
Полная версия:
Соляной король

Северин Лёд
Соляной король
Глава 1
Глава 1
Соль на губах

Счёт № 0001. Кредитор: Вейр. Должник: Орлан Аске, король Сольгарда. Обеспечение: город. Срок: двадцать лет. Поручитель: сын.
Мой отец умер в день, когда соль подорожала на три марки, и это было единственное, что в тот день шло по плану.
Я стоял в Соляном соборе, в первом ряду, там, где пол был выложен белым камнем, а воздух так густо пах рассолом, что казалось, будто мы все находимся внутри огромной рыбы. Отец лежал в открытом гробу из чёрного дерева, набитом солью по грудь. Лицо ему прикрыли тонкой соляной вуалью — почти прозрачной, с двумя тёмными прорезями для глаз. Считалось, что так душа не выйдет наружу до окончания службы. На практике это означало, что я не мог смотреть ему в лицо и должен был прощаться с человеком, которого уже не было.
Я не плакал. В тот день во мне было слишком много соли, чтобы тратить воду.
Справа от меня стояла Мира, моя сестра, и держала меня за рукав, как будто я мог исчезнуть, если она отпустит. Ей было семнадцать; она играла на соляных колоколах в храме и считала, что музыка может исправить почти всё. Слева стоял дядя Кассиан, командующий Соляной гвардией, в парадном мундире, от которого пахло кожей и металлом. Он смотрел на гроб так, как смотрят на счёт, который наконец закрыли.
За нами — четыреста человек. Дом Вареен, дом Марр, дом Кель, полторы дюжины мелких торговых домов, которые пришли не столько проститься с королём, сколько посмотреть, кому достанется его доля. В Сольгарде похороны — это не прощание. Это первое заседание нового правления.
— Ваше высочество, — прошептал Тео Марр, мой друг детства и младший писарь Гроссбуха, — вы стоите слишком прямо. Люди решат, что вы рады.
— Я и рад, — сказал я. — Наконец-то никто не будет спрашивать, почему я до сих пор не женат.
Тео издал звук, который при других обстоятельствах можно было бы назвать смехом.
Отец умер от белой порчи. Это было не позорно и не неожиданно: соляная кровь берёт своё. К шестидесяти годам у него окаменели две фаланги на левой руке, а потом соль подступила к горлу. Врачи говорили, что он не чувствовал боли. Я не верил врачам с тех пор, как один из них сказал мне в детстве, что соль на моей груди — «просто пятно».
Служба тянулась два часа. Пелись гимны, которые я знал наизусть с восьми лет. Жрецы кадили не ладаном, а сушёной солью с травами; от дыма щипало глаза, и многие в первых рядах украдкой вытирали слёзы, хотя я подозревал, что плачут они не по отцу.
Потом наступила тишина.
Патриарх Дорн, глава Церкви Счёта, поднялся на кафедру. Он был стар, сух и прям, как гвоздь, вбитый в доску. Его голос не нуждался в усилении.
— Орлан Аске, король Сольгарда, хранитель Гроссбуха, умер, не оставив неоплаченных счетов, — сказал он. — Это редкая смерть. Мы должны быть благодарны.
По толпе прошёл шорох. «Не оставив неоплаченных счетов» — в Сольгарде это звучало так же двусмысленно, как «он никому ничего не должен». Люди начали переглядываться. Я почувствовал, как Мира сильнее сжала мой рукав.
Двери собора открылись.
Восемь послушников в серых рясах внесли Гроссбух. Книга была огромной — в половину человеческого роста, в чёрном кожаном переплёте, с медными углами, потемневшими от времени. Её несли на деревянных носилках, как раненого. Внутри собора стало холоднее. Я не знаю, как это объяснить. Соль всегда забирает тепло.
Носилки поставили перед алтарём. Патриарх сошёл с кафедры, положил ладонь на переплёт и закрыл глаза. Все ждали.
Я знал, что будет дальше. В детстве я видел, как Гроссбух открывается на имени нового короля. Это длится несколько секунд: страницы начинают листаться сами, будто под ними ходит ветер, а потом на чистой странице проступает запись. Отец говорил, что это похоже на то, как рыба всплывает к поверхности: сначала пятно, потом тень, потом буквы.
Книга открылась.
