Возвращение древнего манускрипта. Исторический детектив

Наконец, в гостиную вошёл Степан Кузьмин. Он вошёл не как слуга, а как солдат на смотр – чётко, прямо, остановился ровно на расстоянии трёх шагов от Воронцова. Его лицо было каменной маской.

– Степан Игнатьевич, – начал Воронцов, сверяясь с записями, хотя имя, конечно, помнил. – Вы камердинер его сиятельства. Спите, наверное, недалеко от его покоев?

– В смежной комнате, – глухо ответил Кузьмин. – Чтобы быть наготове.

– И вы ничего не слышали прошлой ночью? Ни скрипа, ни шагов?

– Нет. Спал.

Ответ был таким же, как утром. Гладким, как булыжник. Но Воронцов не отступал.

– Вы сказали, что спали крепко. А что вас обычно будит? Шум? Свет?

Кузьмин слегка напрягся. Вопрос был неожиданным, бытовым, и потому коварным.

– Будит… его сиятельство. Или если что-то упадёт.

– А вчера вечером, после бала, вы помогали графу раздеться?

– Так точно.

– И он был взволнован? Говорил что-нибудь о манускрипте?

На мгновение в глазах Кузьмина мелькнула тень. Быстрая, как взмах крыла летучей мыши.

– Был озабочен. Устал. Ничего особого не говорил.

– А вы? – Воронцов слегка наклонился вперёд. – Вы знали, где хранится манускрипт?

Прямой вопрос повис в воздухе. Кузьмин замер. Его пальцы, лежавшие на швах, слегка сжались.

– Я… видел, как его сиятельство убирал бумаги в стол. Место знал. Как и многие в доме, – добавил он с вызовом.

– Но ключ был только у графа?

– Так точно.

Воронцов помолчал, изучая его. Затем спросил, казалось бы, совсем невпопад:

– У вас на правой руке, на указательном пальце, небольшой свежий порез. Не поранились ли вчера, помогая графу?

Кузьмин инстинктивно сжал правую руку в кулак, спрятав палец. Его каменное спокойствие дало первую трещину.

– Это… давно. На охоте, – пробормотал он.

– Странно, – тихо сказал Воронцов, – рана от охотничьего ножа обычно глубже и с рваными краями. Этот порез похож на царапину от проволоки или от грубого края металла. Например, от взломанного замка.

В комнате стало тихо. Елизавета затаила дыхание. Кузьмин побледнел. Его глаза метнулись к двери, затем обратно к Воронцову. В них вспыхнула не просто тревога, а ярость, мгновенно подавленная железной волей.

– Не понимаю, о чём вы, – выдавил он сквозь зубы.

– Понятно, – Воронцов откинулся в кресле, будто тема исчерпана. – Свободны, Степан Игнатьевич. Но, пожалуйста, не покидайте усадьбу.

Кузьмин вышел, не кланяясь. Его шаги в коридоре прозвучали тяжело и гулко.

Когда дверь закрылась, Воронцов повернулся к Елизавете.

– Что вы думаете, графиня?

Елизавета вышла из тени. Её сердце билось часто.

– Он лжёт, – сказала она твёрдо. – Он знает больше. И этот порез… Вы правы, он свежий. Но это не всё.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Догадки, роившиеся в голове с утра, наконец обрели форму.

– Вы нашли след глины и волокно от грубой ткани. Кузьмин носит именно такую одежду, когда работает в конюшне или в саду. И мазь для сбруи… он часто возится с упряжью графа. А ещё… – она понизила голос, – я вспомнила. Вчера, после того как отец объявил о манускрипте, я видела, как Кузьмин о чём-то коротко говорил с Николаем Ржевским в коридоре. Они быстро разошлись, увидев меня, но… между ними было понимание.

Воронцов внимательно слушал, не перебивая. Его взгляд стал острее.

– Ржевский… – протянул он. – Дальний родственник, претендующий на наследство. Его интерес очевиден. Но связь с камердинером… Это интереснее.

Он встал и подошёл к окну, глядя в парк.

– Записка говорит: «Спроси у садовника». Кузьмин, хоть и камердинер, часто помогает по хозяйству, знает каждую тропинку в парке. Он мог подбросить её, чтобы отвести подозрения. Или… чтобы указать на настоящего сообщника.

Он обернулся к Елизавете.

