Я СВОЙ, СОВЕТСКИЙ!

– Почему, Серёг? – спросил Коля.

– Потому, Коль, что мы с тобой – простые парни. Вряд ли, если будут ногти выдирать, вытерпим. Расскажем всё, что знаем. А девчонки – и подавно.

– Почему обязательно ногти? – поморщилась Ира.

– Откуда я знаю? Что в голову пришло, то и сказал.

– А что мы им расскажем? – Яна непонимающе уставилась на Сергея.

– Всё. И это плохо, потому что нам никто не поверит. Это будет двойной капец.

– Почему? – хором спросили девчонки.

– Почему, почему… – как-то странно улыбнулся Сергей. – Потому что психушек здесь нет.

Деревня гудела жизнью: где-то что-то кричали, слышался смех, стучали молотки и топоры. Проскрежетала машина, гружёная мешками. Ржали лошади. На подходе к избе их встретил пожилой солдат с автоматом на груди, весь седой, но усы тёмные. Ира покосилась на него – «Покрасил он их, что ли?» – мелькнуло у неё в голове, и она едва сдержала улыбку.

На них смотрел высокий, под метр девяносто, человек лет шестидесяти с небольшим. Это был старшина первого батальона, Селезнёв Иван Матвеевич. Опытный военный с нелёгкой судьбой – впрочем, как и у всех в то время. Войну он начал в сорок первом, в Бресте. После бомбёжек и накатов фашистов от батальона осталась пятая часть. Окружение. Комбат, майор Евстигнеев, приказал прорываться. Долго блуждали по белорусским лесам, надеясь выйти к своим, а видели лишь руины, смерть, сожжённые сёла да нескончаемые колонны оборванных, грязных и обречённых пленных.

Молодой солдат, лет двадцати, лежавший рядом и наблюдавший всю эту картину, вдруг по-детски разрыдался, уткнувшись лицом в руки. Старшине пришлось грубо встряхнуть парня. Отчитывая его, Иван Матвеевич вспомнил свою семью, двух сыновей. Старший, лейтенант, командир взвода разведки, возможно, воевал где-то неподалёку. Младший заканчивал Харьковскую лётную школу. «Стыдно было бы, кабы мои так разнюнились», – с горечью подумал он.

Под утро убили комбата, а через несколько часов в бою – последнего офицера. Командование взял на себя Иван Матвеевич. Пробирались по лесам, горсткой – тридцать два бойца. Из них здоровых – трое. Остальные – раненые, контуженные. Патронов – на короткий бой. Но все знали: не сдадутся. Продадут жизнь дорого.

А тот плакса, Максим, за несколько дней так переменился, что старшина, поглядывая на него, невольно улыбался. «Вот что значит вовремя отвешенный подзатыльник». И, когда надежды уже не осталось, а бой был неминуем, на них внезапно выскочил целый батальон с ротой танков, так же, как и они, прорывавшийся из окружения. Правда, батальоном его было назвать трудно, в строю оставалось человек сто пятьдесят. На самодельных носилках несли своего командира. Командовал оставшимися танкист, старший лейтенант. Вот с ними и пробились через линию фронта.

Старшина окинул ребят взглядом. В глазах – твёрдость и стальной блеск. Китель сидел как влитой. Голос, с лёгкой хрипотцой, звучал не резко, а обволакивающе мягко.

– Вы откуда такие нарядные?

– Так, это… – Сергей замялся. – Максим сказал сюда идти, – он показал назад.

– Потерялись?

Ребята дружно кивнули.

– Давайте, заходите. Командир пока там. – Старшина быстро взбежал по ступенькам и открыл дверь.

– Четыре треугольника, это кто? – шепнул Сергей на ухо Коле.

– А я знаю?

– Зашибись мы с тобой вояки, – пробурчал Сергей, показывая большой палец вверх.

Войдя в дом, Иван Матвеич приложил ладонь к виску.

– Товарищ полковник, разрешите доложить?

– Докладывай, старшина. Что у тебя?

– Вот, очередные потеряшки. Четверо. – Он отошёл в сторону и показал на ребят.