Страницы перелистнулись — раз, другой, третий. Я смотрел на белые листы и вдруг почувствовал, как под ногтями у меня скрипит соль. Этого не было. Я стоял в парадном костюме, с чистыми руками, и всё же ощущение было таким отчётливым, что я сжал кулаки.
Гроссбух остановился.
На странице появилась строка. Жрецы наклонились. Патриарх Дорн читал молча, и его лицо не менялось — а потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни сочувствия. Только арифметика.
— Авель Аске, — сказал он. — Подойдите.
Я отпустил рукав Миры. Зал был так тих, что я слышал, как под потолком капает конденсат и как скрипит кожа на сапогах Кассиана.
Я подошёл к Гроссбуху. Теперь я видел запись.
Долг № 0001. Кредитор: Вейр. Должник: Авель Аске, сын Орлана. Обеспечение: город Сольгард. Срок: двадцать лет. Поручитель: отсутствует. Подпись: имеется.
Я знал, что должен что-то сказать. Что-то подобающее моменту — про волю отца, про долг перед империей, про соль, которая соединяет нас всех. Вместо этого я сказал:
— Это ошибка.
Патриарх не моргнул.
— Гроссбух не ошибается.
— Тогда он врёт.
По залу прошёл звук, похожий на вдох — один, общий, на четыреста человек. Я услышал, как леди Вареен произнесла что-то шёпотом; её сын Рэйв улыбнулся, и я запомнил эту улыбку.
— Прочитайте полностью, — сказал я. — Не только имя. Срок. Я был ребёнком двадцать лет назад.
Патриарх посмотрел на страницу, потом на меня. В его молчании было больше милосердия, чем в любом ответе.
— Двадцать лет назад, — сказал он, — вы были наследником. В Сольгарде наследник отвечает за долги короны с семи лет. Это закон.
— Я не подписывал.
— Подпись стоит.
Он развернул книгу ко мне.
Внизу страницы, под ровными строками писарского почерка, стояла подпись. Моя. Не та, которую я ставил на указах с шестнадцати лет, а детская, неуклюжая, с буквой «А», похожей на перевёрнутый треугольник. Я не помнил, чтобы так писал. Но рука узнала.
Пальцы у меня похолодели. Я потянулся к странице — не чтобы коснуться, просто чтобы убедиться, что это не сон, — и Патриарх не остановил меня.
Кожа Гроссбуха была тёплой.
В ту же секунду соль под моими ногтями вспыхнула — не болью, а памятью. Я увидел город. Не Сольгард: другой, незнакомый, с домами из белого камня, с улицами, засыпанными солью по колено. Над городом стояло серое небо, и в этом небе не было ни одной птицы. Я стоял на площади, я был маленьким — мне было семь, — и передо мной на коленях стояла женщина. Она что-то говорила. Я не слышал слов, только чувствовал, как её пальцы касаются моего лица. Потом её лицо стало расплываться — как отражение в воде, в которую бросили камень. Я ещё видел её улыбку, но уже не мог разобрать черты. Она не кричала. Она смотрела на меня и улыбалась так, будто просила запомнить.
Я не запомнил.
— Ваше высочество.
Голос Патриарха вернул меня в собор. Я стоял, держась за край носилок. Меня тошнило. На левой ладони, от мизинца к запястью, проступила белая линия — тонкая, как след от бумажного пореза.
— Что это? — спросил я.
Патриарх посмотрел на мою руку.
— Долг, — сказал он. — Он всегда оставляет след.
В первом ряду поднялся Кассиан.
— Ваше святейшество, — сказал он спокойно, — позвольте уточнить. Речь идёт о долге короны или о личном долге моего племянника?
— О долге короны, — ответил Патриарх. — Но записан он на имя наследника. Такова воля короля Орлана.
— Мой брат не мог этого сделать.
— Подпись стоит.
— Подпись ребёнка, — сказал Кассиан. — Ребёнка, который не мог понимать, что подписывает.
— В Сольгарде это не имеет значения.
Кассиан повернулся ко мне. В его глазах не было гнева. Было что-то хуже: расчёт.
— Авель, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только первые ряды. — Откажись. Сейчас. Пока Гроссбух не закрыл запись. Я возьму долг на себя.
— Ты не можешь, — сказал я.
— Могу. Я старше тебя по крови и по праву. Если я назову себя поручителем, запись перепишут.
— И ты станешь должником города.
— Я стану королём, — сказал он. — Это разные вещи.
