Гамбит. Вяземские

Каждый ход в шахматах — это и нападение, и защита одновременно.

Иван

— Пункт четыре дробь два, — бубнил юрист, постукивая ручкой по столу, — предусматривает ответственность за срыв сроков погрузки в случае форс-мажора, однако, как мы видим из практики Высшего арбитражного суда за две тысячи двадцатый год…

Я смотрел на него и думал о том, что, если он скажет «форс-мажор» ещё раз, я, возможно, начну крушить мебель. Не потому, что я был зол. Просто скука в этом кабинете достигла такой концентрации, что её можно было резать ножом. Переговорная в нашем офисе на Васильевском острове была обставлена дорого, но бездушно: стекло, хром, серый ковролин. За окном моросил дождь. Пятый день подряд. И капли лениво ползли по стеклу, как переевшие мухи.

Рядом со мной сидел Гера. Он рисовал в блокноте чертика с рогами и, судя по шевелению губ, считал минуты до конца заседания. Напротив расположились двое юристов из нашей конторы и один приглашённый спец по морскому праву — лысоватый мужик с очками на цепочке. Он мне чем-то напоминал бухгалтера из советского кино: такие же усики, такой же галстук, завязанный слишком туго. Он говорил медленно, с расстановкой, и каждое его слово весило примерно как мешок с цементом.

— …Таким образом мы можем минимизировать риски, если включим в договор положение о третейской оговорке…

Мой телефон завибрировал. Я бросил взгляд на экран. «Е. Бельская». Внутри что-то дёрнулось.

Я не ждал её звонка. Она должна была сидеть тихо, учиться, не высовываться. Я выкинул её из головы, точнее, пытался. Два дня назад я вышел из её квартиры с дрожащими руками, и это бесило меня до чёртиков. Я не тот человек, у которого дрожат руки. Я тот, от кого дрожат.

Поднял трубку.

— Да.

Тишина. Потом хрип. Сдавленный звук, похожий на моё имя.

Сердце пропустило удар. Я не узнал её голос. Он был слабым, как у раненого зверька. Она пыталась сказать что-то ещё, но слова не шли. Только дыхание — частое, рваное, как после драки.

— Говори, — рявкнул я, уже на ногах. Юрист осёкся. Гера оторвался от блокнота.

Связь оборвалась.

Я стоял с трубкой в руке и чувствовал, как внутри разливается холод. Не тот холод. Липкий. Дерьмовый. Она в беде.

— Гера, — бросил я, уже двигаясь к двери. — Отследить телефон Бельской. Живо.

Гера кивнул и исчез. Юристы что-то залепетали, но я даже не обернулся. В коридоре перешёл на бег. Плевать, что подумают. Плевать на всё. Она позвонила мне. Мне, блядь. И я должен успеть.

В машине я вдавил педаль в пол и вылетел со стоянки. Дождь лупил по крыше, дворники не справлялись. Я гнал к Петроградке — к её дому. Тупо. Она не дома. Но мозг ещё не включился. Включился инстинкт: найти, защитить, убить любого, кто тронул.

Телефон зажужжал. Гера.

— Она в «Палантине», — сказал он без предисловий. — Большая Конюшенная, два. Я уже еду.

Резкий разворот через две сплошные. Визг тормозов. Чей-то гудок в спину. Похер.

Я влетел на Конюшенную, бросил машину у входа, не глуша двигатель. Охрана узнала меня и расступилась без звука. В клубе гремела музыка, толпа плясала, как ни в чём не бывало. Я прошёл сквозь неё, как нож сквозь масло. Люди расступались. Правильно делали.

У женского туалета стояли трое. Молодые кретины. Один — в клетчатой рубашке, с прилизанными волосами. Второй — коренастый, с бычьей шеей. Третий — щуплый, с бегающими глазками. Они ржали и переговаривались.

Я не стал тратить слова. Подошёл, взял клетчатого за шкирку и впечатал лицом в стену. Хрустнул нос. Он сполз вниз. Бычья шея дёрнулся ко мне — я встретил его прямым в челюсть. Он рухнул, как куль. Третий побежал. Пусть бежит.

Толкнул дверь туалета. Тишина. Ряд кабинок. Одна закрыта. Я ударил плечом — замок вылетел. Она сидела на полу, привалившись к стене. Бледная, мокрая, трясущаяся. Волосы растрепались. Глаза — огромные, серо-зелёные, как у испуганного оленёнка. Зрачки на пол-лица. Дышит часто, поверхностно. Под наркотой. Я присел, поднял её голову.

— Ты меня слышишь?

Она моргнула, попыталась сфокусироваться.