– Нам нужен садовник. И нам нужно понять, что связывает молчаливого камердинера и амбициозного родственника. Ваши догадки, графиня, – не просто женская интуиция. Это первые нити. Пора начинать их распутывать.

Первые подозрения, смутные и тревожные, обрели имя и лицо. И следующим шагом должна была стать старая оранжерея и человек, который знал все её сырые секреты.

Глава 6. Тайны графини

После напряжённого допроса в зелёной гостиной воздух казался густым от невысказанного. Воронцов предложил пройтись по парку – под предлогом осмотра территории, но на самом деле чтобы вырваться из стен, пропитанных страхом и ложью. Елизавета согласилась молча.

Они вышли через террасу. Утро окончательно вступило в свои права, солнце уже стояло высоко, но свет его был каким-то холодным, негреющим. Они шли по главной аллее, гравий хрустел под ногами, и этот звук был единственным, что нарушало тишину между ними.

Воронцов шёл чуть впереди, его взгляд скользил по кустам, деревьям, скамейкам, выискивая несоответствия, следы. Но его молчание было не отстранённым, а ожидающим. Он давал ей время собраться с мыслями.

Елизавета чувствовала тяжесть этого ожидания. Она понимала, что теперь, когда подозрения пали на людей из её же дома, её статус хозяйки и дочери графа больше не был щитом. Он был, скорее, усложняющим обстоятельством. Чтобы заслужить доверие следователя – а без него она чувствовала себя беспомощной, – нужно было начать с самой главной тайны. С того, ради чего всё это началось.

– Господин Воронцов, – наконец заговорила она, остановившись у старой каменной вазы, обвитой плющом. – Вы спросили утром о содержании манускрипта. Отец… отец не стал бы рассказывать подробно. Он боится его.

Воронцов остановился и повернулся к ней. В его позе не было нетерпения, лишь полная сосредоточенность.

– Страх – лучший мотив для кражи, – заметил он. – Или для сокрытия. Что же в нём такого?

Она глубоко вздохнула, глядя куда-то вдаль, за липовую аллею, будто там, в прошлом, лежали ответы.

– Это не просто средневековый трактат. Это хроника, написанная монахом-перебежчиком в конце XV века. Человеком, который служил в канцелярии одного удельного князя, а затем бежал в Литву, спасая жизнь. Он записал то, о чём в официальных летописях молчат.

Она замолчала, подбирая слова, чтобы сухая историческая фактура ожила.

– Вы знаете официальную историю Рюриковичей: единый род, идущий от варяга Рюрика, с ветвями, спорами, но в целом… монолит. Манускрипт утверждает, что это не так. Что в конце XII века одна из младших ветвей рода, преследуемая в междоусобицах, была вынуждена бежать далеко на северо-запад. И там, заключив договоры с местными племенами и ливонскими рыцарями, они основали свою собственную, крошечную династию. Просуществовала она недолго, пала под натиском крестоносцев, но… – она посмотрела прямо на Воронцова, – но по мужской линии она не пресеклась. Потомок той ветви, уже обрусевший и забывший о своём происхождении, вернулся на Русь век спустя. И его кровь, по утверждению автора, течёт в жилах нескольких знатных родов, включая… включая нашу семью.

Она произнесла последние слова почти шёпотом. Воронцов не моргнул.

– То есть, документ утверждает, что ваш род, а возможно, и другие, имеют прямое, но тайное право на наследие Рюриковичей? – уточнил он. Его голос был спокоен, но в нём зазвучал отзвук понимания всей чудовищности последствия.

– Не на наследие в смысле престола, – поспешно поправила Елизавета. – Престол давно за Романовыми. Но на статус. На историческое значение. На место в иерархии. Для таких людей, как Николай Ржевский, жаждущих не просто богатства, а признания, знатности, – это ключ к самым высоким амбициям. А для других… – она замялась.

– Для других? – мягко подтолкнул он.

– Для иностранных держав, – выдохнула она. – Представьте: документ, который может посеять сомнения в легитимности исторической основы русской аристократии, указать на «истинных» потомков древней династии… Это идеальный инструмент для ослабления, для интриг, для создания марионеточных претендентов. Особенно сейчас, когда в Европе такие ветры дуют…

Она не договорила, но Воронцов кивнул. Он понимал. Это была не просто украденная безделушка. Это была бомба, завёрнутая в пергамент.