Вот оно. Я стоял в соборе, где лежал мой отец, с белой линией на ладони, и дядя предлагал мне сделку, которая выглядела как спасение, но пахла как переворот. Если я откажусь, он возьмёт долг и трон. Если соглашусь, я останусь наследником, у которого нет ничего, кроме имени.
Я посмотрел на Миру. Она была бледнее соли. За её спиной стоял Тео с папкой бумаг, и его руки дрожали так, что папка ходила ходуном.
— Я не откажусь, — сказал я.
Кассиан закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он действительно опечален.
— Тогда ты понимаешь, что это значит, — сказал он.
— Пока нет.
— Это значит, что до оплаты долга ты не можешь покидать Сольгард. Не можешь жениться без разрешения Церкви. Не можешь отчуждать землю, соль или людей. И каждый месяц будешь платить проценты.
— Чем?
Кассиан посмотрел на мою ладонь.
— Памятью, — сказал он.
Толпа снова вздохнула. Я слышал, как кто-то в задних рядах начал молиться. Патриарх Дорн сложил руки на переплёте Гроссбуха, и книга закрылась сама — медленно, как пасть.
Я стоял и думал о женщине из видения. О её лице, которое белело. О том, как она улыбалась, будто просила запомнить.
Я не запомнил.
Двери собора снова открылись.
На этот раз никто не вносил книгу. В проёме стояла женщина в сером плаще Ордена Свидетелей — невысокая, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, который давно перестал удивляться. На её левой щеке был тонкий белый шрам, похожий на след от соляной линии.
Она посмотрела на Гроссбух, потом на меня. В её глазах не было ни страха, ни почтения.
Она была ниже меня на полголовы. С её плаща капало на белый камень, и я почему-то смотрел не на плащ, а на её руки — тонкие, с коротко остриженными ногтями и белой соляной линией на левом запястье. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что я просто не хочу отводить взгляд.
— Ваше высочество, — сказала она. — Меня зовут Ирма Кель. Орден направил меня для аудита долга.
У неё был низкий голос. В соборе он звучал тише, чем следовало, и от этого казался важнее.
— Аудит? — переспросил я. — Сейчас? На похоронах?
— Лучше сейчас, — сказала она. — Пока вы ещё помните, кто вы.
Она подошла ближе. От неё пахло дождём и бумагой. Кассиан сделал движение, чтобы остановить её, но Патриарх поднял руку.
Ирма остановилась в двух шагах от меня. Посмотрела на белую линию на моей ладони. Потом — прямо в глаза.
— Я помню за вас, — сказала она. — Всё, что вы подписали. Всё, что вы забыли. И всё, что вам ещё предстоит.
Я хотел ответить, но горло перехватило. Во рту был вкус соли — густой, металлический, как у страха.
— Кто вы? — спросил я.
— Свидетель, — сказала она. — И, судя по записи, единственный человек в этом соборе, который знает, кому вы на самом деле должны.
Она достала из-под плаща тонкую папку, перевязанную чёрной нитью, и протянула её мне.
— Что это?
— Ваш первый долг, — сказала Ирма. — И, если я не ошибаюсь, первая смерть, которую вы не помните.
Я взял папку. Наши пальцы встретились на шершавом картоне. Её рука была холодной, но я почувствовал тепло — короткое, как искра от кремня. Ирма отпустила папку первой.
Белая линия на ладони отозвалась холодом.
За окнами собора, над Серым морем, поднималось солнце — белое, как соль, и такое же тихое.
Глава 2
Глава 2
Аудит

Счёт № 0001-А. Должник: Авель Аске. Кредитор: Вейр. Предмет: город Сольгард. Проценты: одна память в месяц. Отсрочка: тридцать дней. Обеспечение: имя.
Мой кабинет находился на третьем этаже Соляного дворца, в комнате, где отец принимал торговых агентов и никогда — послов. Он говорил, что послы приходят с бумагами, а торговцы — с деньгами, и второе честнее. Я унаследовал кабинет вместе с долгом, но не успел почувствовать разницу.
Ирма Кель вошла без стука. Села напротив, не спросив разрешения, положила папку на стол и расстегнула чёрную нить. Плащ она не сняла; с его плеч на ковёр капала вода.
— Вы могли бы хотя бы сделать вид, что уважаете корону, — сказал я.
