Выпускник ТВАККУ: Забайкальский Излом

И тут как раз мы, молодые лейтенанты, появились. Перед началом совещания к нам подошел капитан Граверский. Он как-то по-свойски, доверительно начал: "Ребята, Баранов уже всех достал, пора бы его проучить. Я первый начну, поможете?" Мы, конечно, опешили. Поднять руку на комбата? Мы тогда еще не знали, какие отношения царят в части.

Оказалось, этот хитрый Граверский решил нас подставить, уповая на нашу солидарность с капитаном против сурового комбата. Мы стояли, пожав плечами. "Если не поможете, потом ко мне не обращайтесь", — добавил он, ставя ультиматум. Мы переглянулись. В голове пронеслась мысль: "Что это вообще такое? Мы только прибыли, а нас пытаются втянуть в какие-то интриги?" С одной стороны, Граверский выглядел как человек, который знает, что делает, и его слова звучали убедительно.

С другой стороны, майор Баранов, хоть и был суров, но производил впечатление сильного и справедливого командира. Идти против него, да еще и по наущению какого-то обиженного капитана, казалось, по меньшей мере, глупо. Совещание проходило в тактическом классе. Комбат, как всегда, был собран и немногословен. Он четко и по делу доводил задачи, напоминал о предстоящих учениях и ремонте техники.

Граверский сидел, насупившись, и время от времени бросал на Баранова косые взгляды. Мы старались понять происходящее, хотя мысли о разговоре с Граверским не давали покоя. В какой-то момент, когда Баранов говорил о необходимости усиления дисциплины, Граверский вдруг прервал его. "Товарищ майор, а не кажется ли вам, что дисциплина начинается с командира? И что некоторые сами не всегда подают пример?" — произнес он с вызовом. Баранов медленно повернул голову в сторону Граверского. Его взгляд был холоден и пронзителен.

"Капитан Граверский, — произнес он ровным, но от этого не менее угрожающим голосом, — если у вас есть конкретные претензии, изложите их после совещания. А сейчас я прошу вас не перебивать". Сидим, слушаем, записываем. Мебель была совсем новая, получили ее всего месяц как. Вдруг комбат говорит: "Начальникам старта остаться, все свободны". Мы вышли, ждем. Из кабинета доносились приглушенные голоса, а потом и вовсе крики. Раздался грохот падающего тела, треск мебели. Было ясно, что кому-то "объяснили". На! И тут дверь в ленинскую комнату вместе с косяком выносит спиной капитан Граверский.

Нокаут. Сначала подумалось, что он не дышит, но потом задышал. Второй капитан внутри, лежит, свернувшись калачиком у окна. Так захлебнулся несостоявшийся бунт. Больше ничего подобного я в своей службе не видел. Это произошло на глазах всего расположения. Никто даже не шелохнулся. Командир дивизиона выглянул из кабинета, ничего не сказал и вернулся обратно. Комбата Баранова уважали и побаивались во всей бригаде. Он был человеком принципиальным, ни перед кем не прогибался, но при этом не хамил и не ставил себя выше других. Всегда говорил правду.

Профессионал высочайшего класса. Служил советником на Ближнем Востоке, орденоносец, что было большой редкостью. Обладал невероятной физической силой — до армии работал в доках, где молотом очищал днища кораблей от ракушек. Детей у него не было. Интересно, что он выпускник моего училища. Когда заканчивал учебу, попал под сокращение артиллерии при Хрущеве, а ракетные войска наоборот активно развивались. Ему пришлось переквалифицироваться в ракетчики. Он дал мне по-настоящему ценный совет по службе. Я последовал его рекомендации, и это кардинально изменило мою карьеру. Но об этом позже. Он был настоящим профессионалом, человеком слова и дела. Говорил мало, но весомо и понятно.

Ослушание каралось сурово. Майор не стеснялся применять силу, бил только за дело, жестоко, но без крови. Дисциплина в батарее была на высоте. Единственной его радостью был мотоцикл "Урал" с коляской, совершенно новый. Как его затащили на третий этаж в квартиру, никто не знает. Семейной паре хватало комнаты, а в другой стоял мотоцикл. Выхлопные трубы выведены в окно с помощью гофрированных шлангов, чтобы можно было периодически заводить двигатель. Там он отдыхал душой. "Готовлюсь на пенсию", — делился с нами, счастливо улыбаясь.