– И ваш отец хотел обезвредить её, передав в библиотеку? – спросил он.

– Думаю, да. Но и… искупить вину. – Елизавета опустила глаза. – Он никогда не говорил прямо, но я чувствовала, что способ, которым манускрипт попал к нам, не был… чистым. В его прошлом есть тёмное пятно, связанное с этим. Он хотел покончить с этим, сделав документ достоянием науки. Но, видимо, кто-то решил иначе.

Она рассказала всё это чётко, логично, без лишней эмоциональности, как учёный, представляющий гипотезу. И в этом Воронцов увидел не только ум, но и огромное мужество. Она не пряталась за женскими слабостями, не пыталась обелить отца. Она говорила правду, какой бы опасной она ни была.

Он смотрел на неё – на её ясный, умный взгляд, на тонкие, сжатые в решительную линию губы, на руки, которые, несмотря на волнение, не теребили платок, а были спокойно сложены. Между ними в этот момент возникло нечто большее, чем сотрудничество следователя и свидетельницы. Возникло взаимное уважение. Он увидел в ней родственный ум, способный к анализу и риску. Она же в его спокойной, поглощающей внимательности почувствовала не холод, а редкую силу – силу, которая не давит, а защищает правду.

– Благодарю вас, графиня, – сказал он наконец, и в его голосе впервые прозвучала не официальная вежливость, а искреннее признание. – Вы помогли расставить точки над i. Теперь мотивы ясны: наследство, власть, политика. И страх. Осталось найти того, чей мотив сильнее. И сам документ.

Он повернулся, чтобы идти дальше, к оранжерее, но затем остановился и добавил, уже глядя на неё:

– И, пожалуйста, будьте осторожны. Тот, кто забрал манускрипт, теперь знает, что вы понимаете его ценность. А это делает вас опасной для него.

Елизавета встретила его взгляд и кивнула. Страх был, но его затмевало новое, странное чувство – азарт охоты и доверие к человеку рядом. Тайны были раскрыты. Теперь начиналась настоящая битва за них.

Глава 7. Символы на подоконнике

Путь к оранжерее лежал через запущенную часть парка, где когда-то разбивали английский газон, а теперь буйно росли папоротники и дикий шиповник. Воронцов шёл, не сводя глаз с земли, выискивая следы глины или сломанные ветки. Елизавета следовала за ним, её мысли всё ещё были полны тяжёлым грузом только что раскрытых тайн. Но её учёный ум, привыкший переключаться с одной задачи на другую, уже начал автоматически анализировать окружение: структуру почвы, возраст деревьев, направление тропинок.

Оранжерея предстала перед ними как призрак былой роскоши – длинное стеклянное здание с облупившейся зелёной краской на рамах. Несколько стёкол были разбиты, другие покрыты толстым слоем пыли и зелёных водорослей. Дверь, массивная, дубовая, висела на одной петле.

– Здесь, – тихо сказал Воронцов, указывая на порог. На влажной, тёмной земле у входа отпечатался смутный след подошвы – нечёткий, но явно более крупный и грубый, чем мог бы оставить садовник в лёгкой обуви. И рядом – тот же тип глинистой почвы, что и в кабинете.

Он осторожно отодвинул скрипящую дверь. Внутри пахло сыростью, прелью и сладковатым запахом гниющих растений. Солнечный свет, пробиваясь сквозь грязные стёкла, рисовал в воздухе мутные столбы, в которых кружилась пыль. Горшки с засохшими пальмами и олеандрами стояли в беспорядке, дорожки заросли мхом.

Воронцов двинулся внутрь, его взгляд выхватывал детали: сломанную грабли в углу, свежий скол на каменной скамье, будто от удара чем-то тяжёлым. Он шёл медленно, методично, пока не дошёл до дальнего конца, где когда-то, судя по остаткам труб, была котельная для обогрева.

И тут его внимание привлекло окно. Одно из стёкол в нижней раме было не просто разбито, а аккуратно вынуто – осколки лежали снаружи, на земле. И на внутреннем подоконнике, в слое пыли, кто-то провёл пальцем или каким-то тонким предметом.

Это были не буквы. Это были символы. Несколько странных, угловатых значков, начертанных в ряд. Что-то среднее между рунами, арабской вязью и условными обозначениями на старых картах. Они были едва видны, но для глаза Воронцова, тренированного замечать неочевидное, они кричали о преднамеренности.