— Я уважаю корону, — сказала она. — Это не значит, что я уважаю человека, который её носит.
— Я ещё не коронован.
— Именно поэтому мы ещё можем всё исправить.
Она открыла папку. Внутри лежали три листа. Первый — план города, которого я не узнал. Второй — список имён, написанный от руки, в три столбца; почти все имена были перечёркнуты. Третий — копия записи из Гроссбуха, сделанная, судя по бумаге, очень давно.
Я взял первый лист. Город на плане стоял на белой скале у серого моря. Улицы сходились к площади, в центре которой был круг — не фонтан, не храм, просто круг, как пустое место под печать.
— Это не Сольгард, — сказал я.
— Это он, — сказала Ирма. — До того, как у него появилось имя.
— У городов не бывает имён до того, как они появляются.
— У людей тоже, — сказала она. — Но вы же не станете утверждать, что человек начинается с имени.
Я положил лист обратно.
— Объясните.
Ирма провела пальцем по списку имён.
— Двадцать лет назад в Сольгарде была белая порча. Не та, о которой поют в храмах. Настоящая. Соль поднималась из моря и шла по улицам, как прилив. Люди слабели, теряли память, потом замирали. За три недели умерло больше тысячи человек. Город собирался закрыть порт и сжечь Нижний квартал, чтобы остановить заражение.
— Я слышал эту историю, — сказал я. — Отец остановил порчу. Его за это назвали Соляным королём.
— Ваш отец не остановил порчу, — сказала Ирма. — Он её выкупил.
Она подтолкнула ко мне третий лист.
Запись была короткой. Я уже видел её в соборе, но теперь под ней была ещё одна строка, написанная другими чернилами — бледнее, тоньше:
Обеспечение принято. Кредитор обязуется не взыскивать порчу с города в течение двадцати лет. По истечении срока долг подлежит оплате в полном объёме: имя города.
— Имя города, — повторил я. — Что это значит?
— Это значит, что через двадцать лет никто не вспомнит, что Сольгард существует, — сказала Ирма. — Не разрушит. Не сожжёт. Просто забудет. Люди останутся на месте, дома останутся, рыба будет гнить в бочках, но ни один человек не сможет сказать, как называется город, в котором он живёт. И постепенно они забудут друг друга.
Я посмотрел на список имён. Перечёркнутые строки были не длинным перечнем долгов. Это были люди, которых уже стёрли.
— Моя мать, — сказал я. — Её имя здесь.
Ирма не отвела взгляда.
— Да.
— Она умерла, когда мне было двенадцать.
— Нет.
В кабинете стало очень тихо. За окном ветер тащил по камням сухую соль; звук был такой, будто кто-то водил ножом по точилу.
— Не говорите так, — сказал я. — Я помню похороны.
— Вы помните, как вам сказали, что она умерла, — сказала Ирма. — Это разные вещи.
Я встал. Подошёл к окну. Серое море лежало за стеклом, как олово; на его поверхности не было ни одной лодки, потому что рыбаки ушли в порт до рассвета. Я знал этот вид с детства. Я знал каждую трещину в подоконнике, каждую царапину на раме. И всё же сейчас мне казалось, что я смотрю на чужой город.
— Вы понимаете, что говорите с наследником престола? — спросил я. — Что ваши слова — это обвинение короне?
— Я понимаю, что говорю с человеком, который подписал долг в семь лет, — сказала Ирма. — И что он до сих пор не спросил, где его мать.
Я обернулся.
— Где моя мать?
— В Нижнем городе, — сказала она. — Или там, где была. Незапомненные не стоят на месте. Они уходят, когда их начинают узнавать.
— Это невозможно. Если она жива, почему я её не помню?
— Потому что она заплатила собой, — сказала Ирма. — Не вы. Она. Когда долг потребовал первый процент, ваш отец не смог отдать чужую память. Ваша мать предложила свою. Гроссбух принял. С тех пор её нет ни в одной записи, кроме этой.
Она коснулась списка.
Я вспомнил женщину из видения: колени на белом камне, пальцы на моём лице, соль, ползущая к глазам. «Она смотрела на меня и улыбалась так, будто просила запомнить». Я не запомнил.
— Почему я? — спросил я. — Почему не отец?
— Потому что поручителем был сын, — сказала Ирма. — Так записано. Ваш отец взял долг на себя, но обеспечением назвал наследника. Это старый обычай: король может заложить будущее, но не прошлое.