Молодые офицеры были объектом пристального внимания старослужащих солдат. Разница в возрасте невелика, и бойцы, видимо, искали способ самоутвердиться за наш счет. Однажды, я был назначен ответственным по батарее на праздник. Для солдат накрыли столы с угощениями: лимонад, печенье, чай, конфеты. Вскоре я заметил, что среди бойцов началось какое-то подозрительное оживление. Стало ясно — кто-то успел "отметить" праздник раньше времени. Я пресек это безобразие, скомандовав построение. Объявил, что праздник закончен, далее — по распорядку дня. Через некоторое время ко мне подошел один из моих солдат, "дед", которому служить оставалось всего ничего.

Он подошел, протянул деньги и сказал: "Слышь, Серега, сгоняй за бухлом по-братски. На четыре пузыря хватит. Три — нам, последний — тебе. Добро?" Я спокойно ответил: "Лады, пойдем в сушилку, обговорим". С удивительным хладнокровием засаживаю кулаком со всей дури "дедушке" в бубен, он сносит шмотье, которое сушится у него за спиной. Вставать не пытается: "Все, командир, я понял". Партийно-политическая работа, о которой так много говорили в училище, сводилась к разъяснительной беседе. Но поступки есть разные. Наказывать нужно сразу и жестоко, но калечить нельзя и без крови. Этот метод самый эффективный и действенный.

Просто так не бьют, важно чтобы до нерадивого воина дошло — за что. И он понимает, если получил за дело, за залёт. Комбат не вмешивался в мои дела и отношения с бойцами, мудро рассудив — если командир взвода самостоятельно не нагнёт подчинённый личный состав, то нет резона ему в этом помогать.

"Селенга" – территория офицеров: Правила игры и негласные законы

Для холостяка ресторан — вожделенный отдых. Денег на кабак хватает, заработная плата лейтенанта высокая. Частенько на автобусе или такси удаётся подскочить в центр и успеть попасть в хороший кабак, основные — "Байкал", "Баргузин" и "Селенга". В первые два — либо попадёшь, либо нет, а вот "Селенга" — 100% вариант, ресторан негласно считался офицерским. На шухере тётя Фрося, она же гардеробщик. Военных пропускают беспрепятственно.

Всем гражданским пацанам — полный табу в этот ресторан, поэтому они его недолюбливали. Вояки в те времена были вне конкуренции — считались привилегированной прослойкой общества, что раздражало местное мужское население. Женская половина наоборот — ресторан уважала. Для девчонок существовала определенная такса, и они проходили.

Правда, в особые дни — по знакомству. Холостой офицер для многих молодых женщин — желанная добыча: это стабильность, надежность и, конечно же, престиж. Поэтому, выйти замуж за офицера, было мечтой многих. Это означало обеспечить себе достойное будущее, обрести другое общения и, возможно, избежать многих бытовых проблем.

В рестораны ходили, чтобы с ними познакомится. А девушки были действительно привлекательны, их красота и обаяние могли легко свести с ума даже самого стойкого офицера. От них крышу сносило напрочь!

Атмосфера братства: сплошной весёлый загул, знакомились запросто, ощущение куража! Гуляли на всю катушку. Играл ансамбль, алкоголь лился рекой. В меню не заглядывали, на усмотрение официантки: какой-нибудь салат, шницель, антрекот или эскалоп.

Из спиртного — водки "Московская" и "Столичная". Разницы никакой. Музыкантам делали заказы: "Для нашего друга, приехавшего с БАМа прозвучит песня Юрия Антонова …", отправляли презенты кому-нибудь, "от нашего стола красивым дамам". Шли в кабак, чтобы "снять" девушку на ночь, хотя были и такие, кто приходил приятно скоротать время.

Вот по соседству компания девушек отмечает какое-то событие, с ними знакомятся, шутки, смех. С каждым танцем объятия становятся всё откровеннее и теплее. Лёгкое опьянение способствует быстрому сближению. Компания редеет на глазах. Случались драки, отморозки найдутся, особенно из тех, кто приезжал из глубинки. Глаза зальют и начинают приставать к девчонкам, а они уже заняты, ну и понеслось. Разборки были внутри, в разгар вечера где-нибудь в курилке, или сортире.