«Отлично, – мысленно отметил Сергей. – Полковник – четыре прямоугольника, старшина – четыре треугольника. Живём».

Полковник Карпов стоял, прищурившись от майского солнца, светившего в дом через окно, словно целился сквозь прорезь прицела. На вид ему было лет пятьдесят-пятьдесят пять. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица, он казался высеченным из камня. Гимнастёрка застёгнута на все пуговицы. На ней тускло поблёскивали медаль «За отвагу», орден Красного Знамени и орден Красной Звезды. Чёрные волосы, едва тронутые сединой, были аккуратно зачёсаны назад. Глубокие морщины у губ говорили о бессонных ночах и тяжёлых решениях. От него веяло спокойной силой, уверенностью, закалённой в боях. Низкий голос звучал как приказ, не терпящий возражений.

Карпов был не просто командиром полка. Он был его отцом, наставником, тем, кто вёл своих порой испуганных, измотанных солдат в самое пекло. Этот полк он принял ещё в сорок первом под Киевом. Тогда майор Карпов даже не предполагал, что они попадут в окружение, но, оказавшись в котле, не поддался панике и вывел своё подразделение к своим. Причём вывел большую часть, с оружием и, конечно, знаменем. За это и получил орден Красной Звезды и звание подполковника. Потом было удачное наступление под Москвой, где его полк участвовал в прорыве обороны. И недавно ему присвоили звание полковника и дали орден Красного Знамени.

Карпов знал почти всех своих офицеров в лицо, помнил их имена. Казалось, он читал их мысли. Для них он был надеждой, опорой, последним шансом и не собирался их подвести. Его полк был счастливым, если это вообще можно так назвать во время войны. Офицерский состав опытен, потери среди них минимальны.

Командир первого батальона, майор Симаков Валентин Сергеевич, закалённый в боях офицер, уже полгода воевал с Карповым, и тот его очень ценил. Но недавно ему сообщили, что Симакова прочат на полк. Конечно, было обидно, но в нынешней обстановке, когда батальонами зачастую командовали лейтенанты, у него в подчинении был целый майор с капитаном. Только во втором батальоне старший лейтенант, но тоже парень грамотный. Да и в ротах полный порядок.

Правда, и его самого как-то вызывали в штаб армии и намекали на то, что надо бы возглавить дивизию. Он был не против и, естественно, ответил согласием.

Карпов расхаживал по комнате, затягиваясь дымом дешёвого самосада. Глаза щипало, в носу щекотало.

– Апчхи, – не выдержала Ира.

Пронзительный, умный взгляд скользнул по присутствующим и остановился на девушке.

– Будь здорова, – полковник бросил взгляд на окурок, помахал рукой, разгоняя дым.

– Спасибо, – девушка смутилась.

Карпов пару минут молча оценивал компанию, что-то прикидывая. Затем отчеканил:

– Так, старшина! Иван Матвеевич. Отправляй ребят в баню. Напоить, накормить. Желудки урчат так, что мне слышно. Уложить спать. Завтра жду всех у себя в семь утра.

– Разрешите исполнять?

– Исполняйте.

Пока шли до бани, ребята смотрели по сторонам. Вокруг была обычная деревня, только гражданских почти не было видно, повсюду мелькали военные. Слева кто-то сосредоточенно чистил дуло у пушки, справа солдат мыл коня из ведра. Куры, как ни в чём не бывало, клевали зерно прямо под ногами. Дома, когда-то гостеприимные, теперь хранили следы ожесточённых боёв – щербатые стены, пробитые пулями ставни.

На улицах, изъезженных колёсами грузовиков и танков, царила особая атмосфера напряжения. Местные жители, те, кто остались – в основном старики, женщины и маленькие дети, старались чем-то помочь: таскали воду, стирали грязные вещи, кололи дрова. Каждый пытался сделать чуть больше, чем мог, прикладывая все свои силы для разгрома врага. Воздух был насыщен специфическим коктейлем запахов: гарь от землянок и костров смешивалась с терпким духом конского навоза и бензина, а также сладковатым ароматом прелого сена из уцелевших сараев. Вместо птичьих трелей теперь звучал лязг железа, рокот моторов. Слышались приглушенные команды, скрипели телеги, стучали топоры. Рубили дрова, чинили повозки, строили укрепления. Лица бойцов, проходивших по улицам или отдыхавших у землянок, были усталыми, но сосредоточенными.