— Это не обычай. Это подлость.
— Это политика, — сказала Ирма. — В Сольгарде это одно и то же.
Я сел обратно. Белая линия на ладони пульсировала, как второй пульс. Я посмотрел на неё и вдруг понял, что она начинается не от мизинца, а от того места, где когда-то была детская подпись.
— Чего вы хотите? — спросил я.
— Провести аудит, — сказала Ирма. — Проверить, сколько памяти город уже отдал, кто держит счета и можно ли переписать долг до срока. Если мы найдём первоначальный договор, у нас будет шанс.
— Шанс на что?
— На то, что город останется городом.
— А если не найдём?
Ирма посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает, дорого ли стоит умереть.
— Тогда через тридцать дней Сольгард перестанет существовать, — сказала она. — И вы вместе с ним. Только вы успеете это заметить.
***
Тео Марр ждал нас в архиве Гроссбуха — длинной комнате без окон, где пахло чернилами, пылью и мокрой бумагой. Он был бледен; я не знал, сколько он успел услышать, но, судя по тому, как он держал лампу, слышал достаточно.
— Ваше высочество, — сказал он. — Это... это не то, что вы думаете.
— А что я думаю?
— Что я знал.
— Ты знал?
— Знал, что в архиве есть закрытые счета. — Тео опустил лампу. — Я не знал, что они о вас.
Ирма прошла мимо него, не глядя, и остановилась перед стеллажом с железными ящиками. На каждом была печать Церкви и номер. Она провела пальцем по корешкам, будто читала их на ощупь.
— Двадцать лет назад архив вёл ваш отец, — сказала она. — После его смерти ключи перешли к Церкви. Нам нужен ящик с номером ноль.
— Нулевого ящика не существует, — сказал Тео.
— Существует, — сказала Ирма. — Просто он не в каталоге.
Она повернулась к стене слева от стеллажа. Там висела карта Сольгарда в раме — старая, выцветшая, с пометками торговых путей. Ирма сняла её с гвоздя, и за картой обнаружилась узкая дверца без ручки.
— Открывайте, — сказала она.
— У меня нет ключа, — сказал Тео.
— У вас есть палец.
Тео посмотрел на меня. Я кивнул.
Он приложил палец к замку. Замок был соляной: в углублении белел кристалл, и когда кожа Тео коснулась его, кристалл потемнел, впитывая тепло. Дверца щёлкнула.
За ней была ниша, а в нише — один ящик. Железный, без номера, с печатью, которую я видел только на королевских указах: соляной круг с короной внутри.
— Открывайте, — повторила Ирма.
Тео выдвинул ящик. Внутри лежали папки — тонкие, серые, перевязанные бечёвкой. На верхней было написано одно слово: «СОЛЬГАРД».
Ирма взяла папку первой. Развязала бечёвку. Внутри был один лист — не копия, оригинал. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но подпись внизу я узнал сразу.
Моя. Детская. Буква «А», похожая на перевёрнутый треугольник.
— Здесь сказано, — Ирма начала читать вслух, — что долг обеспечен не солью, не землёй и не казной. Обеспечение — имя города. Кредитор — Вейр. Должник — Авель Аске. Поручитель — Орлан Аске. Срок — двадцать лет. Дата — день летнего солнцестояния.
— Двадцать лет назад, — сказал я.
— Да.
— Мне было семь.
— Да.
— Я не мог подписать.
Ирма посмотрела на меня.
— Вы подписали, — сказала она. — Я видела.
Она взяла мою руку. Не резко — осторожно, будто брала чужую вещь. Её пальцы прошли по белой линии на ладони, и я почувствовал, как холод отступает.
— Вот здесь, — сказала она тихо. — Здесь был ваш первый платёж.
Я смотрел на её склонённую голову и думал, что никто никогда не касался меня так — без страха и без расчёта.
В архиве стало холодно. Тео держал лампу обеими руками, и пламя дрожало.
— Вам было одиннадцать, — сказал я.
— Мне было одиннадцать, — согласилась Ирма. — Я была послушницей Ордена. Меня приставили к вашей семье как свидетеля. Я стояла в этой комнате, когда ваш отец положил перед вами лист. Вы спросили, что это. Он сказал: «Это обещание, что город будет жить». Вы спросили: «А кто будет жить?» Он сказал: «Все». Вы подписали.