Подхватил на руки. Лёгкая, зараза. Кости да кожа. Прижалась ко мне и затихла. Я вынес её мимо двух тел у туалета, мимо ошарашенной охраны. Никто не пикнул. Усадил на переднее сиденье, пристегнул. Сам сел за руль. Гера возник рядом.

— В больницу?

— Нет. Домой. Отойдёт.

Гера кивнул и исчез разбираться с теми придурками. Я не спрашивал. Я смотрел на неё. Она дрожала. Взял бутылку воды, открутил крышку, поднёс к её губам.

— Пей.

Она сделала глоток, поперхнулась. Потом ещё. Взгляд стал чуть более осмысленным. Но всё равно мутный. Я завёл двигатель и тронулся.

— Где твой телохранитель? — спросил я, хотя уже знал ответ. Его не было. Нигде.

— Не знаю… — прошептала она. — Он… уехал… дела…

— Убью, — сказал я спокойно. — К чёртовой матери, убью.

Она не ответила. Она смотрела на меня. Потом вдруг потянулась и коснулась моего лица. Пальцы были горячими, как угли.

— Ты настоящий, — прошептала она. — Я думала, мне приснилось. Ты пришёл.

— Конечно, пришёл. Ты позвонила.

— Ты такой холодный, — она провела ладонью по моей щеке, по подбородку. — А я горю. Потрогай меня.

— Ты под наркотой. Сиди смирно.

Она не послушалась. Её рука скользнула ниже — по моей шее, по груди, и я поймал её запястье.

— Ты чего делаешь? — голос стал ниже. Сам не заметил.

— Трогаю тебя, — она улыбнулась пьяной улыбкой. — Не нравится?

— Не делай так. Пожалуйста.

Тогда она опустила вторую руку и положила мне на ширинку.

Я чуть не врезался в задницу «Форду» спереди. Рванул руль вправо, выровнял машину. Сердце колотилось как бешеное. Член дёрнулся и встал так резко, что в глазах потемнело. Какого хрена? Я не подросток, чтобы заводиться от одного прикосновения. Но она продолжала — поглаживала медленно, неумело, и от этой неумелости меня сносило крышу сильнее, чем от любой профессиональной шлюхи.

— Прекрати, — рыкнул я, перехватывая оба её запястья одной рукой. Какая же она хрупкая. Тонкие косточки. Кожа нежная. Если сжать сильнее — сломаются. — Сиди смирно, Катя. Иначе свяжу.

Она замерла, но глаза загорелись.

— Свяжи, — выдохнула она. — Меня ещё никогда не связывали.

Твою мать. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Она явно не понимала, что несёт. Наркотик развязал язык, вытащил наружу всё, что она прятала под своей мешковатой одеждой и опущенными глазами.

— Что тебе подмешали? — спросил я, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло.

— Не знаю… коктейль был вкусный. С мятой. Я не пью. Вообще. Мне нельзя. Папа говорит, я должна быть чистой. Для мужа, — она горько усмехнулась. — Чистый товар. А я взяла и поцеловалась. С Ромой. Знаешь, он такой красивый. Южный. Руки большие. Но ты лучше.

Рома. У меня внутри что-то перемкнуло. Какой, блядь, Рома? Она с кем-то целовалась? Когда? Я же её… Стоп. Она мне никто. Я ей никто. Но мысль о том, что какой-то хрен лапал её до меня, заставила сжать челюсти до скрежета.

— Рома, — повторил я ровно. — Кто это?

— Сын отцовского бригадира, — она болтала, как заведённая, не замечая моего тона. — Мы выросли вместе. Он влез ко мне в окно, когда я уезжала. Поцеловал. Я раньше никогда… Это было впервые. Но ты не говори отцу. Он убьёт Рому. И меня накажет. Я сделаю всё, что хочешь, только не говори. Буду хорошей девочкой. Самой лучшей.

Она выгнулась на сиденье, и блузка, уже расстёгнутая на пару пуговиц, распахнулась сильнее. Я увидел кружево лифчика — белое, простое, без претензий, — и ложбинку между грудей. Член стал каменным окончательно. Я стиснул руль так, что побелели костяшки.

— Застегнись, — приказал я.

— Зачем? — она посмотрела на меня с вызовом, который не вязался с её обычным образом.

— Ты под наркотой.

— Я под наркотой, — согласилась она и вдруг расхохоталась, запрокинув голову. Волосы рассыпались по плечам — длинные, пепельные, как у русалки. — Я первый раз в жизни под наркотой. Ты меня спас. Ты — рыцарь. Ледяной рыцарь. Тебе идёт быть рыцарем.

Она всё ещё улыбалась, но её начало потряхивать. Я прибавил газу. Нужно довезти её до квартиры, уложить, чтобы проспалась. Утром будет стыдно. Будет вспоминать и краснеть. Но сейчас она — пороховая бочка, а я — факел, который нельзя подносить близко.