Иван Матвеевич на ходу инструктировал:

– Сейчас пойдёте в баню. Помоетесь, и вон туда, – он махнул рукой в сторону навеса. – Видите? Там полевая кухня. Я сейчас предупрежу Пашу, пусть на вас готовит кашу. О! – усмехнулся он, – стихами заговорил.

Пройдя ещё пару минут, он остановился.

– Ну вот и баня, – он указал на низкое строение.

Баня оказалась крепкой бревенчатой избой с покосившейся дверью. Запах дыма и берёзовых веников чувствовался даже издалека.

– Погодите здесь, – старшина кивнул в сторону самодельной лавочки, – узнаю, есть ли чистая форма. А то свою сушить придётся. Саныч! – крикнул он в сторону ближайшего дома. – Форма есть на переодеть? Есть? Отлично! Четыре комплекта приготовь, через десять минут заберу.

Повернувшись к ребятам, сказал:

– Одежду сейчас принесу. Своё постираете – сюда вешайте. – Он ткнул пальцем в натянутые верёвки. – Потом в столовую. Ясно?

– Так точно!

– Молодцы!

Через некоторое время Иван Матвеич вернулся с вещами.

– Вот, держите. Женской, к сожалению, нет, но она вам и не нужна. В юбках тяжело будет, а в штанах в самый раз, – он ещё раз осмотрел форму и продолжил: – У нас все девчонки в медсанбате так ходят.

Старшина всучил комплекты в руки парням.

– Будем надеяться, что с размерами угадал. Я позже зайду. – Он вышел за ограду и удалился.

– Девчат, идите первые, – Коля сел рядом с другом на бревно.

Ира с Яной, молча схватив свою одежду, забежали в баню.

– Серёг, какое наступление?

– Чего? – не понял друг.

– Максим же говорил, помнишь?

– А, да фиг его знает. Мы же ещё те отличники по истории с тобой.

– Может, спросить?

– Ага, давай спроси, рискни здоровьем. Заодно поинтересуйся, с кем воюем.

– Нет, ну, не до такой же степени.

– Ну и молчим тогда, нас же не спрашивают.

Ах, как же было хорошо! Чистые, они сидели рядком, с аппетитом уплетая кашу и запивая её едва сладким, но таким желанным чаем.

– Никогда бы не подумала, что простая каша может быть такой вкусной! – проговорила Яна с набитым ртом. – Дома я бы на неё и не взглянула.

– Это с голодухи, – отозвался Коля, отламывая кусок хлеба.

– Угу, – подтвердил Серёга, торопливо отправляя в рот ещё одну ложку.

Ира ела молча, не глядя ни на кого и мило улыбаясь чему-то своему.

Иван Матвеич появился, когда они допивали чай.

– Ну что, наелись?

Ребята дружно кивнули.

– Вон туда смотрите. – Он показал на небольшой домик с покосившейся крышей. Полдома стояло, а другая половина в виде груды кирпичей лежала рядом. – Там разведка обосновалась. Они сейчас на задании, сегодня их точно не будет. Переночуете пока там, а завтра решим, что с вами делать. Там и печка есть. Я её растопил, на ночь хватит, не замёрзните. – Он посмотрел на часы, потом на небо и проговорил: – Идите, отсыпайтесь. Завтра зайду за вами.

Старшина ушёл. Ребята переглянулись и направились к дому. Внутри, по сути, не было ничего. Окна были разбиты и кое-как завешаны брезентом. В углу тихо потрескивала печка-буржуйка. Рядом с ней стоял табурет и лежали поленья. Были и кровати. Правда, назвать их так можно было с трудом: где-то стояла лавка, застланная шинелью, где-то – топчан, накрытый каким-то тряпьём и одеялом, а один матрас просто валялся на полу. Но друзьям было всё равно: главное – тепло и сухо.