Он не тронул их, лишь подозвал Елизавету жестом.

– Графиня, взгляните. Это что-то вам знакомо?

Елизавета подошла, наклонилась. Сначала она нахмурилась, не понимая. Затем её глаза расширились. Она забыла про сырость, про опасность. Перед ней была головоломка, историческая загадка, и её ум мгновенно переключился в режим дешифровки.

– Это… это не просто каракули, – прошептала она. – Это шифр. Очень старый.

Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с надписью, не касаясь её.

– Видите эти углы, эти точки? Это похоже на одну из тайнописей, которые использовали в канцеляриях удельных князей, особенно тех, что имели связи с Западом. Такие шифры часто строились на замене букв кириллицы условными знаками по ключу, известному только отправителю и получателю.

Она замолчала, вглядываясь. Пальцем в воздухе она стала обводить контуры символов, шепча про себя:

– Если предположить, что это простая замена… этот знак, похожий на трезубец, мог бы быть буквой «Р» или «П»… а этот, с петлёй, – возможно, «С» или «О»…

Воронцов наблюдал за ней, и в его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло неподдельное уважение. Он был мастером чтения людей и следов, но этот язык прошлого был для него закрытой книгой. А она открывала её на лету.

– Но здесь слишком мало символов для слова, – продолжала она, уже громче, увлечённо. – Всего пять. Скорее всего, это не слово, а указание. Может быть, инициалы. Или… обозначение места.

Она вдруг встала и отошла на шаг, чтобы взглянуть на надпись под другим углом.

– Подождите. Если это не кириллица… а, скажем, упрощённые глаголические знаки… Тогда… – её лицо озарилось догадкой. – Тогда это может читаться не как буквы, а как цифры. В некоторых системах тайнописи знаки обозначали не звуки, а порядковые номера. Номера страниц, например. Или… шаги.

Она повернулась к Воронцову, её глаза горели.

– Что, если это не сообщение, оставленное для кого-то? Что, если это… памятка? Для самого себя? Человек, который спрятал манускрипт (или собирался это сделать), мог торопиться. Он знал, где тайник, но боялся забыть точное место. И он набросал себе шифр-напоминание прямо здесь, на подоконнике, в укромном месте, куда редко кто заглядывает. А потом… потом ему пришлось уйти, не убрав следов.

Воронцов медленно кивнул. Гипотеза была логичной.

– Значит, он вернётся, – тихо сказал он. – Чтобы стереть это или чтобы воспользоваться подсказкой. А пока… эти символы – наш ключ. Вы можете попробовать их расшифровать полностью?

– Мне нужны книги, – ответила Елизавета без колебаний. – В библиотеке отца есть трактаты по палеографии и криптографии. И… чистый лист бумаги с углём. Я могу сделать прорисовку.

Воронцов достал свою записную книжку и карандаш. Аккуратно, не дыша, чтобы не сдуть пыль, он перенёс контуры пяти символов на бумагу. Значки выглядели ещё более загадочно в чётких линиях графита.

– Хорошо, – сказал он, закрывая книжку. – Теперь у нас есть два пути. Первый – ваша расшифровка. Второй – найти садовника, о котором говорила записка. Эти символы могут быть связаны с ним. Или… – он обвёл взглядом полуразрушенную оранжерею, – они могут указывать на что-то здесь.

Он подошёл к месту, где лежали осколки стекла, и выглянул наружу. Прямо за окном, в гуще разросшегося кустарника, виднелся старый, полуразвалившийся колодец, обложенный камнем. Крышки на нём не было.

– Колодец, – произнёс Воронцов задумчиво. – Классическое тайное место. Но слишком очевидное.

Елизавета подошла к нему, глядя на колодец. В её голове уже складывались обрывки: символы, колодец, глина, грубая ткань, Кузьмин…

– А что, если это не указание на место, а указание на человека? – вдруг сказала она. – Пять символов… пять букв в имени? «К-У-З-Ь-М-А» – шесть. «С-Т-Е-П-А-Н» – шесть. «Р-Ж-Е-В-С-К-ИЙ» – семь… Нет, не сходится.

