые разводы на дверях; старуху, которая посыпала порог солью и шептала что-то в ладонь. Город был болен, и я не знал об этом, потому что жил в комнатах, где соль подавали в серебряных солонках.

В порту собралась толпа. Человек стоял у самого края причала, спиной к воде. На нём была рыбацкая роба, мокрая от дождя. Лицо у него было белое, как высохшая соль. Он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.

Он был жив. Я видел, как двигаются его глаза.

— Отойдите, — сказала Ирма. — Все отойдите.

Толпа не двинулась. Люди смотрели на человека, и в их взглядах был не ужас, а узнавание. Они видели такое раньше. Двадцать лет назад.

— Это первый, — сказал кто-то в толпе. — Господи, это первый.

Ирма подошла к человеку. Она не боялась. Она остановилась в шаге от него и заговорила тихо, ровно, как говорят с ребёнком.

— Как вас зовут?

Человек открыл рот. Голос был сухой, будто он долго молчал.

— Я... — сказал он. — Я не...

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Потом на меня. И в его глазах появилось что-то, чего я не забуду: он пытался вспомнить, кто он, и не мог.

— Он не помнит имени, — сказала Ирма, не оборачиваясь. — Это первая стадия. Через час он забудет лицо жены. К утру — собственный дом.

— Что с ним будет? — спросил я.

— Он будет жить, но не вспомнит себя, — сказала она. — Память уйдёт в Гроссбух. Если долг не переписать, к концу месяца так будет с каждым.

Я посмотрел на человека. Он всё ещё смотрел на меня — и вдруг улыбнулся. Не мне. Своему воспоминанию, которое уже уплывало.

— Ваше высочество, — сказала Ирма. — Вы должны заплатить первый процент. Сегодня.

— Сколько?

— Одну память. Не важно какую. Важно, чтобы она была вашей.

Я подумал о матери. О её лице, которого не помнил. О её голосе, которого не было. О женщине из видения, которая улыбалась, прося запомнить.

bannerbanner