Самая распространенная категория посетителей, приносящих стабильную прибыль — офицеры и "братья" из Закавказья. Популярным был анекдот — длинная очередь, в ней находится азербайджанец. Вдруг ему под задницу кто-то коленом засаживает и голос сзади: "Слышь, черножопый, чего задумался — шевели батонами!" Возмущённый азер поворачивается, а перед ним негр!

"Я — черножопый!!!??? Да я по сравнению с тобой — лебедь белый!!!" Данная категория граждан уже тогда активно обживала регион: торгаши, таксисты, шашлык-машлык. Плюс к этому получение высшего образования в любом из четырех ВУЗов города за небольшую мзду — весьма распространенный бизнес.

Были случаи, когда на выходе из ресторана толпой лупили подвыпивших офицеров. Сказать честно, я такое видел один раз. Инициатором драки был офицер, который позволил себе вести по-хамски с группой гражданской молодёжи. Он подошёл к ним прикурить со словами: "Спичку офицеру!" Вместо этого прилетела "тычка" в бубен. Ногами не добивали, было не принято. Подобное случалось не часто, больше вымыслов. Если офицер шёл с девушкой после кабака, его не трогали.

Новый год в кочегарке: служба в условиях зимних морозов и трудностей

В новогоднюю ночь, я оказался не в окружении праздничных огней и смеха, а в месте, где тепло не просто комфорт, а настоящая жизненная необходимость — в наряде по кочегарке. Зимние морозы превращают котельные в настоящие "центры уюта", но не только для тех, кто ищет спасения от холода. Эти места, к сожалению, привлекают и тех, кто ищет острых ощущений, порой еще совсем юных и неопытных. Отопление здесь угольное, а тяжелый труд кочегаров выполняют парни из Закавказья и Средней Азии. Туда ставят полных отморозков, хотя у "смуглых братьев" эти места ценятся ещё как, невзирая на все трудности. Они не вояки от слова "совсем": ленивые, тупые, плохо обучаемые, по-русски с трудом.

В суровых условиях, особенно в зимний период, они становились совершенно беспомощными, скованными холодом, их мыслительные процессы замедлялись до минимума. Физическое воздействиек ним не приносило заметного эффекта, поэтому от таких солдат старались избавиться, переводя их в кочегарные команды. Там, несмотря на тяжелые условия труда, они чувствовали себя более комфортно, находясь среди своих. Внутри общины они быстро устанавливали свои порядки. Система землячества обеспечивала им сплоченность и силу. Действовали они исключительно сообща, полагаясь на численность.

В начале 80-х годов, несмотря на то, что они составляли меньшинство, целостность, объединяющая выходцев из Закавказья и Средней Азии, придавала им значительное влияние. Беда, если к ним попадёт славянин. Он становится бессловесным рабом, в случае неподчинения его забьют. Удивляться не стоит — у чурок такое воспитание. С детства и до глубокой старости — они остаются тупыми, упрямыми и жестокими особями, которые сами не соображают, что делают… Их истинное призвание находилось в обслуживающих подразделениях: пищеблоке, на складах продовольствия или вещевого имущества, в бане (где они выдавали белье) или в каптерке.

Работа писарем требовала более высокого уровня грамотности, хотя и здесь встречались исключения. Ближе к окончанию службы, "специалист" искал себе замену среди земляков. Кандидатура продвигалась через начальника, который и принимал окончательное решение. Найти "надежного" человека на такие должности было непросто, но, если имелся подходящий претендент, за которого ручались, начальник давал свое согласие. В итоге новый работник выплачивал своему предшественнику значительную сумму за "место под солнцем". Эта практика была широко известна, но никто не пытался ее пресечь.

Подобные теневые структуры процветали на фоне деградации армейской системы, чувствуя себя в своей стихии благодаря начавшемуся разложению офицерского корпуса. Это был замкнутый круг, порочный механизм, который подтачивал армию изнутри, превращая ее из боеспособной силы в рассадник коррупции и дедовщины. Офицеры, призванные быть опорой и примером, либо закрывали глаза на происходящее, либо сами становились частью этой системы, получая свой навар от "продажи" должностей и покровительства землячествам. Их бездействие или прямое участие в этих схемах развращало личный состав, убивало всякую мотивацию к честной службе и подрывало авторитет командования. Солдаты, видя безнаказанность и процветание "паразитов", теряли веру в справедливость и закон, а те, кто пытался сопротивляться, быстро оказывались в меньшинстве, подвергаясь травле и издевательствам.

