Последний плашкоут

Подойдя к дубовому столу, следователь перебрал три мелких ключа со стального кольца. Третий подошёл к замку среднего выдвижного ящика. С лёгким сухим щелчком медный язычок отошёл, и Головин потянул тяжёлую доску на себя. Внутри царил строгий, почти аптечный порядок старого дельца: слева лежала перевязанная зелёной тесьмой тонкая коленкоровая тетрадь с заглавием «Приходно-расходная запись по принятым к протесту бумагам за ноябрь 1883 г.», посередине покоился футляр с запасными перьями, а справа, под тяжёлой чугунной линейкой, белел лист крупной вержевой бумаги, исписанный ровно на две трети знакомым мелким, сухим почерком самого Ивана Никифоровича Костылёва.

Головин осторожно поднял бумагу за верхний уголок и стал читать, наклонив голову под серое утреннее окно.

«Его высокородию господину старшему нотариусу при Нижегородском окружном суде», начал он вслух, и в комнате сразу замерло даже скрипящее дыхание купца Ерофеева. «Секретно и в собственные руки. Доношу вашему высокородию, что при сличении представленной мне поверенным актовой доверенности и закладной описи на два каменных амбара, что на Стрелке под фирмою торгового дома Лаптева, равно как и приложенной к оной копии выписи из метрической о раскольниках книги за тысяча восемьсот семьдесят шестой год по Семёновскому уезду, открылось мне обстоятельство совершенно несообразное с подлинностью...»

На слове «несообразное» перо нотариуса сорвалось вниз жирной фиолетовой кляксой, будто его окликнули в спину или рука старика дрогнула от внезапного стука в дверь приёмной. Короткий росчерк смазался по свежим еще буквам ладонью, оставив на чистом поле бледно-сизый след без линий и завитков, а конверт к письму так и остался не заклеенным, лежащим рядом с высохшей маркой.

Крутов шагнул через весь кабинет и заглянул следователю прямо через плечо.

«Семёновская метрика о раскольниках и закладная торгового дома Лаптева?» произнёс он совсем иным, настороженным тоном, и самоуверенная бодрость на его гладком лице мигом сменилась осторожной расчётливостью чиновника, почуявшего крупную купеческую склоку. «Уж не по делу ли наследства покойного Василия Карповича Лаптева, что судилось с его родным братом Артемием этой весной? Говорят, Артемий Карпович всю осень добивается опеки над имуществом вдовы, чтобы прибрать к рукам хлебные амбары и баржи на Стрелке!»

Не успел следователь сложить недописанное письмо на угол протокольной бумаги, как внизу, у входной двери с улицы, раздался тяжёлый гром голосов. Постовой городовой пытался удержать кого-то на чугунных ступеньках, но широкие плечи и раскатистый, привыкший распоряжаться артелью крючников бас легко сдвинули преграду.

«Пусти, служивый, сказано тебе по-русски! У меня там доверенности и закладная, на сорок тыщ грузу в затоне стынет, а ты с шашкой поперёк дороги стал!»

Дверь приёмной распахнулась во всю ширину петель, и на пороге вырос сам Артемий Карпович Лаптев, купец первой гильдии и пароходовладелец, человек пятидесяти четырёх лет, грузный, с красно-кирпичным от ветра лицом, окладистой русой бородой с рыжей проседью и толстой золотой цепью по суконному жилету. На нём была тяжёлая хорьковая шуба, крытая чёрным сукном, из-под распахнутого ворота била густая волна остывшего конского пота, можжевеловой настойки и речного тумана. За спиной у купца переминался бледный, худощавый приказчик с деревянными счётами под мышкой и ввалившимися щеками.

«Иван Никифорыч... господи помилуй, да что ж тут у вас творится?» рявкнул Артемий Карпович, останавливаясь перед барьером приёмной и вперяя бычьи, налитые кровью глаза прямо в Головина и Крутова. «На базаре с зари брешут, будто Костылёва порешили! А мне к полудню в биржевой комитет да на пристань в Затон подаваться надо, у меня две баржи с баркасами лёд режет, а закладная и бумаги все у покойника с пятницы лежат! Не можете же вы купеческое дело под сургучом держать, господа хорошие!»

«Попрошу вас не кричать в помещении, где производится следственный осмотр, милостивый государь», произнёс Головин негромко, но с таким ледяным судебным холодом, что даже привыкший орать на матросов Лаптев невольно осёкся и сдёрнул с головы соболью шапку. «Вы находитесь при исполнении обязанностей судебного следователя Нижегородского окружного суда, и до окончания описи ни единая расписка, ни один акт отсюда выдан быть не может».

Артемий Карпович шумно засопел, отирая лоб тылом волосатой руки, но вдруг узнал Крутова, с которым не раз встречался на благотворительных обедах у городского головы, и сразу приладил к лицу тяжеловатую, полупритворную угодливость человека, знающего цену прокурорским бумагам.

«Ваше высокоблагородие, Серафим Ильич, уж рассудите по-христиански! Костылёв мне сам в субботу клялся, что к понедельнику все акты по Стрелке и по пароходным паям справит да мне под расписку вернёт. А нынче плашкоуты развели, Затон стынет, ежели я до вечера с банком и маклерами бумаг не сверю, мне вся осенняя фрахтовка колом станет! Неужто нельзя сейчас же мне мои купеческие векселя и закладную вынуть?»

Головин переглянулся с Крутовым и взял со стола чистый бланк для свидетельского показания.