У дома я заглушил двигатель и вышел. Её телохранителя не было. Вообще. Ни у подъезда, ни во дворе. Сыч — я запомнил это погоняло — видимо, решил, что охранять дочку босса в чужом городе не его забота. Ну, ничего. Завтра он пожалеет, что родился.

Я вытащил Катю из машины. Она почти не стояла на ногах — наркотик гулял по крови. Пришлось нести. Поднялся по лестнице, пинком открыл дверь квартиры (она была не заперта, ещё один косяк Сыча), прошёл в спальню и опустил её на кровать. Она села, покачиваясь, и посмотрела на меня мутными глазами.

— Ты уйдёшь?

— Нет. Я здесь. Спи.

— Не хочу.

Она начала стягивать джинсы. Я отвернулся.

— Прекрати.

— Мне жарко.

— Я сказал — прекрати.

Я пошёл на кухню, чтобы сварить кофе. Ей нужно протрезветь. Мне — успокоиться. Нашёл банку растворимого дерьма, поморщился, заварил две кружки. Вернулся в комнату — и чуть не выронил обе.

Она стояла на кровати. Джинсы валялись на полу. Блузка расстёгнута полностью, под ней — простой белый лифчик. Трусы — тоже белые. Но на ней, на её фигуре, они выглядели откровеннее любого кружевного белья. Она была сложена, как статуэтка: тонкая талия, длинные стройные ноги, грудь, которую она прятала под мешковатыми тряпками, оказалась аккуратной и высокой. Волосы пепельные, густые разметались по плечам. Она покачивалась в такт неслышной музыке.

— Ты вернулся! — она заметила меня, спрыгнула с кровати и, запутавшись в собственных ногах, рухнула на четвереньки. Хихикнула. И поползла ко мне.

Как кошка. Медленно. Опускаясь и прогибаясь. Бёдра покачивались. Взгляд — пьяный, но при этом тёмный, обещающий. Я стоял как вкопанный. Стояк, который немного утих, вернулся с новой силой. Поставил чашки на тумбу.

— Катя, иди в кровать. Тебе надо проспаться.

Она подползла к моим ногам, ухватилась за ремень и, подтягиваясь, встала на цыпочки. Её лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Губы приоткрыты. Дыхание — частое, с мятным привкусом.

— Поцелуй меня, — шепнула она.

И я сорвался.

Впился в её губы, как изголодавшийся пёс. Жадно, грубо, наплевав на всё. Она ответила мгновенно — выгнулась, прижалась всем телом. Мои руки скользнули по её спине, сжали ягодицы. Она застонала. Я подхватил её, отнёс к кровати и уложил. Она потянула меня за рубашку, пытаясь расстегнуть, но пальцы не слушались.

— Хочу тебя, — шептала она. — Пожалуйста…

Я накрыл её одеялом, прижал его края к матрасу, фиксируя её руки.

— Спи, — сказал я хрипло. — Завтра поговорим.

Она пыталась выбраться, но одеяло держало. Она дёргалась ещё минуту, потом силы кончились. Глаза закрылись. Дыхание выровнялось. Уснула.

Я сидел рядом и смотрел. Убрал волосы с её лица. Красивая. Очень красивая. Почему она скрывает такую фигуру, такую внешность? Почему одевается в мешки? Ответ я знал. Её отец. Её брат. Вся эта долбаная система, в которой женщина — товар, и чем незаметнее товар, тем дольше он хранится.

Но теперь она здесь. В моём городе. Под моей защитой. И я никому не позволю её тронуть.

Я просидел до утра. В шесть она заворочалась, но не проснулась. В семь я сходил на кухню, заварил свежий кофе. Она проснулась в восемь. Я услышал, как скрипнула кровать, и отставил чашку. Вошёл в спальню. Она сидела, прижимая одеяло к груди, и смотрела на меня круглыми от ужаса глазами. Тряслась. Мелкая дрожь — та самая, что бесила меня в машине. Значит, вернулась в норму. Хорошо.

— Ты… — голос сел. — Ты всю ночь здесь?

— Да.

— Я звонила тебе? — она облизнула губы. — Что я говорила? Я ничего не помню.

Врёт или нет? Похер. Даже лучше, если не помнит.

— Ничего особенного. Несла чушь. Наркота.

Она опустила глаза и закусила губу. Потом вдруг подняла одеяло выше, заглянула под него и побледнела.

— Ты меня раздел?

— Нет. Ты сама. Я пытался это прекратить.

Она покраснела так, что, казалось, ещё немного — и задымится. Не верит. Похер. Её проблемы. Я взял со стола вторую кружку и протянул ей.