— А моя мать?
Ирма опустила глаза.
— Ваша мать стояла у окна, — сказала она. — Она не подписывала. Она просто смотрела. А потом сказала: «Я заплачу первая».
Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Не метафорически: мне показалось, что каменные плиты наклонились, как палуба. Я оперся на стеллаж.
— Почему я ничего не помню?
— Потому что первый платёж был вашей памятью о ней, — сказала Ирма. — Вы отдали её в тот же день. Не по злобе. Вас попросили. Вы были ребёнком, который хотел, чтобы город жил.
Я закрыл глаза. В темноте не было ни лица матери, ни её голоса. Только белая линия на ладони, которая теперь горела, как свеча.
— Значит, я уже платил, — сказал я.
— Вы платили двадцать лет, — сказала Ирма. — Каждый год. По одной памяти. Вы этого не замечали, потому что Гроссбух забирал то, что вы не успели полюбить. Пока не пришёл срок.
— Какой срок?
— Тридцать дней, — сказала она. — Потом он заберёт имя города.
Мы вышли из архива. В коридоре было темно; Тео ушёл вперёд с лампой. Ирма шла рядом, и её плечо иногда касалось моего. Я не отстранялся.
— Вы правда помните меня ребёнком? — спросил я.
— Да.
— Каким я был?
Она посмотрела на меня. В полутьме её лицо было мягче, чем в соборе.
— Испуганным, — сказала она. — И очень храбрым. Вы держали перо обеими руками, чтобы не дрожало.
Я не знал, что сказать. В её голосе было что-то, от чего у меня перехватывало горло.
— Я не помню себя таким, — сказал я.
— Я помню, — сказала она. — Этого достаточно.
Тео тихо сказал:
— Ваше высочество.
Мы обернулись. Он стоял у двери, и его лицо было белее лампы.
— В порту, — сказал он. — Только что прибежал мальчишка. Говорит, на причале человек забыл, кто он. Стоит и не двигается.
Ирма посмотрела на меня.
— Началось, — сказала она. — Город платит за вас.
***
Мы вышли из дворца через чёрный ход, потому что главные ворота уже закрывал караул Кассиана. Дождь кончился; улицы блестели, как слюда. Сольгард пах мокрым камнем и рыбой. Мы шли быстро, и я впервые за много лет замечал то, чего раньше не видел: трещины в стенах, забитые солью; белёсые разводы на дверях; старуху, которая посыпала порог солью и шептала что-то в ладонь. Город был болен, и я не знал об этом, потому что жил в комнатах, где соль подавали в серебряных солонках.
В порту собралась толпа. Человек стоял у самого края причала, спиной к воде. На нём была рыбацкая роба, мокрая от дождя. Лицо у него было белое, как высохшая соль. Он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.
Он был жив. Я видел, как двигаются его глаза.
— Отойдите, — сказала Ирма. — Все отойдите.
Толпа не двинулась. Люди смотрели на человека, и в их взглядах был не ужас, а узнавание. Они видели такое раньше. Двадцать лет назад.
— Это первый, — сказал кто-то в толпе. — Господи, это первый.
Ирма подошла к человеку. Она не боялась. Она остановилась в шаге от него и заговорила тихо, ровно, как говорят с ребёнком.
— Как вас зовут?
Человек открыл рот. Голос был сухой, будто он долго молчал.
— Я... — сказал он. — Я не...
Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Потом на меня. И в его глазах появилось что-то, чего я не забуду: он пытался вспомнить, кто он, и не мог.
— Он не помнит имени, — сказала Ирма, не оборачиваясь. — Это первая стадия. Через час он забудет лицо жены. К утру — собственный дом.
— Что с ним будет? — спросил я.
— Он будет жить, но не вспомнит себя, — сказала она. — Память уйдёт в Гроссбух. Если долг не переписать, к концу месяца так будет с каждым.
Я посмотрел на человека. Он всё ещё смотрел на меня — и вдруг улыбнулся. Не мне. Своему воспоминанию, которое уже уплывало.
— Ваше высочество, — сказала Ирма. — Вы должны заплатить первый процент. Сегодня.
— Сколько?
— Одну память. Не важно какую. Важно, чтобы она была вашей.
Я подумал о матери. О её лице, которого не помнил. О её голосе, которого не было. О женщине из видения, которая улыбалась, прося запомнить.