Постепенно эта система распространялась, охватывая все новые сферы армейской жизни. Землячества, на первых порах создаваемые по этническому признаку, стали превращаться в настоящие мафиозные структуры, контролирующие целые подразделения и даже части. Они диктовали условия и определяли правила, игнорируя устав и приказы. Дисциплина падала, боевая подготовка сводилась к формальности, а главной целью для многих становилось не служение Родине, а выживание в этой агрессивной среде и поиск своего "места под солнцем" в рамках теневой иерархии. Такое положение дел не могло не сказаться на общей боеспособности армии.

В условиях реальной угрозы или военного конфликта, эти "вояки" оказались бы совершенно бесполезными, а их внутренние распри и отсутствие сплоченности привели бы к катастрофическим последствиям. Но тогда, в относительно мирное время, эти проблемы казались второстепенными, заслоненными более насущными задачами и повседневной рутиной. Никто не хотел признавать глубину деградации, предпочитая закрывать глаза на очевидное, пока гнойник не прорвался, обнажив всю уродливость и гниль, накопившуюся за годы бездействия и попустительства. И когда это произошло, оказалось, что бороться с этой заразой сложнее, чем думали вначале, ведь она уже пустила глубокие корни, пронизав всю армейскую ткань. Но вернемся в кочегарку. Заходишь в машинный зал: слева — печи, справа — отвал угля до самого конца здания.

Одни кочегары следят за огнем и шуруют лопатами, другие отдыхают (спят) прямо на угольном отвале, где и едят — пищу приносят в термосах. Одеты в ватные телогрейки и штаны, грязные как черти, по-русски не разговаривают — бестолковое стадо. Построил всех, проверил по списку. Моя обязанность — следить за температурой воды на выходе. При смене дежурства передается особый термометр, который погружается в специальное гнездо для измерения. Показания заносятся в журнал. Если температура падает, тут же начинаются звонки дежурному по части, сопровождаемые потоком брани. Получивший "клизму" дежурный звонит мне, ревет, как раненый зверь. Поняв эту систему, я просто перестал отвечать на звонки, делая вид, что занят обходом.

Естественно, тут же прилетит помощник с приказом "найти этого засранца и замочить", то есть меня. Разъяренный помощник (на праздники дежурными по части назначали командиров дивизионов, а его помощником был майор) влетает в кочегарку. Вдыхая густую угольную пыль, он начинает кашлять, пытаясь что-то сказать. Вся его ярость куда-то улетучивается. "Почему батареи в казармах еле греют?" — нетерпеливо спрашивает он. Я делаю вид, что понятия не имею: "На выходе температура в норме. Пойдемте проверим". В этот момент раздается телефонный звонок. Помощник берет трубку, и его лицо меняется.

"Есть, исправим", — отвечает он и обращается ко мне: "Звонил командир дивизии. Сказал, если я испорчу ему новогоднюю ночь — мне несдобровать". Мы идем смотреть показания термометра — все в норме. Снова строим кочегаров. Вопрос прямой: почему так холодно? Старший поднимает руку и говорит, что начальство его уже достало. Начинается мордобой всех подряд, сначала руками-ногами, потом — лопатами. Спать запрещено пока нет нормальной температуры. Надо отметить, что в те времена бойцы на мордобой со стороны командиров не жаловались, знали за что. Градус начинает расти. Помощник убегает к дежурному встречать новый год. Я остаюсь "на хозяйстве".

Звонит телефон — Пашка Козлов, он заступил помощником по столовой (дежурный — комбат Баранов): "Ты где? Поляна уже накрыта, подходи!" Инструктирую старшего, что отойду ненадолго. "Присмотри тут," — бросил я, зная его ответственность. В столовой, где правил рабочий шум, сегодня царило необычное оживление. Вместо привычного праздничного стола, накрытого дома, был этот импровизированный пир в мясном цеху, вместо родных людей — суровые, но по-своему добрые лица сослуживцев. Это было правильно и честно. Здесь, вдали от гражданской суеты, в условиях армейского быта, Новый год приобретал совсем иное, более глубокое значение. Он становился не просто сменой дат, а рубежом, за которым ждали новые испытания, новые задачи, новые дни службы.