– Не торопитесь, графиня, – мягко остановил её Воронцов. – Шифр – это стена. Лобовой штурм редко срабатывает. Нужно найти слабое место. А пока… – он окинул взглядом оранжерею, – здесь нам больше нечего делать. Но мы теперь знаем, что вор не просто действовал наугад. У него был план. И, возможно, он оставил для себя карту. Карту, которую теперь держим в руках мы.

Он протянул ей записную книжку с прорисовкой.

– Ваша очередь, графиня. Расшифруйте её. А я пока найду того садовника.

Они вышли из сырого полумрака оранжереи на солнечный свет, но ощущение тайны не рассеялось. Оно сгустилось вокруг этих пяти загадочных символов, начертанных в пыли. Они были молчаливыми свидетелями, и теперь Елизавете предстояло заставить их заговорить. Между ней и Воронцовым установилось новое, прочное понимание: он читает следы на земле, она – следы на бумаге и в истории. Вместе они составляли идеальный инструмент для расследования. И следующий шаг должен был привести их либо к садовнику, знавшему старые секреты усадьбы, либо прямо к логову вора.

Глава 8. Визит в библиотеку

Возвращаясь в дом, они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Пять символов жгли воображение Елизаветы, выстраиваясь в голове в причудливые комбинации. Воронцов же обдумывал тактику: как найти старого садовника, не спугнув его, и как проверить связь между Кузьминым и Ржевским.

В холле их встретила Анна Петрова. Увидев их, она сделала робкий шаг вперёд.

– Барин, графиня… насчёт садовника. Старый Федосей. Он… он сегодня не приходил. Обычно к восьми он уже в огороде, а сейчас почти полдень. Дворецкий посылал мальчика в его избушку на краю парка – нет никого.

Воронцов и Елизавета переглянулись. Совпадение? После записки «Спроси у садовника» садовник бесследно исчезает?

– Когда его видели в последний раз? – спросил Воронцов.

– Вчера вечером, перед балом. Он принёс букет роз для гостиных. Ушёл, как всегда, с заходом солнца.

– Его избушка далеко?

– Минут двадцать ходьбы через парк, у самой границы с лесом.

Воронцов кивнул, мысленно добавляя этот пункт в список. Пока что садовник выглядел не свидетелем, а ещё одной жертвой или, что хуже, соучастником, который решил скрыться.

– Спасибо, Анна. Если появится – сразу ко мне.

Они поднялись на второй этаж, где располагалась библиотека графа – не тот кабинет с похищенным манускриптом, а просторная, светлая комната с галереей, опоясывающей стены до самого потолка. Воздух здесь пах старым деревом, кожей и знанием. Для Елизаветы это была родная стихия. Она сразу направилась к определённому шкафу.

– Трактаты по криптографии и палеографии здесь, – сказала она, указывая на полку у окна. – А книги по генеалогии и истории Руси – вон там, в углу. Отец собирал их много лет.

Воронцов, оставив её расшифровывать символы, решил заняться другим направлением. Если манускрипт говорил о «затерянной ветви», то, возможно, в библиотеке сохранились какие-то намёки, заметки графа, которые могли бы пролить свет на мотивы преступления. Он подошёл к генеалогическому шкафу.

Книги стояли плотно, некоторые в роскошных переплётах с золотым тиснением, другие – скромные, потрёпанные тома. Он начал с самых старых, аккуратно вынимая их и пролистывая. Большинство текстов были на церковнославянском или латыни, но Воронцов, обладая феноменальной памятью и логикой, улавливал суть по именам, датам, повторяющимся терминам.

Елизавета тем временем разложила на большом дубовом столе лист бумаги, свою прорисовку символов и несколько справочников. Она погрузилась в работу, её лицо стало сосредоточенным, почти отрешённым. Пальцы быстро листали страницы, сравнивая знаки с таблицами.

Прошло около часа. Тишину нарушал только шелест страниц и скрип перьев. Воронцов уже просмотрел несколько фолиантов, не найдя ничего, кроме сухих перечислений родов и браков. Он взял очередной том – «Родословные росписи дворянских фамилий Северо-Западного края», издание 1860-х годов. Книга была тяжёлой, в кожаном переплёте с потёртыми уголками.

Он открыл её примерно на середине. И тут его внимание привлекла не сама печатная страница, а вклеенный между листами тонкий листок бумаги, пожелтевший от времени. Это была рукописная заметка, сделанная чётким, но нервным почерком – почерком графа Александра в молодости.