— Кофе. Пей.

Она взяла кружку дрожащими пальцами. Сделала глоток. Я стоял, прислонившись к косяку, и ждал, пока до неё дойдёт остальное.

— Никаких клубов, — сказал я. — Никаких баров. Никаких вечеринок. Вообще никаких мест, где наливают, без моего ведома. Ты ходишь на пары, потом сидишь дома или едешь, куда я скажу. Везде со мной или с моими людьми. Поняла?

Она подняла глаза. Там плескался страх — но не тот животный ужас, что был в первый день. Другой. Обида пополам с возмущением.

— Это несправедливо…

— Справедливо, — перебил я. — Тут тебе не папочкин сельский клуб, где каждая шавка боится подойти к дочке Разумовского. Тут Петербург. Тут тебя сожрут и не подавятся. Ты поняла?

— Поняла, — выдавила она.

Я помолчал. Потом спросил — ровно, без эмоций:

— Кстати, кто такой Рома?

Она поперхнулась кофе. Закашлялась. Капли полетели на одеяло. Я не шевельнулся. Просто смотрел, как она давится и пытается отдышаться.

— Ч-что? — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Рома. Ты говорила о нём ночью. Много говорила.

Она замерла. В глазах — паника. Догадывается, что сболтнула лишнего.

— Я не помню, — прошептала она. — Я, правда, не помню.

— Ладно, — сказал я. — Сам выясню.

Развернулся и вышел. За дверью позволил себе усмехнуться. Выясню. Обязательно выясню, кто этот хрен с юга, который лапал её до меня. И когда выясню — мало ему не покажется.

Но это потом. А пока — работа. И Сыч. Сыч, блядь, будет первым в списке.

Глава 7. Смена караула

Иван

От квартиры Бельской я отъехал в половине девятого. Дождь кончился, но небо висело низкое, серое, как старая простыня. Спать не хотелось, хотя я не спал всю ночь. Адреналин ещё гулял по крови, смешанный с глухим раздражением. Сыч. Этот усатый козёл должен ответить за всё. За то, что бросил её. За то, что она оказалась одна в клубе. За то, что я, блядь, сорвался посреди совещания и провёл ночь в кресле, глядя, как она спит. Он так и не появился.

Я набрал Геру.

— Ты где?

— Сплю, Иван Дмитрич, — голос у него был хриплый. — Вернее, пытался. Но Вселенная сказала: «Нет, Гера, ты нужен своему господину». Что стряслось?

— Срочно в дом отца. Будем разбираться с охраной Бельской.

— Понял. Через полчаса.

Я бросил трубку и надавил на газ.

В особняке на Каменном острове пахло кофе и утренней выпечкой. Отец уже был в кабинете. Сидел за столом, перебирал бумаги. При моём появлении поднял голову.

— Ты выглядишь, как после драки.

— Потому что я после драки, — я сел в кресло, вытянул ноги. — Трое придурков у женского туалета в «Палантине». Ушатал двоих, третий убежал.

Отец отложил ручку и сцепил пальцы в замок.

— Дочь Разумовского?

— Да. Ей подмешали наркоту в клубе. Я вытащил её. Она в порядке. Спит. Но её телохранителя не было ни в клубе, ни у квартиры.

Отец ничего не сказал. Только брови чуть сдвинулись к переносице. Я знал этот взгляд. Если отец хмурится — кому-то конец. Я усмехнулся про себя. Ну, наконец-то.

В дверях возник Гера — свежий, как с обложки, в светлом пальто и с неизменным стаканчиком кофе.

— Доброе утро, Дмитрий Алексеевич, — он поклонился с комической торжественностью. — Погода сегодня — дрянь, зато новости — одна краше другой. Я так понимаю, мы тут собрались, чтобы решить судьбу одного нерадивого казачка?

— Примерно так, — отец взял телефон и набрал номер. — Сергей Николаевич? Доброе утро. Вяземский.

Повисла пауза. Отец быстро объяснил ситуацию, а потом долго слушал, что говорит Разумовский. Лицо его оставалось бесстрастным.

— Мы вчера заезжали проверить Екатерину Сергеевну, — сказал он ровно. — И не нашли при ней телохранителя. Ни разу. Ни в квартире, ни в городе. Я понимаю, что это ваш человек. Но мой город — моя ответственность. Я дал слово, что девочка будет под защитой. Вашего человека я отзываю. Мы приставим своего.

Снова пауза. Я смотрел на отца. Разумовский явно был не в восторге. Но спорить с Вяземским — всё равно что спорить с гранитной скалой. Можно, но бессмысленно.

— Вот и договорились, — закончил отец. — Всего доброго.