На огромном поддоне дымилось жареное мясо с картошкой, рядом стояли банки с тушеной свининой и говядиной, а также соленья — капуста, огурцы, грибы. У стола притулился знакомый саквояж, а во главе этого импровизированного пира восседал командир. "В кочегарке все в порядке?" — спросил он. "Температуру держим выше нормы, личный состав проинструктирован, посыльный назначен," — отрапортовал я. Майор Баранов, наш командир, щедро разливал водку по солдатским кружкам. Мы дождались новогодних поздравлений главы республики по телевизору, учитывая разницу во времени с Москвой, и произнесли короткий тост. Первый глоток обжег горло, едва сдержав рвотный рефлекс. Мой товарищ Павел испытывал те же ощущения.

Командир же осушил свою кружку одним махом, крякнул и дал команду начинать трапезу. Хмель ударил в голову мгновенно, пробудив зверский аппетит и наполнив душу спокойствием и весельем. О службе почти не говорили. Командир батареи ненавязчиво делился жизненными уроками, которые впоследствии оказались очень кстати. Мы с Павлом вышли на крыльцо подымить (начальник не курил). На улице стоял мороз под минус 40. Затяжка сигаретой, выдох — и клуб дыма, словно от взрыва. Прекрасно! До новогодних поздравлений "по Москве" мы с товарищем не дотянули, оба "сре́зались".

Командир, удивительный человек, отправился в кочегарку проверить, как там дела. Чумазая команда успокоилась, когда я ушел, и температура резко упала. Майор Баранов появился, словно Армагеддон, для "смуглых братьев" наступил конец света. Очевидцы рассказывали, черепа трещали так, что было слышно у дежурного по бригаде. Уходя, "шайтан-начальник" заставил закрыть дверь на замок и открывать только по стуку. "Приду, накажу," — сказала, уходя, "мессия" с погонами старшего офицера. Лейтенантов разбудили и отпаивали рассолом. Пришел Баранов: "По местам!" Я рванул в свою кочегарку, на душе неспокойно. Дергаю дверь — закрыта, что-то не то. Начинаю колотить ногами, дверь открывает остававшийся за старшего. На чумазом лице неприкрытая радость: "Как хорошо, что вы пришли, товарищ лейтенант, мы думали — шайтан-майор!" Голова болела и не работала.

Позже прибежал Пашка, принес напиток для опохмела, выпили, закурили — вроде ничего. Он и рассказал, что командир не ложился спать, тащил службу за нас, "салаг". День пролетел незаметно, без происшествий. А вот и опухший сменщик после бурной ночи. Так я встретил впервые новый год в войсках.

Без ёлки, запаха апельсинов и мандаринов, пузырьков шампанского, "Голубого огонька". Бананов, конечно, тоже не было.

Глава 2. Взросление и поступление в военное училище

Давайте немного отвлечёмся, чтобы я вам рассказал, как вообще до этой жизни докатился — до поступления в военное училище. Это ведь не то решение, которое принимаешь вот так, с бухты-барахты. За этим целая история, свои причины и переломные моменты. Помню, как сейчас, всё началось не с мечты о погонах, а скорее с поиска себя, с желания чего-то большего, чем просто плыть по течению. Школа, друзья, обычные подростковые заботы — всё это было, конечно. Но где-то внутри всегда сидело ощущение — мне нужно другое, что даст стержень, дисциплину, цель. И вот, в какой-то момент, когда все вокруг начали активно обсуждать, кто куда поступает, какие вузы выбирает, я вдруг поймал себя на мысли: не попробовать ли что-то кардинально иное?

Что-то, что выведет меня из зоны комфорта, заставит развиваться не только умственно, но и физически, морально. В школьные годы я твердо усвоил ленинский принцип, который тогда казался мне единственно верным: земля — крестьянам, фабрики — рабочим. Согласен с этим заветом полностью: ни сельское хозяйство, ни промышленность меня не привлекали, напротив, любая мысль о физическом труде вызывала стойкое отвращение. Вопрос, куда пойти после школы, передо мной не стоял. Отец кадровый военный, какой ещё может быть выбор? Всегда полагал офицерскую службу единственно достойным занятием для себя. Я сделал осознанный выбор своего будущего, полагая, что достойная пенсия будет хорошей компенсацией за предполагаемые тяготы и лишения.