Коля оглядел всё это убранство и, почесав затылок, сказал:

– Ян, Ир, давайте как в прошлый раз: вы вдвоём на топчане, я на полу лягу, а Серёга – вон на лавке.

Девушки согласно кивнули.

Уснули мгновенно. Разбудил их бас старшины.

– Подъëм! Одеваемся, умываемся! Жду вас через двадцать минут.

– Товарищ старшина, разрешите обратиться? – Коля вскочил с матраса.

– Разрешаю.

Парень замялся, уставившись в грязный пол.

– Ну, говори уже, чего застыл? – нетерпеливо поторопил старшина.

– Нас же допрашивать будут? – выдавил он наконец.

– Почему сразу допрашивать? – Иван Матвеич удивлённо приподнял брови. – Просто побеседуют.

– А потом что? Расстреляют? – Коля поднял испуганные глаза на старшину.

– Тьфу ты! Ты что мелешь? – нахмурился тот. – С чего взял-то?

– Слышал… – снова опустил голову парень.

– Слышал он. От кого? Давай отвечай, – Иван Матвеич уже начал злиться.

– Около дома… кто-то говорил, – Коля стоял, упрямо глядя в пол, стараясь не встречаться взглядом со старшиной.

– Понятно, – Иван Матвеич тяжело вздохнул. Он прошёлся по комнате, заглянул в печку, прикурил от углей и подбросил пару поленьев. Раздувая огонь, он с горечью проговорил: – Опять паникёр какой-нибудь в тылу завёлся… Либо диверсант. Сеют страх, сволочи.

– Так там, наверное, сейчас особист будет, – еле слышно пробормотал парень.

– Будет, конечно. И не особист, а начальник особого отдела, Демидов Пётр Петрович. А ещё комиссар полка, подполковник Ширин Аркадий Савельевич, и заместитель командира полка, и начальник штаба. А вы как думали?

– Да мы никак не думали, – пробубнил Коля, не поднимая головы.

– Это видно, – несколько успокоился старшина. – А думать надо, парень! Без мозгов на войне долго не протянешь. – Он глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и продолжил: – Давайте-ка я вам постараюсь объяснить. – Иван Матвеич пригладил усы и устроился поудобнее на табурете. – Вот, например, выходит из окружения армия… – он обвёл взглядом ребят. – Сколько там человек, как думаете?

– Не знаем, – друзья пожали плечами.

– Плохо. А их насчитывается около ста тысяч, а то и больше. И, естественно, среди них попадаются дезертиры, трусы, паникёры, и таких немало. С обычными трусами всё ясно: с ними побеседуют, если это первый раз, вразумят и распределят по частям. Понятно же, война, страшно, – он на мгновение замолчал. – Представляете, на вас прёт танк, а у тебя только автомат… – снова пару секунд молчания, как будто что-то вспоминая. – Вот… – тяжело вздохнул он. – Это потом. О чём это я? А! Про трусов! Трусы тоже разные бывают. Один не выдержал атаки, побежал в тыл; другой тоже побежал, но при этом ещё и оружие бросил; а третий руки поднял и немцам сдался.

Иван Матвеич вновь обвёл взглядом ребят.

– И как поступить? С первыми двумя всё более-менее понятно. Да, оружие бросил, плохо. А может, и не бросал вовсе, потерял, раскурочило, да мало ли что. Но не расстреливать же. Комиссар с особистом проведут беседу и обратно в роту, – старшина упёр руки в колени. – Но самое гнусное – это предатели, которые согласились сотрудничать с фашистами. Ладно, если в плен попал раненый или контуженый, а если просто руки в гору, а?

Он прищурился, вглядываясь в лица ребят.