Воронцов осторожно развернул листок. Заметка была короткой:

«Из беседы с о. Игнатием (Рига, 1871). Упоминал легенду о «каменных князьях» – потомках Рюрика, ушедших в Ливонию после усобиц. Говорил о некоем «Кодексе Видемана» как об источнике. Считает ветвь угасшей в муж. колене в XV в., но допускает смешение с местной знатью. Возможная связь с родом фон Унгерн? Требует проверки. Особ. интересно: упоминание «хранителей» – тайного общества, следящего за потомками. Миф или реальность?»

Слова «хранители» и «тайное общество» были подчёркнуты дважды. Ниже, другим цветом чернил, было приписано уже более поздней рукой, более дрожащей: «Встреча с агентом в Ревеле, 1883. Предупреждение. Молчать. Опасно.»

Воронцов замер. Его ум, привыкший видеть закономерности, мгновенно соединил факты. Манускрипт – не просто исторический документ. Он – часть некой живой, возможно, до сих пор существующей тайны. И есть люди («хранители» или другие), которые следят за этой тайной и готовы действовать, чтобы её защитить… или использовать.

В этот момент Елизавета вскрикнула – не от страха, а от внезапного озарения.

– Господин Воронцов! Я… кажется, поняла!

Он подошёл к столу. Её глаза горели, щёки раскраснелись от волнения. Перед ней лежали исписанные листы с таблицами и набросками.

– Это не буквы и не цифры в обычном смысле, – торопливо объясняла она. – Это указатель. Комбинация из двух систем. Три первых символа – это упрощённые глаголические знаки для чисел: вот этот – «пять», этот – «сто», этот – «десять». Вместе это может читаться как «пятьсот десять» или, если это порядковые номера, «пятый, сотый, десятый».

– А два последних? – спросил Воронцов, всматриваясь в её наброски.

– Вот это самое интересное. Эти два знака – не из глаголицы. Они из совсем другой, более редкой системы, которую использовали в дипломатической переписке с Ливонией. Они обозначают не число, а место. Один знак – «под», «ниже». Другой… – она замялась, – другой очень похож на символ, обозначающий «водный источник» или «колодец» на старинных планах.

Она подняла на него взгляд, полный торжествующего понимания.

– «Пятый, сотый, десятый под колодцем». Или «510 под колодцем». Это не имя. Это координаты. Указание на тайник!

Воронцов ощутил холодный укол адреналина. Расшифровка совпадала с его собственными подозрениями о колодце в оранжерее. Но «пятый, сотый, десятый»… что это?

– Номера шагов? – предположил он.

– Возможно. Или… номера чего-то, что можно сосчитать. Кирпичи в кладке? Кольца на верёвке? – Елизавета вскочила. – Надо проверить тот колодец!

– Подождите, – остановил её Воронцов. Он показал ей найденную записку. – Сначала прочтите это.

Елизавета взяла листок. По мере чтения кровь отливала от её лица. Когда она дошла до слов «Молчать. Опасно», её рука дрогнула.

– «Хранители»… Отец никогда не говорил… – прошептала она. – Но это объясняет его страх. Он боялся не просто огласки. Он боялся их.

– И это даёт нам ещё одного потенциального подозреваемого, – холодно констатировал Воронцов. – Или, скорее, целую группу. Человек, укравший манускрипт, мог действовать не из личной выгоды, а по приказу. Чтобы скрыть правду навсегда. Или чтобы использовать её в своих целях.

Тревожные мысли витали в воздухе библиотеки, густея, как туман. Дело усложнялось с каждой минутой. Это была уже не просто кража из-за денег или амбиций. Это была игра с тёмными силами истории, с тайными обществами, с чем-то гораздо более древним и опасным, чем завистливый родственник.

– Что будем делать? – спросила Елизавета, и в её голосе впервые зазвучала неуверенность.

– Мы проверим колодец, – твёрдо сказал Воронцов, складывая записку и убирая её. – Но не сейчас, не средь бела дня. И не в одиночку. Сначала нам нужно понять, где садовник. И поговорить с вашим отцом. По-настоящему поговорить. Ему пора перестать молчать. Потому что, – он посмотрел ей прямо в глаза, – если существуют эти «хранители», и если они уже здесь, то опасность грозит не только манускрипту. Она грозит всем вам.