Не пугали переезды, бытовые неудобства и казённая мебель с инвентарными номерами — это моё детство. Вот так я и докатился до этой жизни. Не по принуждению, не по ошибке, а по собственному выбору. И, забегая вперёд, скажу, что ни разу об этом не пожалел. Но это уже совсем другая история. Теперь по порядку.

Офицерская служба и повседневная жизнь семьи в условиях перемен

История моей семьи, переплетенная с судьбой страны, звучит очень живо и трогательно. Представьте себе: 1954 год, мой отец, лейтенант, только что окончил авиационное училище. Впереди — служба, и его путь лежит в Таврический военный округ. Это был особый временной отрезок, ведь оперативно-стратегическое объединение просуществовало всего до июля 1956 года, а затем территория и войска вошли в состав Одесского. Именно там, в солнечном Крыму, я и появились на свет. Отец служил на аэродроме "Веселое" — месте с богатой историей, ведь в годы войны оно было ключевым для Люфтваффе. Он служил в минно-торпедном авиационном полку, на вооружении которого состояли реактивные бомбардировщики Ил-28.

Но помимо армейской службы, батя был человеком с большой буквы "Т" — творческим. Он писал заметки для районной газеты, активно участвовал в художественной самодеятельности, сочинял стихи и сценарии для местного "очага культуры". Его талант и активность не остались незамеченными. Райком партии видел в отце большой потенциал и неоднократно предлагал ему уволиться из армии и перейти на работу в местный райком комсомола. Но моя матушка, мудрая женщина, убедила отца остаться в армии. А потом наступили 1960-1961 годы, время беспрецедентных сокращений в армии. Численность вооруженных сил уменьшилась более чем в 2,5 раза, до двух с небольших миллионов человек.

"Резали" беспощадно: летчиков, технарей, даже фронтовиков, которым до пенсии оставалось совсем немного. Молодых офицеров увольняли вообще без разговоров. Казалось бы, судьба моего отца должна была быть такой же. Но здесь проявилась та самая благосклонность, а точнее — влияние райкома партии, который его отстоял. Однако было поставлено условие: он переходит на комсомольскую работу и отправляется к новому месту службы — в Закавказский военный округ и остаётся в ВВС. Отец оказался одним из немногих счастливчиков, кому удалось остаться в строю. Почти всех его однополчан разогнали.

Полк был ликвидирован в марте 1960 года. Это сокращение стало одной из самых страшных трагедий, пережитых страной в XX веке, ведь Никита Хрущев сделал ставку на ракетные войска, которые тогда развивались невероятными темпами. Эта история — не просто набор фактов, а живое свидетельство эпохи, рассказ об отце, который, несмотря на все перипетии, оставался верен себе и своей стране. И, конечно, это часть истории семьи, начавшаяся именно там, в Крыму, рядом с бомбардировщиком Ил-28. В Закавказском военном округе, куда отец был направлен после своего "спасения" от сокращения, продолжилась его служба, уже в новом качестве, связанном с комсомольской работой. Это был, безусловно, непростой переход, ведь он оставлял позади привычную среду, коллег, с которыми делил будни и праздники. Благо — остался аэродром, который стал ему домом.

Как и прежде, его творческая натура находила выход, он продолжал писать прозу и стихи, вдохновленный бурлящей жизнью нового места службы. Переезд всегда сопряжен с хлопотами, и для нашей семьи он не стал исключением. Отец заранее оформил багаж, а мы отправились в путь своим ходом, проделав долгий маршрут: из Симферополя, через Керченский пролив на пароме, затем на юг до Сухуми и Тбилиси. От столицы Грузии наш путь лежал в Кахетию, в районный центр Цители-Цкаро. Этот городок расположен на Ширакском плоскогорье, возвышенности на востоке Грузии, в юго-восточной части междуречья Иори и Алазани, относящегося к бассейну реки Куры. По прибытии поезда, нас, военных и членов их семей, всегда ждал дежурный автобус. Ведь предстояло проехать еще 30 километров до конечной точки – села Земо-Кеди, где располагался военный городок.