– Но я вас уверяю, что немцам рядовой состав не нужен, они ничего не знают. Что с них взять? Только попытаться завербовать, да и к нам обратно запустить. Вот такие иногда и появляются. И так им там мозги промывают, что они уже ненавидят всё русское: родину, друзей. Как будто это им всё чужое было. Вот и думайте, от испуга это или он и раньше так думал, – старшина помолчал, подбирая слова. – Я могу понять: испугался, побежал, война всё-таки, страшно, мины рвутся, снаряды, стрельба отовсюду, мёртвые товарищи, с которыми ты только что разговаривал и делился последней сигаркой, а тут он лежит и смотрит в небо стеклянными глазами. Но когда своих продают, – Иван Матвеич с такой силой ударил кулаком по ладони, что ребята вздрогнули, – вот того, с которым сигаркой делился, – он весь побагровел. —Тут давеча приводят одного такого. Разведка проходила рядом с небольшой деревенькой, там домов-то целых штук пять осталось. И видят, на расстрел выводят группу местных жителей, а там, четверо детей. Одному от силы годика два, – старшина сглотнул подступивший ком и продолжил: – Малой стоял, улыбался, а в ручонках вертел какую-то деревянную игрушку, даже не осознавая, что его сейчас не будет… – он повернулся к Коле. – Понимаешь? – Глаза Иван Матвеича полыхали такой ненавистью, что ребятам стало не по себе. – Понимаешь? – ещё раз сквозь зубы спросил он.

Коля испуганно кивнул, и следом за ним поспешили кивнуть остальные.

– Естественно, парни не выдержали, хоть и был приказ не обнаруживать себя. А этот гад… – старшина заскрежетал зубами, – сидел в доме и с немецким офицером чаёвничал. Когда его к нам привели, трясся, как осиновый лист, и плакал: «Я, говорит, не специально, мне страшно было, они меня живьём сжечь хотели», и показывал свои обгоревшие руки. Но когда и немецкий офицер на допросе, и местные, которых спасли наши разведчики, рассказали, как всё было, он просто ползал по земле и в ногах валялся. А на самом деле, сдал он немцам лётчика, которого подобрали местные и прятали в погребе… – старшина сделал паузу. – Ну, и расстреляли его. Правильно это или нет? – он помолчал, успокаиваясь. – Ладно, дальше. Ещё есть такой зверь, как паникёр. Он сам в истерике, да и других за собой тянет. Перед боем или во время авианалёта начинает трястись и причитать: «Всё, мол, пропало, нам хана!». Будет уговаривать вместе с ним покинуть позиции, потому что их раздавят. С пеной у рта доказывать, что командиры, сволочи, сами в тылу отсиживаются, а их, дураков, под танки гонят. Что война всё равно проиграна. И наслушавшись этого бреда, некоторые тоже поддаются панике. Как с ними быть прикажешь? Это же… Это… – старшина пытался подобрать слова. – Такая тварь! Хуже труса! Потому что он один может несколько человек обратить в бегство. У нас в батальоне солдат был, – Иван Матвеич задумался, вспоминая, – Болотов Костя, по-моему… Взял такого паникёра и пристрелил. Не церемонясь, прямо во время немецкой артподготовки, в окопе. Снаряды вокруг рвутся, а эта сволочь Костю за грудки схватил и орёт, что сейчас немцы их окоп захватят и они ни за что все погибнут. И как поступить?

Старшина обвёл ребят взглядом.

– И вот с этими всеми трусами, паникёрами, засланцами идут фашистские диверсанты, которых забрасывают к нам в тыл, чтобы сеять панику в войсках. Таким, как ты, – он ткнул пальцем в Колю, – рассказывать, что немцы хорошие. Они же просто хотят освободить нашу землю. Они радость несут. Да и корову вам дадут обязательно, и страной будете управлять сами. А большевики плохие, это звери, они за любую провинность или оплошность вас будут пытать, бить, а потом расстреляют, потому что для них люди – мусор. Ну а ты, естественно, наслушавшись, им веришь и соглашаешься служить немцам. А как только пошёл на это, обратного пути нет. И самое главное, что ты и им-то не нужен. И вот этих всех ловят, вычисляют и под трибунал. А куда их ещё? Ну, и конечно, расстреливают, не без этого. Так-то же враги. А с вас чего взять? Видно же, что вам и восемнадцати нет. Как вы тут очутились? Кто вас взял в армию? Ума не приложу. Откуда у тебя звание? – Иван Матвеич в упор посмотрел на Колю.