«Коль скоро ваши бумаги, Артемий Карпович, прямо поминаются в бумагах покойного накануне его гибели», сказал следователь, присаживаясь обратно на стул и обмакивая стальное перо в чернильницу, «я обязан сначала допросить вас в качестве свидетеля прямо сейчас либо вызвать повесткой в камеру на Благовещенской площади к четырём часам пополудни. А выдать вам что-либо до проверки подлинности всех актов в Нотариальном архиве я по закону не властен».

Лицо купца потемнело ещё больше, жилы на бычьей шее вздулись под крахмальным воротничком, и в уголках глаз сверкнула не растерянность, а угрюмая, затаённая злость загнанного в угол зверя.

«Подлинности?» переспросил он глухо, шагнув к самому барьеру так, что сосновые перила жалобно скрипнули под его тяжёлым локтем. «Уж не эта ли стерва, невестка моя Аграфена Васильевна, вам в уши напела про подлинность? Баба без роду без племени, чей отец по скитам без венчания детей приживал, смеет ещё в купеческие дела нос совать и старика Костылёва против меня науськивать! Да я с этим Костылёвым в субботу два часа кричал в его кабинете, пока голос не сорвал! Он, вишь ты, вдруг упёрся рогом, говорит, без нового сношения со старшим нотариусом закладную на амбары подписывать не стану, будто бы там у кого-то в семёновских бумагах чернила не сошлись!»

Сухов быстро взглянул на следователя: чистосердечное раздражение купца само несло на себе признание в крупной ссоре с убитым буквально за полтора дня до смерти. Головин же не дрогнул ни единым мускулом, только точным, почти чертёжным движением вывел на полях допросного листа время и фразу Артемия Карповича слово в слово.

«Вы кричали на нотариуса Костылёва в субботу двенадцатого ноября», повторил Головин ровным, бесцветным голосом. «И где же вы, Артемий Карпович, изволили находиться вчера в воскресенье с вечера до нынешнего утра, и кто может подтвердить ваше местопребывание по часам?»

«Я?!» выдохнул Лаптев, едва не поперхнувшись, и вдруг замолчал, сообразив, куда гнёт следователь. «Да я... да весь трактир у Бубнова меня до десяти часов видел с хлебными торговцами из Рыбинска, а потом дома в нагорном доме у Варварской спал, люди мои в сенях и дворник подтвердят! И не глядите на меня так, господин следователь! Костылёв мне по делу нужен был живой, понимаете вы, живой! Ежели он до утра не вписал мои права да не засвидетельствовал расчётов, так у меня теперь весь караван на Стрелке под чужой протест и опись пойти может!»

Последние слова сорвались у купца почти искренним, хриплым отчаянием, в котором звучала не простая притворная злоба, а настоящий страх человека, внезапно обнаружившего, что земля под его тяжёлыми ногами дала трещину. Но в эту же секунду Головин заметил, как бледный приказчик за плечом Артемия Карповича чуть дёрнулся и украдкой взглянул на недопитый, накрытый бумагой стакан у самовара, а сам купец, словно опомнившись от лишней откровенности, поспешно надел шапку, поклонился сухо Крутову и пообещал явиться на Благовещенскую ровно в четыре часа, бросив на пороге короткое предупреждение, что без своих бумаг он жаловаться будет самому губернатору.

Когда тяжёлые шаги купца и скрип лестницы затихли внизу, Крутов обернулся к следователю с полунасмешливой, тревожной усмешкой.

«Ну вот вам, Фёдор Сергеевич, уже два следа вместо одного, а губернатор ждёт одного к вечеру», сказал он, застёгивая шинель на все блестящие пуговицы. «Сбежавший с обожжённой рукой писец и грозящий судами миллионщик-пароходовладелец, который в субботу кричал на покойника. Мой вам добрый совет как товарища по ведомству: не зарывайтесь в архивную пыль, пока след горяч. Обыщите ночлежки на Мильёшке, возьмите Сорокина и поглядите, что он вам выложит про субботний спор. А я тем временем доложу наверх, чтобы в Канавине на Московском вокзале и по постоялым дворам установили твёрдое наблюдение».

«Благодарю за усердие, Серафим Ильич», сухо отозвался Головин, укладывая опечатанные ключик, чёрный сургуч и обугленный обрывок вексельного реестра в плотные казённые конверты. «Розыск Сорокина я, разумеется, поручаю Николаю Афанасьевичу безотлагательно. Однако прежде Мильёшки мне надлежит переговорить ещё в одном доме в нагорной части. Ибо ни один купец не станет кричать о гибели своих барж просто так, и ни один писец не побежит в ночь с пустыми руками, если в деле не стоит третья тень».

Внезапно в коридоре скрипнула половица, и посыльный от старшего околоточного подал приставу запечатанную сургучом бумажку с вокзальной стороны, переправленную на лодке до полного развода последних звеньев переправы. Сухов развернул листок, пробежал глазами и присвистнул тихо, беззвучно покачав головой.

«Вчера поздним вечером с последнего хода по мосту, и нынче утром из Заречья», доложил пристав, опуская голос. «На Московском вокзале конторщик с телеграфа сообщил дежурному жандармскому унтер-офицеру, что около полуночи с города на ту сторону в санях проскакал какой-то господин в дорогой крылатке, требовал послать депешу в Москву, а утром, когда мост уже отвели и пришёл московский почтовый поезд, тот же самый господин вернулся в Канавино и добился лодки на нагорный берег. И назвался он не чужим человеком, Фёдор Сергеевич, а поверенным самой вдовы Лаптевой, Василием Николаевичем Окуловым».

Головин медленно опустил перо, глянул на опечатанный конверт с мелкой крошкой жёлтого речного песка и смоляного дёгтя у своего локтя и впервые за всё морозное утро почувствовал, что нить этого запутанного клубка легла в его пальцы точно и крепко, как суровая архивная бечёвка.